Глава 14 · Берег правый

Колонна встала, будто на стену налетев. Наш фальшивый фельджандарм, едва не слетевший с брони при торможении, оправил форму и пошёл, чеканя шаг, прямо к самым опасным из возможных врагов, встреча с которыми обещала смерть с крайне высокой вероятностью. Говоря по-нашему, по-врачебному, эти были травмами, несовместимыми с жизнью. И по тому, как шагал Саня, было ясно, что он это отлично понимал: слишком уж прямая спина, неожиданно резкие, угловатые будто движение. Ничего общего с недавними разговорами, спорами и руганью с тыловиками и снабженцами. Но и эти, с шевронами СС, на крыс не походили совершенно.

Таких я никогда не видел, ни в кино, где фашистов играли актёры с чересчур зверскими физиономиями, ни в жизни. В моём времени эсэсовцы были уже дряхлыми стариками, доживавшими свой век, с дрожащими руками и потухшими глазами. В которых нет-нет, да и проскальзывало давнее прошлое. Эти были молоды, сильны и уверены в своих силе и несокрушимости. Своих и всего третьего Рейха.

Дорогу они блокировали грамотно, без единого лишнего движения. По двое вдоль кюветов с обеих сторон от колонны, в каждой «двойке» один с карабином, второй с автоматом. На прицел нас не взяли, но от того, чтобы им вскинуть стволы и выстрелить, вряд ли отделяло больше четверти секунды. Один, тоже с автоматом, остался у машин, направив ствол на Саню. Ремень через плечо у него натянулся, как и мои нервы. Как и нервы любого из нашего отряда, который, сбившийся неосознанно в кучу вокруг телег, был больше похож на стадо, наверное. Но я видел, что даже девушки из Перегоновки вставали так, чтобы не мешать стрелять бойцам Горбатюка. И заслоняя собой раненых на телегах.

Старший и ещё двое шагнули к нашей колонне. Неторопливо, уверенно, с обманчивой расслабленностью на ледяных арийских лицах. Только водянисто-голубые холодные глаза каждого из них скользили, оценивая дистанцию, количество и расположение стволов, ощупывая фигуры гражданских. Не на предмет плотского интереса, а выискивая прямые линии в очертаниях одежды, под которой могло скрываться оружие. Профессионалы. Палачи и убийцы, но подготовленные очень хорошо.

Главный остановился в паре шагов от вытянувшегося Сани. Я пытался вспомнить, откуда могли здесь взяться эти звери? Они же, кажется, только в охране концлагерей служили, или не только? Знаний конкретики и истории Великой Отечественной снова не хватало. Откуда-то из звеневшей головы выпало слово: гауптштурмфюрер — три «кубика» и две сдвоенных полоски на петлице. Видимо, санинструктора Ваню Николина успели обучить различать звания противника. И сейчас эти знания говорили о том, что мы столкнулись не только с самым опасным подразделением, но и с самым старшим офицером из всех, виденных до сих пор.

Он что-то сказал, кивнув в сторону колонны. Саня ответил чётко, обозначив завершение доклада коротким кивком. Немец покачал головой и указал пальцем ему куда-то в грудь. Точнее — в нашивки на кителе.

Я не слышал слов, но понял всё по жестам: то ли расположение, то ли вид знаков различия насторожил волчару. Саня отвечал, указывая то в свою форму, то на Ганомаг, то в небо, отмечая, наверное, перемещение воздушного транспорта. Перебои со снабжением, быстрый темп наступления — чёрт знает, на что ещё ссылался красноармеец, пытаясь провести старого убийцу. Или хотя бы выторговать нам несколько дополнительных секунд жизни. Немец слушал с каменным лицом, иногда кивая. Но он не верил, и я это чувствовал всей кожей.

Тот, что стоял справа от гауптштурмфюрера, вдруг отделился и шагнул в сторону наших телег, к стоявшей в первом ряду Марусе. Память определила зачем-то звание: унтерштурмфюрер. Из-под сбитого на сторону платка у медсестры выбивалась светлая, почти белая, хоть и запылённая, прядь волос. Огромные заплаканные и испуганные голубые глаза смотрели на медленно шедшего к ней фашиста с ужасом. Он приблизился, протянул руку и взял её за подбородок, поворачивая голову из стороны в сторону, будто кобылу на базаре осматривал. Губы Маруси прыгали, ноги тряслись хуже, чем мои руки, и стояла она до сих пор только от того, что вцепилась белыми пальцами в борт телеги. Откуда такими же перепуганными глазами смотрела на свою и Марусину смерть Света Горелик, белая настолько, что губы на лице сливались с кожей.

