Глава 15 · Берег левый

Он стал подниматься на ноги. Это было неверным решением и в связи со стрельбой, которую фельдшер вряд ли слышал, и тем более — в связи с тем, что под ногами была не твёрдая земля, а спешно увязанные чем ни попадя брёвна, сырые и скользкие.

Я дёрнул его за гимнастёрку, роняя рядом с собой. Над головами свистнуло ещё несколько раз. Отвратительный звук. Говорят, пуля, которую ты слышишь — не твоя, свою никогда не услыхать. То, что эти слышно, наверное, должно было радовать, но как-то не выходило. Выходила кровь из Сироткина, обильно, и слушать свист смерти над головой было некогда — отвлекал он же, но под руками, из раны в груди. Та, сверху, была чужой и возможной. Эта, внизу — его, Пал Палычевой, неизбежной.

Так. Сквозное. Это хорошо. От фашистского пулемёта, который стрелял винтовочными пулями. Тоже неплохо. Прилети в него пуля из Браунинга М2 — зажимать было бы нечего. И некому, пожалуй — много нас тут сидит и лежит, одной дурой от «крупняка» перемололо бы нескольких.

— Лечь на брёвна! Ногами к тому берегу, головами к нашему! К центру ближе! — мне было плевать, шепчу я или кричу. Главное, чтобы услышали. Судя по движению теней — повезло.

Руки в это время снова жили своей жизнью, делая всё, чтобы сохранить чужую. Хотя какую ещё чужую? Вот этого пожилого земского доктора, коллеги, спасшего столько народу… Нет, нельзя об этом. Это — раненый, я — врач, я обязан просто делать свою работу. Опять нет, не просто. Своевременно, профессионально и эффективно, как учили. И наплевать на то, что под коленями расползаются брёвна и плещет вода.

Перевязочный пакет. Обёртку внутренней стороной к груди. Пластырь… Нет пластыря, изолента не держит — много крови. Бинт… Бинт рано.

— Прижми! — ближним оказался тот самый, пожилой с костылями, Митрофаныч, который умел сохранять спокойствие в трудных моментах. Удачно.

Он придавил костлявой узловатой ладонью вощёную бумагу, придерживая Сироткина лежащим на боку. Без вопросов, без единого звука. Только на меня смотрел так, будто нимб с крыльями видел. Тьфу ты, это ж он тогда про Николу Угодника и говорил.

Входное под лопаткой. Так, если положим — крови натечёт. Тампонада? Вариант. Пальцами, наплевав на стерильность, проверил раневой канал. Осколков рёбер и лопатки не было. Думать о том, что было бы, распори я о них сейчас палец, тоже не стал. Наощупь вытащил из раны нитки от гимнастёрки и исподнего. Заражение лечить потом будем, если… когда доберёмся до своих. Кусок бинта отхватил, сложив салфетку, и очистил канал от крови. Остальной бинт сам собой сворачивался в жгут не единожды отработанными движениями пальцев. Которые методично, петля за петлёй, заправляли его тут же в спину живого человека. Повезло, сознание потерял. Значит, ему сейчас не больно.

С первого плота огрызнулся пулемёт. В густом тумане видно было только желтоватое пятно вспышки, оно оказалось сильно правее, ниже по течению от того места, где я ожидал увидеть борт с разведчиками. Свист вокруг нас переместился к вспышке.

— Прекратить огонь! Не выдавать пози… — раздался хриплый крик. И знакомый голос оборвался не менее знакомым булькающим кашлем-икотой.

Эх, Степан Маркович-Степан Маркович, как же так, как же так⁈.

Пожилой боец дёрнулся, но только крепче сжал ладонь на плече фельдшера. Я закончил тампонаду и протянул руку за вторым бинтом. Галя, у которой стучали зубы, вложила, раскрытый. Начал бинтовать, притягивая к коже спины и груди бумагу, которая должна была удержать жизнь внутри старого доктора. Тонкая, несерьёзная коричневатая бумажка. Такая нужная сейчас. Делая третий виток, кивнул бойцу, чтоб убирал руку. Вскинул глаза на него, когда движения не последовало.

Пуля вошла ему в район темени. Из носа текла кровь, нижняя челюсть выскочила из сустава. Лицо его, мёртвое, смотрело на меня. Но я видел только перекошенную улыбку. Он и оттуда продолжал выполнять команду, помогать доктору Николину спасать фронтового товарища. И гордился этим. Галя, тоненько, едва слышно, поскуливая, палец за пальцем отцепила мёртвую руку от плеча Сироткина, а я продолжил перевязку. Живые — к живым.

