Глава 23 Резать к чертовой матери

«Дни тянулись чередой, одинаковые, один за другим».

Так обычно пишут в книгах, у Куприна какого-нибудь там, или у Бунина, наверное. У нас дни, одинаковые по большей части, летели, как очередь из «Максима», один за другим, даря кому победу, кому — смерть. Иногда и в «мою смену». Но это — работа военных хирургов, тут по-другому никогда не было, со времён Амбруаза Паре, Гиппократа или древних египетских жрецов, и никогда не будет. И я в этом был совершенно точно уверен, потому что мне было с чем сравнивать, хоть прошлая жизнь с её чередой командировок по «горячим точкам» и казалась сейчас всё чаще каким-то невероятным сном. Ну не могло же такого быть, чтобы потомки людей, раздавивших фашистскую гадину в её змеином логове, снова бились у своих границ с нацистами? Да ещё так, чтобы с той, с вражьей стороны стояли братья и дядья, стреляя, бомбя и посылая чужие дроны на своих, на славян! Или могло?

В школе учились и преподавали русские, белорусы, евреи, украинцы, татары, казахи, молдаване, узбеки, таджики, грузины, армяне, осетины, дагестанцы и другие народы Советского Союза. Делая вместе одно дело. Да, и ещё три англичанина.

Пару мужчин, отчаянно мёрзших в красивых, но на другую погоду рассчитанных пальто, привёл Смит в сопровождении Саши Царёва и Афанасия Сергеевича Блинова. Меня эта международная шпионская делегация застала на крыльце школы, где я занимался вообще не своим делом.

— Да где ж я вам столько дров-то достану, товарищ⁈ — орал мужик в тулупе, низкорослый и рябой.

— Я не понял, кто отвечает за снабжение школы дровами, ты или я? — удивился я, чувствуя, что начинаю понимать, с какого чёрта этот короткий затеял дурацкий разговор.

— Я отвечаю! — выпятил он грудь и куцую бородёнку задрал.

— Так схрена ли ты тогда у меня спрашиваешь, где ты, ответственный мой, будешь брать дрова?

— Так приказы же один за другим! Этот, как его, периритет! Наипервейший! — он чуть запнулся на важном, но явно незнакомом слове.

— Ну, хоть не перитонит… У кого первейший приоритет? — уточнил я.

— А у самолётного заводу! — хитровато сощурившись, объяснил он. — Вчерашняя распоряжения пришла — всё, до последней дровины, им на Безымянку свезти!

— Но?.. — забегавшие глазки этого мелкого давали понять, что я не ошибся.

— Ну… есть у меня пара подвод, для семьи своей оставил, для родни. Осинка да берёзка, полешко к полешку, не дрова, а шик-мадера! — начал он то, для чего меня и вызвал.

— Погоди, Коль, — остановил я Чарного, который набрал в грудь столько воздуху, что на нём тулуп, накинутый поверх шинели, аж скрипнул. — Продолжай… товарищ.

— Ну я и говорю, две подводы первосортных дров! И их же можно это… ну… сменять?

— А на шо? — удивив себя самого, с простоватой хитрецой, его же копируя, спросил я, продолжая левой рукой загораживать путь санитарному казаку, который беседу готов был пресечь на корню. Вместе с одним из собеседников.

— Спирт! — выдохнул, аж прижмурившись, дровяной деляга.

— Ну? И сколь? — продолжал я сдерживать и себя, и Колю. Видя, как через проходную входили англичане в сопровождении чекистов. И как ускорился, будто чуя что-то, Саша в нашу сторону.

— Вядро! — выдал мелкий.

— Иди ты!

— Ну, полвядра, — тут же начал он торг.

— Товарищ старший лейтенант государственной безопасности! — совсем другим тоном заговорил я, переводя глаза на подошедшего Царёва, под которым, кажется, даже снег из вежливости не скрипел.

Приземистый в тулупе тут же стал ещё меньше ростом, едва не упал, дёрнувшись, как от выстрела, оборачиваясь рывком.

— Ответственный за поставку дров товарищ, вот этот, выявил нехватку на складах. Но, как лицо ответственное, предложил лично отправиться за реку и доставить, заготовив своими силами, десять кубометров сухостоя для нужд советской школы военных хирургов. Я это рвение категорически одобряю, —предельно серьёзно завершил мысль я.

— За какую речку? — только и уточнил Царёв, даже не глянув на мелкого.

— Да мне похрену, — дёрнул я плечом. — Не найдёт за Волгой, пусть едет за Каму, за Иртыш, за Енисей. Да хоть за Лену с, мать её, Индигиркой! Я не нахожу в себе сил препятствовать пролетарскому рвению!