Я видел, как двинулся стоявший рядом Пал Палыч, как дёргалась жилка на виске Загорского, но тот оцепенел настолько, что даже потереть её не решался. Хотя, любое резкое движение каждого из нас наверняка могло бы стать последним. Писк в голове будто усилился, словно сверло сумасшедшего стоматолога провалилось в канал зуба и теперь визжало прямо в черепе, вгрызаясь в затылок. А потом навалилась тишина, в которой отчётливо слышался грохот моего пульса. И спокойная немецкая речь, которую память с пятого на десятое, но понимала.

— Санитарный конвой?

— Так точно, герр гауптштурмфюрер!

В голосе немца не было ничего, ни сомнения, ни иронии. Ни даже намёка надежды на то, что жить нам осталось ещё хоть сколько-нибудь. И это понимание близкой смерти, против которой не помогут ни знания, ни навыки, никакие лекарства, предсказуемо разозлило. Врачи считают смерть личным врагом, вечным и непобедимым противником, но понимание того, что она всё равно возьмёт верх, не мешает им изо дня в день вставать к столу, садиться в «скорую», входить в кабинет. Победит. Но не сейчас. Не в мою смену.

Рука вытянула из нагрудного кармана тот самый листок из блокнота покойного Фрица, на котором криво, дрожащей рукой было написано: «Typhus». Тиф. И нарисован череп с костями, слабо похожий на тот, что был на фуражках фашистов, но вполне узнаваемый. Главным было то, что внизу стоял штамп: оттиск с тремя строчками готических букв: имя, фамилия, звание и номер полевой почты. Это был документ, а документ — это порядок, которому немцы всегда придавали значение. Орднунг, мать его. И это был наш шанс, неверный, призрачный, сумасшедший, как и весь этот поход по вражьим тылам. Который было бы невероятно обидно прервать здесь и сейчас, на берегу Днепра, за которым наши.

Я толкнул локтём Загорского и показал ему листок. Брови его взлетели, а жилка на виске унялась, как по волшебству. Из-за спины заглядывала Оксана. Но военфельдшер и военврач смотрели не на листочек с черепом и костями, а на мои пальцы, державшие его твёрдо. Не дрожа. Жаль, уверенности в том, что голос не подведёт, не было, а тренироваться сейчас было вообще не ко времени и не к месту. Поэтому я указал Петру Семёновичу глазами на Санину спину и немца за ней, а, повернувшись чуть к Оксане, закатил глаза и сжал себе горло, будто при удушье.

— Бевег дих нихт! — резанул по ушам окрик справа, и ствол автоматчика уставился точно на меня. Запрет на движение я тоже понял. И только сейчас порадовался тому, что слух вернулся так вовремя.

— Хер официр! Гефар! Тифус! — звенящим голосом выкрикнул Загорский, выходя из строя. Делая вид, что на дула карабинов и автоматов не смотрел вовсе. Дошёл до Сани, по-деревянному переставляя ноги, и протянул ему листок. Тот едва пробежал глазами и тут же передал немцу.

В это время Оксана, вышедшая вперёд из-за спины Сироткина, хрипло вскрикнула, вскинув руки, царапая шею. Правой рукой вцепилась в кофту, будто та душила её, пережимая горло, и рванула, сильно, от души. Заваливаясь в пыль, навзничь. На упавшую женщину уставились все — от гауптштурмфюрера до последнего из фланговых. Задравшаяся до середины белого бедра юбка, беспомощная поза, кофта, разорванная до пупа так, что грудь вывалилась наружу.

Треснул выстрел, странный, долгий, будто дробный, сдвоенный-строенный из нескольких, что-то свистнуло, кто-то захрипел. Этот звук я тоже узнал — при трахеостомии такие бывают, когда рассекаешь гортань, и воздух врывается в лёгкие сквозь разрез, иногда вместе с кровью. Только тут, судя по звуку, гортань рассекли неверно, с нарушением. И не только гортань. И не одну.

— Бегом! — от немецкого фельдфебеля с лицом английского киношного детектива рык команды на русском звучал неожиданно, но, наверное, только для меня. Бойцы подхватились, рассыпаясь, как горох из треснувшего стручка.

Через миг периметр держали уже не эсэсовцы, а наши. А эсэсовцев больше не было.