Пал Палыч дышал. Плохо, одним лёгким, но сам. Больше ранений на нём не было — руки, сполоснутые прямо между брёвен и обтёртые наскоро о ткань на груди, крови не нащупали. Греть его было нечем. С этим «КУЛАК» закончили, следующий.

Но следующим оказался не человек.

Галя, переползавшая через покойника, молча рухнула вниз. Я сунулся было к ней, но тут же понял — ранена не она. Пуля пробила камеру под правым бортом, и воздух, булькая, выходил из-под брёвен. Медсестра, упав, прижала ладони с обеих сторон, сдавливая камеру изо всех сил. Я успел заметить, скорее даже услышать, как ослабло и почти прекратилось бульканье. Вот только кораблик наш накренился опасно.

— На левый борт, плавно, по одному, — скомандовал я. Оставаясь вместе с Галей на правом. — Трое «с руками», остаться, продолжать грести, слева вёсла поднять.

Медленно, миллиметр за миллиметром, плот начал вынимать из-под воды правый задний угол. На котором сидели по пояс в ней я с Пал Палычем на руках, и дрожавшая от напряжения, холода и ужаса медсестра, зажимавшая простреленную камеру. Ночью. Посреди чёртова Днепра с его быстрым течением. Под пулями.

Которые всё реже свистели рядом и всё чаще с характерным странным визгливым чмоканьем уходили в воду с недолётом. В непроглядном тумане. Подумалось о том, что если сейчас с того берега бахнут пушки — будет уже не страшно. С любого, в принципе, берега. Но об этом тоже думать было нельзя.

Я почувствовал, как снова начала подниматься вода. Осторожно, по сантиметру, передвинул Сироткина так, чтобы голова его легла на колени Кате, что сидела ближе ко мне слева, и тряслась так, что её дрожь, кажется, передавалась по брёвнам. А сам начал отвинчивать с гимнастёрки старого бойца медали «За отвагу» и «За боевые заслуги». Вспомнив о том, как перед посадкой на плоты каждый доставал из-за голенища или из-за пазухи документы, награды, разбирал оружие, что ехало в тайниках под сеном в телегах, в кабине Ганомага. Будто к параду победы готовясь.

Там, на берегу, даже с осознанием грядущей неизбежной переправы через ночной Днепр, даже при необходимости замирать самим и следить, чтобы молчали раненые, чувствовался какой-то подъём в отряде, надежда, самая последняя. Наши же вон, рукой подать, за речкой, буквально! Плевать, что в ней течение и ширины километр! Бойцы скинули трофейное, с гордостью и облегчением натягивая родное, советское, помогая раненым надевать гимнастёрки, хоть на одну руку. Половина из них скоро смотрелась по-гусарски, в одежде на одном плече, с бинтами на втором, но с огнём в глазах. Девчата-медсёстры причёсывались, оправляли косынки. Кос не заплетали — не из чего им было их плести, зато помогали раненым и здоровым красноармейцам. Нашлись в вещах две ручных машинки, которыми они наводили на головах бойцов красоту. Те ждали своей очереди без суеты, торжественно.

Караульные, выставленные с самого начала Горбатюком, натащили с собой грибов, наткнувшись на щедрые полянки, и от котелков тянулся такой мирный, добрый грибной дух, что слюна бежала сама собой. Только Лида уже третий раз убегала в кусты, а возвращаясь шла к воде умываться. Я глянул на военфельдшера и провёл ладонью перед животом, кивнув на Чарную. Оксана вздохнула и еле заметно кивнула. Вот тебе и на. На самом финише выяснилось, что у нас тут не только инвалиды, женщины и дети, но ещё и беременная!

Свежеподстриженные, светлые, тёмные, рыжие и седые, бойцы сглатывали, поглядывая на будущий ужин украдкой. Кто-то писал письма домой. Кто-то, как Митрофаныч, прикручивал и поправлял на гимнастёрке медали.

Которые я сейчас снимал.

— Вы что делаете, доктор⁈ — возмущённо воскликнул один из бойцов, с примотанной к груди рукой и перевязанной головой. Кровь выступила на обеих повязках, но пока не критично.