— Тогда я тоже не стану. Хотя мог бы, — холодные глаза чекиста упёрлись между бровей дрожавшего мужичонки, как дула Маузеров.

— Так что вали… вали сухостой, товарищ! И вези мне десять кубов. Не позднее послезавтра. И помни — если у меня начнут замерзать раненые, я дрова найду сам. А потом найду тебя, я или, вон, товарищ старший лейтенант. А потом…

Куцая борода ходила ходуном, и выглядел он очень похоже, будто и впрямь хапанул на морозе стакан спиртику, а затем опрометчиво открыл рот и глубоко вдохнул.

— А потом тебя никто не найдёт, да и искать не станет. Кру-гом! Бегом марш!

Пригнувшись от моего командного рыка, шарахнувшись от не пошевелившегося Царёва, мелкий посеменил, согнувшись и оскальзываясь на утоптанном снегу, в сторону проходной. Кивая и кланяясь на ходу Блинову и англичанам, которые разговора не слышали, кроме команды «Бегом!», и смотрели на всю эту сцену с явными удивлением и опаской.

— Вот же сука какая, — проводил негромким напутственным словом семенившего прочь Коля.

— Несознательный, ага, — кивнул я, наклонив шею поочерёдно влево и вправо до хруста, хоть и мешал поднятый воротник. — Смит нашёл врачей, Саш?

— Ну, — кивнул тот, подходя ближе и здороваясь с нами за руку. — Утром только прибыли. Баулы с ними, вроде как с вашими медицинскими штуками, книжки какие-то. А этот чего тут?

Он мотнул головой за спину.

— Хотел спиртиком разжиться, сменять на дровишки, — поморщился я. — У нас же много, нам же не жалко. Гнида, мать его…

— Мы проведём беседу с гражданином Горбатюком, — «служебным» голосом произнёс Царёв. А я аж вздрогнул.

— Ты гляди, Коль, какие бывают люди разные, а? Фамилии одинаковые, а люди — грех и сравнивать даже. Добрая память Степану Марковичу…

Блинов, подойдя и глянув на наши закаменевшие лица, покосился на старшего лейтенанта. Тот только кивнул, давая понять, что у него всё под контролем.

— Здравствуйте, товарищи! — помотав головой, опомнился я. — Прошу проходить в тепло, погоды нынче не балуют.

— Я думал, вы шутили про то, что спирт замёрз, — заметно озябшим голосом проговорил Смит. — А вчера вечером видел, как птица упала на землю, замёрзнув на лету.Анбиливэбл … невероятное что-то — эти ваши русские морозы.

— Это ещё что, — легко отмахнулся я. — Да что ж за день такой сегодня, Коль — у всех один спирт на уме…

Эти оказались самыми настоящими хирургами, причём один был военным и знал русский, а второй больше был похож на учёного, и говорил только на родном.

Первый, повыше ростом и помоложе, лет сорока, рыжий и бледный, даже в тепле, зайдя с улицы, не ставший румянее, представился майором Персивалем Фёстом, военным специалистом-хирургом полевого хирургического подразделения Королевского военно-медицинского корпуса. Он, с его слов, работал на пляжах Бельгии и Франции, где-то под Дюнкерком. Судя по лицу его, ставшему жёстким при этих воспоминаниях, там пришлось паршиво.

— Минно-взрывные, ожоги, краш-синдром? — спросил я, нахмурившись. Не обратив внимания на то, как дрогнула бровь Коли, который этого названия синдрома длительного сдавливания, такого опасного и такого частого среди ранений после авианалётов, не знал. Его, названия этого, вообще, может, пока и не было.

— Да, сэр, — кивнул высокий Фёст, и на лице его промелькнул первый интерес.

Второй, возрастом за пятьдесят, по плечо мне ростом, но крепкий, хоть и сухощавый, был отрекомендован, как старший специалист-исследователь при штабе медслужбы Королевского военно-медицинского корпуса, майор Роберт Уэлсо.

Я закашлялся, потому что вспомнил тот сериал, где персонажи походили на этих двоих просто до невозможности: высокий рыжий циник, зав отделением, и флегматичный, но очень грамотный главврач. Как же он там назывался, тот сериал…

— Какие предпочтения по специализациям? — уточнил я.

Мы сидели в ординаторской, грея руки о кружки с чаем. Британцы одинаково неумело скрыли презрение, попробовав отвар сушёной моркови с мятой и смородиновым листом. Да ещё и без молока. Наши же пили за милую душу и сделали вид, что гримас островитян не заметили.

— Я лучше в травматологии, огнестрельных и осколочных ранениях конечностей, чуть хуже вабдоминал сёрждери … хирургия брюшной полости, — ответил Фёст.