Слитный выстрел, показавшийся мне странным, оказался залпом. Пять пуль оборвали жизни фланговых и того, кто стоял у капота одной из машин. Лобовое стекло которой разлетелось, как и его голова. Ножи Горбатюка и Тимофеева воткнулись в тех, кто стоял по бокам от гауптштурмфюрера. Которого зарезал Саня, вогнав лезвие под подбородок прямо в мозг. Я видел раны, с такими не живут совершенно точно. Броски разведчиков вогнали немецкие ножи в немецкие шеи по самую крестовину. Острия скользнули по позвонкам и ушли в стороны, разворотив трахею, пищевод и сонную артерию. Будь они пошире и потяжелее — отмахнули бы арийские головы вовсе.

Одного из фланговых дорезал Палыч, спокойно и деловито. Вряд ли «своего», про то, как он стрелял, в дивизии легенды ходили. Старый охотник был из тех, кто, как говорится, комару на лету отстреливал всё, что нарушало аэродинамику.

Горбатюк принимал из рук Сани какие-то документы, частично залитые кровью — тот вытащил их из кителя старшего эсэсовца, пока тот был ещё жив. Складка между бровей Степана Марковича была видна мне даже отсюда, с семи или восьми шагов. Я обернулся на девчат. Маруся и Света с одинаковым отвращением на лицах стирали кровь, одна с другой, как дети в садике — радистка с медсестры, медсестра с радистки. Рядом принимала от Сироткина, Петро и рыжего Толика булавки Оксана, пытаясь сколоть ими запахнутую истерзанную кофту. Ойкая, когда колола себя. Пал Палыч присел рядом, отобрал инвентарь и начал «чинить» одежду сам. Пальцы его не дрожали, в отличие от Оксаниных. Я поднял ладони перед собой. И выдохнул с невозможным облегчением — они тоже не тряслись больше.

— Сержант, отставить «ладушки»! Ко мне! — голос капитана заставил опустить руки и начать выполнять команду «Бегом!», но улыбку с лица не стёр.

— Чего щеришься? Уши разложило? Поздравляю. Глянь-ка. Шпрехаешь же по-ихнему? — отрывистые хриплые фразы выдавали напряжение. Вполне логичное для командира Красной Армии на территории противника, в окружении такой толпы стоявшего над трупами восьмерых фашистов. У одного из которых была на валявшейся в пыли фуражке кокарда в форме черепа, а у остальных — нашивки с мечом.

Я вгляделся в бумаги. И остолбенел.

Бригаденфюрер СС Рихард Херрман приказывал командирам разведывательных и охранных подразделений первой пехотной бригады СС принять все необходимые меры для задержания и уничтожения санитарного конвоя, под видом которого по захваченной территории прорываются к своим деморализованные остатки уничтоженных героическими солдатами Вермахта частей противника. Было описание Ганомага, вплоть до вмятин на бронепластинах, и Сани, бравого унтер-офицера, говорившего с акцентом жителя Нижней Саксонии.

— Подробно, — задумавшись, проговорил я, и вздрогнул от хлопка по спине.

— Не ори! Не до конца, видать, отпустило, перехвалил. Шёпотом говори пока, — прохрипел Горбатюк.

— А чего тут говорить, товарищ капитан? Приехали мы. Приплыли даже, я бы сказал. Надо бросать броневик и двигать к берегу. И переправляться уже сегодня, — прошептал я.

— Логично мыслишь, сержант. А на чём мы всю эту ораву потянем на тот берег? — он тоже перешёл на шёпот. Хотя, скорее на шипение.

— Как и хотели, на плотах. Только… — в памяти вдруг вспыхнула картинка, где мы пацанами купались на пруду в деревне. И какое у нас было счастье, когда Серёга спёр где-то камеру от грузовика. — Надо разбортировать колёса. Все камеры взять с собой, и насосы. Они усилят плавучесть плотов!

— Плавучесть… Зараза, чего ни спроси — на всё ответ у него, Гаврила! — с каким-то злым восхищением повернулся он к подбегавшему от машин Тимофееву.

— И на это? — явно не разделяя нашего настроения, спросил старшина.

И мы уткнулись в карту, которую он принёс.

Радостного было мало. Ничего, говоря предельно откровенно, радостного не было. Кружки и стрелки на карте, гораздо более чёткой и детальной, чем наша, отмечали продвижения фашистов. И отступление наших. По всему фронту.