— Или они — или мы все, — ответил я, осторожно сдвигаясь к телу лейтенанта без руки. Думая о том, что он вряд ли помнил Катин поцелуй. Который и за поцелуй-то считать было как-то грешно. И который, возможно, в его жизни был первым и единственным.

— Берег же… — начал было перевязанный, но сам осёкся.

О том, где был берег, в этом «молоке» можно было догадываться только примерно, по направлению, куда уходил шнурок ко второму плоту. С которого, кажется, звуков не доносилось вообще. И от первого слышен был едва лишь различимый плеск. Или лопатки в руках бойцов резали воду, или сама она плескала в брёвна. На которых лежали разведчики. Возможно, даже живые. Но в этом не было уверенности не только у меня, судя по взглядам остальных. О, глаза различаю. Светает, выходит.

— А до берега, если плот развалится, придётся грести. Руками. Лучше двумя, — проговорил я. Доставая комсомольский билет и какие-то бумаги, завёрнутые в тряпицу, из-за пазухи лейтенанта. И поворачивая его набок. Отправляя через борт.

— Вас же расстреляют, — без уверенности прошептал тот, с раздробленной плечевой костью. Которую удерживали две последние спицы. У его руки были хорошие шансы, нам бы всем такие.

— Зато вы будете жить, раздавите фашистскую гадину и дойдёте до Берлина, — фраза прерывалась, тело Митрофаныча, как старый капитан корабля, отказывалось покидать тонущее судно. Но я справился. Это была моя работа — спасать живых.

До берега шли в тишине, нарушаемой рыданиями Кати. Галя, закусившая губу до крови, едва дышала. Мне некем было её заменить — остальные либо гребли, либо две руки у них было только на двоих. Сам я успел перетянуть ногу Петро, который выронил весло в воду и едва сам не ухнул следом. Санитар грёб, не обращая внимания на кровопотерю. И на то, что его левая большая берцовая торчала из обмоток, равнодушно наблюдая за нашими усилиями. Перемазанная кровью, щерясь отломками, как сама смерть, говорившая: «Гребите-не гребите, а всё равно вы все будете моими». Будем, тварь безносая, обязательно будем. Но потом. Не в мою смену.

Когда из тумана навстречу шагнули две тёмные фигуры — я еле успел остановить весло, уже летевшее к ближней. Потому что узнал их, Скворцова и Еремеева, Лёху и Сергея, которого все звали непривычно для меня — Гейкой.

— Товарищ военврач, скорее, скорее! — сроду они такими взволнованными не были. Но сегодня многое случилось из того, чего сроду не бывало.

Я с короткого разбега, чудом не наступив ни на кого, слетел в сторону, вероятно, берега. Ну, вряд ли они с воды подходили. Но повезло, не ошибся. Взбивая грязную пену из липкого вонючего ила, тины и холодной воды, добежал до берега. И упёрся в два тела, лежавших на траве. То есть, не упёрся, конечно же. Упрусь я потом. Сейчас некогда.

Саня. Наш фальш-унтер-офицер, красавец, артист, полиглот, разведчик и герой. Голубые глаза смотрели в облачное, чуть розовевшее справа небо. Пульса нет. Реакции на свет нет. Мышцы мягкие, как кисель, как бывает в первые часы после смерти.

Степан Маркович лежал за ним, и Тимофеев прижимал ему к горлу насквозь мокрую от крови тряпку. Судя по всему, рукав от своей же гимнастёрки. Вот же силища у сибиряка — поди-ка так рвани? Хотя, в экстремальных ситуациях мало ли чего может быть…

Огнестрельные ранения шеи — лотерея похлеще, чем с контузиями. Хотя похоже, пожалуй. После взрыва можно в любой момент потерять сознание и уйти в кому. С нахоженного маршрута «кома — '200» вернуться обратно, конечно, можно. Но чаще всего это был билет в один конец. Поражения сосудов шеи тоже сложные. Тромб или пузырёк воздуха, ушедшие в сосуд и оставшиеся в теле, могут в самый неожиданный момент попасть в сердце, вызывая инфаркты, или в мозг, принося инсульт. «И́нсульт», как говорил мой учитель.

Сонные целы. Пищевод, кажется, тоже. Света мало, но при том, чем располагаем, видно так. Трахея разбита, кольца разворочены. Не говорить, наверное, больше товарищу капитану голосом Шерлока Холмса.

— Трубку! — рявкнул я, особо не надеясь ни на что. И ошибся.