— Хорошо, Персиваль, — кивнул я, отмечая в блокноте то, что было и так ясно, и то, в чём он признался, удивив честностью. Которую, правда, всё равно надо было проверять. — Что по доктору Уэлсо?

— Зовите меня Пэрри, Иван, — разрешил один майор Королевского военно-медицинского корпуса и перевёл вопрос второму.

—Донт гив э фак , — спокойно отозвался тот, и я не удержался, фыркнув прямо в кружку, облившись аж по самые брови.

И впрямь клиника какая-то начиналась в школе вместе с этими двумя. Энергичный, умелый и жёсткий Пэрри Фёст, спокойный и мудрый старый матерщинник Боб Уэлсо… Как потом оказалось, это была одна из его любимых поговорок: «Уэлл, соу — хорошо, итак».

На меня смотрели все — Боб с интересом, Пэрри с удивлением, Коля с привычной хмурой настороженностью, протягивая марлевую салфетку, что всегда и всем медикам заменяли носовые платки. Блинов и Царёв — без выражения, служебно.

— Роберт говорит, что не отдаёт предпочтения какой-то конкретной специализации, — очень по-британски корректно перевёл Фёст исходное, звучавшее в оригинале, как «да насрать». Это в лучшем случае.

— Но, возможно, у него есть какие-то… приоритетные направления, — на ум пришёл давешний дровяной жулик с его дурацким словом «периритеты», и я снова улыбнулся.

—Уэлл, соу … — чуть помолчав, ответил Роберт, почесав щёку и опустив уголки рта, как Де Ниро.

Он профессионально изучал противошоковые мероприятия, методы гемотрансфузии в полевых условиях и хирургические инфекции. И имел с собой в багаже неплохой микроскоп с приличным набором реагентов, включая довольно редкие, если я правильно помнил все эти бесконечные и одинаковые жалобы Зайцева на нехватку химикатов. Оставалось понять, как сложить из этих английских букв слово «счастье»…

— Отлично, коллеги. У нас через четверть часа, — я посмотрел на часы, подарок Березина, — плановая, как раз абдоминальная, и инфицированная. Буду рад видеть вас в операционной.

— Мы будем, Иван, сэр, — кивнул по-военному Фёст.

— Хо-ро-шоу, Айван, — прикрыл глаза и Роберт, когда ему перевели.

— У нас не принято говорить «сэр», Пэрри. И переведите мистеру Уэлсо, что если ему слишком трудно пока произносить «Иван», пусть зовёт меня по фамилии. Это несложно — «у Ника внутри капуста,Ник — коул — ин », — сказал я.

Теперь одинаково вытаращились на меня все, кроме Блинова, тот как-то удержался. Но я сделал вид, что ничего не заметил. Не зря же на следующий день после той памятной бани, послал верного Колю в библиотеку за русско-английским разговорником? Ну, про «фак» там, положим, ничего, скорее всего, не было, но капуста-то должна была упоминаться?

— Больной — мужчина, 24 года, доставлен с картиной острого живота. Диагноз врача военно-санитарного поезда: острый флегмонозный аппендицит, местный отграниченный перитонит. Есть возможность того, что мы опоздаем и перитонит разольётся, — говорил я спокойно, пока мы все трое мылись в предоперационной.

Царёв и Блинов, в халатах и шапочках смотревшиеся мягко говоря неожиданно, уже прошли в операционную, я знал, что Окся или Катя покажут им, куда встать, чтобы не мешать работе.

Англичане кивали одинаково, но с небольшой паузой, за время которой Фёст переводил вводные Уэлсо. Ни сомнения, ни тревоги на их лицах не было — они совершенно точно понимали, о чём шла речь, и наверняка продумывали сейчас ход будущей операции.

Оксана обработала поле спиртом и йодом, обложила салфетками. Катя поддерживала маску с эфирным наркозом. Фёст по моему жесту встал напротив, Роберт отшагнул к стене, оказавшись между двух чекистов, стоявших, как мраморные атланты.

— Разрез по Волковичу-Дьяконову, — проговориля, ведя скальпелем косую линию в правой подвздошной области. — Рассекаем кожу, подкожную клетчатку, апоневроз. Пэрри, тупфер.

Тот мгновенно подал требуемый марлевый шарик. Я раздвинул мышцы, вскрыл брюшину. В рану пошёл мутный серозно-фибринозный экссудат, но гноя не было. Повезло, успели, то самое «не успевшее разлиться» состояние, когда воспалительный процесс ещё отграничен сальником и петлями кишки.