Правый берег весь был под немцами. Кое-где попадались очаги красного, но их можно было пересчитать по пальцам. Одной руки. Севернее Днепр уже был пересечён фашистами, были пометки о высадке на левый берег и южнее. Обилие частей гитлеровцев угнетало.

— Нам надо к своим. Срочно, — только и нашлось у меня. Да, решение ожидаемое, очевидное. Но отвратительно сложно осуществимое. И в глазах разведчиков это читалось.

— Так. Гаврила, Ганомаг в лес. Следы убрать. Колёса разбортировать, камеры извлечь бережно, если есть запасные — тоже. Эти корыта — следом, — кивнул он на легковые без всякого пиетета перед немецким автопромом. — Вытащить всё нужное нам, остальное спрятать. Может, хоть полчасика выторгуем, пока этих искать будут. А их совершенно точно будут искать.

Тимофеев не ответил ни «Есть!», ни «Да!». Он уже отмашками подзывал своих. А потом повернулся ко мне:

— Там в багажнике у одного ящик видел, с крестом. Глянешь, доктор?

Санитарный ранец был точно такой же, как у того немца из леса, я даже раскрывать не стал, закинув сразу за спину. И двинулся помогать остальным, уже тянувшим под уздцы напуганных стрельбой и кровью лошадей, толкая телеги.

В лес, редкий, как назло, вошли между «Borodaevka» и «Pravobereschnoe», как уверяла трофейная карта. Бородаевку обошли справа, Правобережное — слева. На наше счастье, ни машин, ни мотоциклов, ни солдат не было видно ни в одной из деревенек. Горбатюк вглядывался под ноги, смотрел на странно заломленные ветки, и уводил то в сторону, то ломился прямо, как лось. Ровно дышали только разведчики — остальные выбились из сил уже давно. Я заметил, как Оксана, придерживая норовившую разойтись на груди кофту, вытряхивала из пузырька таблетки, передавая Загорскому. Наверное, сердце опять. Как не вовремя. Хотя на войне всё всегда не вовремя, кроме победы. До которой ещё надо дожить. Хотя бы попробовать.

— Дозоры — ты и ты. Остальным — рубить плоты! — прохрипел Горбатюк и первым ринулся в лес.

Перестук топоров и шипение пил прекращалось трижды, когда начинали тревожно стрекотать сороки. Не знаю, водились ли они тут вообще, но то, как ловко изображали суматошное трещание дозорные, восхитило. В первый раз, как услышал, потом уже с одной досадой слушал, замирая — каждая минута была на счету, темнело быстро.

На берегу уже лежали надутыми камеры, двенадцать штук. Брёвна, небольшие, еле-еле обработанные, только очищенные от сучьев, настилали поверх, сперва накрывая каждую камеру тканью. В ход шло всё: одеяла, простыни, платки, гимнастёрки и кители. О том, что мокрое дерево о мокрую резину будет скрипеть на всю реку, сказал Палыч, Костырев, охотник, спорить с которым никто и не подумал. Вязали брёвна всем, что нашлось, от буксировочных тросов, снятых с легковых машин эсэсовцев, до бинтов. Которые предварительно мазали золой и землёй, чтобы не выдать себя на воде белыми пятнами. Работали молча, слаженно, уже не останавливаясь на то, чтобы с тревожным напряжением на лицах вслушаться в грохот артиллерийской канонады, звучавший сперва где-то значительно севернее, а потом начавшийся и южнее. Этот звучал так, что земля, казалось, начинала подрагивать под ногами. Или это ноги начинали подрагивать на ней.

Я подошёл к берегу, не выходя из-за кустов, и встал рядом с Горбатюком. Он не обернулся, будто по шагам меня узнав. Хотя, от этого вполне можно было ожидать.

— Есть новости, товарищ капитан? — шёпотом, как и было сказано, спросил я.

— Дохрена, — недовольно прохрипел тот. — И одна хуже другой. Пушки слышишь?

— Ага.

— Рога… Если карта фашистов не врёт — по Днепропетровску молотят, гады. А ещё я с той стороны пяток вспышек видал. И ох как дорого дал бы, чтоб оттуда на этот берег глянуть, хоть одним бы глазком, — вздохнул он, опуская бинокль и разминая большим и указательным пальцами уставшие глаза.