Оксана, мокрая, дрожащая военфельдшер Смирнова, вложила эндотрахеальную трубку мне в требовательно протянутую, скорее по привычке, чем осознанно, ладонь. Наверное, в руках держала, да не знала, с какой стороны подступиться к раненому. Хотя, случалось, средний медперсонал и не такие манипуляции проводил, тем более на передовой, когда до ближайшего врача — по три смерти под каждым кустом.

Она же полила мне на руки спиртом, забрав секунд с десяток на обработку ладоней, запястий и самой трубки — совершенно правильное решение. Это от ноги или даже плеча заражение может идти долго. Шея слишком близко к мозгу, чтобы заносить сюда заразу нарочно. Когда закончил с руками, обнаружил у колена раскатанный набор, а напротив — Марусю. Она больше не плакала.

Кивнув разом всем, от Гаврилы до Оксаны, интубировал капитана. И ощутил невозможное, сумасшедшее облегчение, когда тот задышал. Обработал раны, наложил повязку, зафиксировав трубку как можно надёжнее. И едва не вскрикнул от радости, когда Степан Маркович открыл глаза. Мутные от боли и кровопотери, но хранившие ту самую его цепкость. А потом его рука дёрнулась и схватила меня за рукав. Губы зашевелились.

— Нельзя говорить, товарищ капитан! — попробовал было командовать я. Но ему было не до того. И он не говорил, он передавал сигнал.

«Пакет» — прочитал я по губам.

— Где? Планшет? Сапог? На груди? — я говорил тихо, кроме Гаврилы услышать было некому. Как и увидеть облегчённое движение ресниц обескровленного начальника дивизионной разведки.

Под одеждой нашёлся пакет, плотный, объёмный, обвязанный шпагатом и залитый сургучом по швам и по углам.

— Кому? — только и успел спросить я.

Горбатюк снова лишь качнул ресницами. Мне показалось, что жест означал: «Сам поймёшь». И он потерял сознание.

— Гаврила, вперёд кто-нибудь ушёл? Что в округе? — спросил я у Тимофеева.

Тот сперва трижды моргнул, не в силах отвести глаз от лица Степана Марковича, и только после этого повернулся ко мне.

— Палычу ногу перебило. Я тут пока был. Берег чистый, где видел.

Сроду болтливым не был, как говорится, а тут — как отрезало. Но это понятно.

— Выгружаемся. Нам бы, пока туман с воды не сдуло окончательно, до лесочка какого-нибудь дошагать. Добраться, — поправился я, только сейчас увидев бледного Костырева с повязкой на колене, по которой тоже расползалось красное пятно. Видимое уже значительно лучше, чем то, на руке и голове бойца на плоту. Плот! Как там Сироткин⁈

Двух плотов у берега уже не было. Сняв последнего раненого и груз, их отпихнули шестами стоявшие по грудь в воде Гейка и Лёха. Логично. Трудно скрыть место десантирования, если транспорт покачивается на волнах рядом с ним, или вытащен на берег. Бойцы стояли у третьего, что-то рассматривая. И я понял, что не «что-то», а «кого-то».

Галя лежала на брёвнах, и руки её они не смогли расцепить даже вдвоём. Вряд ли сил не хватило, скорее всего просто боялись поломать героическую девушку. О том, как она спасла всех на плоту, она и два мертвеца, они, судя по тому, как косились на меня, уже знали.

— Нож дай, — протянул я руку к Лёхе. Он вложил в ладонь рукоятку.

Зайдя в воду, нащупал в холодной прибрежной мути, которую почему-то не уносило течением, руки Гали. Ледяные пальцы стискивали твёрдую резину так, как не каждые тиски смогли бы. Осторожно разрезал камеру и крепления-вязки, вытянул из-под брёвен. Срезал лишнее. Нож то увязал, то норовил скользнуть к белым до синевы пальчикам, смотревшимся сосульками, но я не для того тридцать лет оперировал, чтоб меня не слушались ножи.

— Поднимаем, понесли, — скомандовал бойцам.

Галю с двумя чёрными лоскутами, зажатыми в кулаках, они несли бережно, явно опасаясь. Вряд ли у каждого из этих молодых парней было много опыта общения с женским телом. На берегу встречала Оксана — в одной руке чья-то шинель, в другой — кружка, судя по запаху, со спиртом. Военная медицина во всей красе. Внутрь и растереть, всё, как у классика.