— Видите, джентльмены? — я указал на сальник в фибриновом налёте. — Последний рубеж на пути гнойной заразы, тонкая грань между здоровыми и поряжёнными тканями. Всё, как в жизни. И наша задача — не дать заразе прорваться дальше.

Я захватил купол слепой кишки, вывел его в рану, обнажая аппендикс, значительно утолщённый, напряжённый, с участком некроза у верхушки.

— Надо же, за всю этудэмнд … проклятую войну я впервые оперирую обычный аппендицит, — заметил Фёст.

— Держите купол, Пэрри, — велел я. — Салфеткой, осторожно, не двигайте резко и не тяните сильно.

Фёст взял сложенную марлю, но, видимо, по военной привычке, слишком быстро и жёстко. Слепая кишка на моих глазах натянулась, брыжейка отростка шевельнулась следом, не давая мне наложить зажим.

— Легче! — только и успел повысить голос я, но Пэрри уже брал зажим, чтобы ухватить брыжейку.

Захватывая участок стенки слепой кишки рядом с основанием отростка. Решали считанные миллиметры, ещё чуть правее — и он бы проткнул кишку или оторвал брыжейку, вызвав кровотечение в зоне воспаления.

Уэлсо, до того молча стоявший у стены, сделал два быстрых шага вперёд, молча перехватывая зажим из руки Фёста, отводя его бранши в сторону. В нужную сторону.

—Нот соу фаст, пэл , — спокойно произнёс он. —Хэйст мэйкс уэйст *.

*Not so fast, pal. Haste makes waste — Не так быстро, приятель. Поспешишь — людей насмешишь (англ.).

Взяв другой зажим, Роберт аккуратно, бережно наложил его на брыжейку отростка, ближе к основанию, и передал мне.

—Вэри гуд , Роберт, — проговорил я, не поднимая глаз. Потому что проделано это было и впрямь очень хорошо. И очень вовремя.

Перевязав брыжейку кетгутом, отсек отросток, на культю — кисетный шов, всё, как в институте или на практике после него.

— Промываем, — велел Оксане.

—Уот зе хэл из зыс шит ? — с интересом уточнил старый матерщинник, глядя на то, как в рану сперва пошёл тёплый ацидофилин, а потом зафыркали резиновые груши отсосов.

— Это молочнокислая культура, ацидофилин, — пояснил я, давая собравшемуся снова Пэрри время на перевод. — Он подавляет гнилостную флору и значительно стимулирует местный иммунитет.

Оксана подсушила рану салфетками, я заводил в правую подвздошную область резиновый выпускник.

— Пенициллин, 20 тысяч единиц внутримышечно.

То, с какими вытянувшимися лицами на меня смотрели оба англичанина громким островным матом говорило: такого препарата и в такой дозировке они ожидали где угодно, кроме советского города Куйбышев в январе сорок второго.

— Ушиваем, — не глядя на них и на напрягшихся, хоть и не очень заметно, чекистов, велел я. — Пэрри, послойно. Справитесь?

Фёст взял иглодержатель, начав медленно, аккуратно. Глаза Уэлсо улыбались над маской, но руки он держал, чуть согнув в локтях, явно будучи готовым в любой миг прийти земляку на помощь.

После операции Пэрри долго, очень долго мыл руки.

— Всё в порядке? — спросил я, ожидая его у двери, рядом с довольным, как начищенный пятак, Робертом. Или начищенный шиллинг? Это вообще монета или купюра — шиллинг?

— Я думал, что помогаю, — пробурчал Фёст, не оборачиваясь. — А сам чуть не прикончил того парня.

— Вы помогали, — ответил я, — И помогли. Шов наложен идеально. И, благодаря вам, Роберт, нам не пришлось бороться с каловым перитонитом. Я искренне признателен вам за помощь, джентльмены.

—Невермайнд* , — самодовольно буркнул Уэлсо. И с видимым старанием продолжил, — И-ван.

И добавил ещё что-то довольно быстро.

*Nevermind — Не за что (англ.).

— Роберт говорит, что очень многое в вашей стране его удивляет. То, что инфицированные раны промывают йогуртом. То, что молодые парни, мальчишки, оперируют, как он сам вряд ли смог бы. Но сильнее всего то, что эти парни готовы учить этому. И он… категорически против всего этого шпионского дерьма вокруг, — последнюю фразу Уэлсо он, если я правильно расслышал, очень сильно сгладил.

— Мы, врачи, обязаны быть вышеол зат шит … эммм… выше этого, — так и не нашёл слов Пэрри.

— Я рад, что мы все здесь понимаем это, — очень серьёзно сказал я, посмотрев поочерёдно в глаза каждому из англичан.

И не заметил там игры или сомнений. Они и впрямь оба это понимали.