Вспышки. Прицелы снайперов. Солнце садилось за нашими спинами, могло бликовать. Вряд ли с той стороны он разглядел бы хоть что-то на этой. Хотя кто знает, чему их учат в разведшколах, или где там их учат? Я подумал и отошёл. Вернулся с парой брёвнышек и шинелью. Сумерки лежали густо, противоположный берег еле различался, и на воду начинал ложиться туман. Хорошо, что с топорами и пилами мы успели раньше — сейчас любой звук вдоль берега разлетался над Днепром во все стороны, далеко, звонко. Осторожно, чтоб не шуметь, я стянул брёвна к самой воде и обвязал их рукавами шинели. Ножом остругал-наточил палочку с локоть длиной, воткнув её между брёвен. А сверху, на специально оставленный сучок, привязал бечёвку, а к ней — две пустых консервных банки, оставшихся от ужина, пробив осторожно в отогнутых жестяных крышках отверстия.

Горбатюк смотрел на меня со смесью сожаления и тоски, как на… Ну да, опять как на деревенского дурачка, который ладит игрушку из дерьма и палок, пока взрослые умные люди ломают головы над серьёзными вещами. Но на мой взмах-просьбу помочь подошёл. Шестом мы отпихнули эту городьбу метра на два от берега. Течение, неожиданно сильное, быстро подхватило и понесло брёвна вниз, к юго-востоку. Степан Маркович изогнул бровь, требуя, вероятно, пояснений, но я только плечом дёрнул и кивнул в сторону реки. Он как-то неуловимо напрягся, будто к прыжку готовясь, начиная понимать задумку. Ветерок на реке был сильнее, и банки чуть слышно постукивали друг о друга, то замолкая, то начиная вновь. А потом грянул выстрел. А за ним — ещё один. Метрах в трёхстах или дальше. С нашего берега.

— Слышали? Вперёд, — выдохнул Горбатюк.

Я обернулся рывком и почти успел заметить, как пропали в кустах спины в гимнастёрках. Кажется, Тимофеев и Палыч, но гарантии я бы не дал.

Они вернулись через час или около того. С тремя винтовками, на которых были закреплены длинные трубки оптических прицелов. Скупо кивнув капитану.

— Плоты на воду, — скомандовал он.

На первый погрузились бойцы и сам Горбатюк. Видимо, мысли о том, что на том берегу могут оказаться не только наши, посещали и его. На втором и третьем размещались примерно поровну раненые, женщины, дети и персонал ПМП. Я был на третьем, вместе с Пал Палычем, Катей, Галей и Петро. С ним вместе мы и сталкивали плот в Днепр, с ним и переваливались потом на брёвна, изо всех сил стараясь не поднимать шума. Течение было сильным, стягивать начало почти сразу. Первый плот, еле-еле различимое чёрное пятно на чёрной воде, двигался под острым углом к берегу, к нашему берегу. Гребли пехотными лопатками, сырыми, недавно вырубленными короткими вёслами и просто руками, отчаянно избегая плеска и лишнего шума. А лишним тут был любой.

В тумане скрылся правый берег. Тусклая пелена над водой окутывала со всех сторон. Шнурок, натёртый илом и травой, уходил в неё, показывая, что где-то там, во мгле — второй плот, а перед ним, возможно, и первый. От которого не долетало ни единого звука. Вырвались! Не может этого быть! Столько времени по тылам врага, где каждая встреча с ним, каждое неверное слово, каждое лишнее движение грозило смертью. И вот немцы на том берегу, а впереди — наши, родные, советские!

— А-а-а-а!

Стон раненого был настолько неожиданным, что я едва не опрокинулся в воду. И еле-еле успел поймать Галю, что почти кувырнулась в холодный свинцовый Днепр.

— А-а-а-а!

Щелчки, прозвучавшие из тумана позади, будто жидким азотом облили. Но что делать⁈ Зажать ему рот? Задушить?

Спасла Катя. Она склонилась над молодым лейтенантом, тем самым мальчиком, что встречал нас у околицы. Кровезаменителей у нас больше не было, а те, что оставались, уходили на Привалова и Горелик. Почему на его почти поджившей культе началось заражение — я не знал. Но сейчас это было уже не важно.

Катя прижала губы к его губам. И следующий стон будто вдохнула в себя, принимая не только звук, а его муку и боль, деля их с раненым.

А потом с чужого берега начали стрелять.

Ахнул Сироткин, глаза на его тёмном и вечно хмуром лице распахнулись, как никогда раньше, белые, будто в них не было ни зрачков, ни радужек. А на груди у него начало быстро увеличиваться пятно, чёрное, как и всё вокруг. Только ещё чернее.