— Руки, доктор!.. — дрожащим голосом, стуча зубами, еле выговорила Галя.

— Руки — это хорошо, мил моя, руки — это очень хорошо! Без рук погано, а с руками — милое дело, — зажурчал голос военфельдшера, какого я от неё не то, что не слышал никогда, а даже и представить себе не мог. Ни углов, ни «за ногу». Говорила она, как ласковая мама. — Сейчас, мил моя, сейчас. На-ка, глотни спиртику-то. Сразу полегчает, да потеплее станет.

Звук, с каким стучали о кружку зубы Гали, облегчения не вызывал. И то, что выпила она два-три глотка, или сколько там было, как воду — тоже. Как и то, что пальцы не разгибались по-прежнему, хоть Оксана и разминала их осторожно, по одному, и пробовала отогреть дыханием. Согнутые у груди руки, сжатые, скрюченные пальцы напомнили мне классическую «позу боксёра», в какой, случалось, находили сгоревшие трупы. Эти образы заставили разозлиться на себя самого — нашёл, с чем сравнивать!

— Дай булавку, пожалуйста, — протянул я ладонь Оксане, которая то и дело поднимала на меня глаза. И взгляд у неё был, кажется, жалобным. — Где Загорский?

— Криз. Без сознания, — отозвалась она, поднимая руки. Хотела было отцепить ту, что скрепляла обрывки её кофты на самом выдающемся месте, но, видимо, подумала, и опустила пальцы ниже.

— Нитроглицерин успела? — я смотрел на согнутые в локтях тонкие руки Гали, вспоминая расположение мышц сгибателей-разгибателей.

— Успела, — кивнула Оксана, отцепив-таки. Между разошедшимися краями я мельком увидел случайно край белой груди, впадину пупка и шов ниже. Кесарево? Что-то абдоминальное? Какая разница?

Взяв протянутую раскрытую булавку, я осторожно кольнул сперва оба бицепса, а после — сгибатели кисти под локтевыми сгибами, изнутри. И Галя, вытерпевшая уколы без звука, ахнула, когда проклятые лоскуты резины выпали наконец из разжавшихся пальцев. И бросилась обнимать Оксану, стоявшую ближе.

— Катя, Маруся! Помогите растереть! — я поднялся и отошёл выше по берегу.

Пётр Семёнович лежал бледный, тяжело дыша. Этот румянец, в синеву, как и бледно-синие губы, не нравился мне совершенно. Но, как часто бывает, действительности на моё к ней отношение было наплевать.

Опустившись, я нащупал у него на запястье, на внешней стороне полулунной кости, точку, о существовании которой узнал на каких-то курсах мануальной терапии. И с большим удивлением обнаружил, что она и вправду работала. Частота пульса снижалась, наполненность росла, дыхание выравнивалось. Даже от переутомления помогало: нажимаешь ногтем, сильно, почти до боли, и делаешь вращательные движения — тридцать в одну сторону, тридцать в другую. То ли самовнушение, то ли надежда, то ли медитативность процедуры — но что-то работало. А, может, тысячелетний опыт китайцев. Но это вряд ли, конечно. Скорее, самовнушение. Загорский, на щеках которого пропадала синева, снова вскинул брови, собрав высокий лоб в гармошку.

— Товарищ военврач третьего ранга, разрешите получить замечания? — спросил я на полном серьёзе.

Он поднял глаза.

— Я сделаю всё, что смогу, что возможно, для того, чтобы вас оставили в медсанбате… коллега. Вы — блестящий хирург и удивительный человек, Иван Николаевич.

Я не стал ничего говорить. Нет замечаний — ну и слава Богу. Или кому тут? Партии? Товарищу Сталину? Просто поправил на нём шинель и легонько пару раз прикоснулся к плечу, вроде как поблагодарил.

— Когда разговор зайдёт — Митрофаныча и Виталика там схоронили, на том берегу. Не оставили отход прикрывать, и не под воду спустили, а проводили с почётом и воинским салютом, поня́л? — Тимофеев оказался рядом бесшумно.

— Поня́л, — кивнул я. Что тут непонятного? Надеяться на то, что нас, вышедших из окружения, встретят хлебом-солью и орденами-медалями было глупо, надо было готовиться к обстоятельным и вряд ли приятным беседам. — А остальные?

— Остальным я довёл, — буркнул Гаврила. — Жариков, тот, что с рукой, прощения просил. Зря, говорит, я накаркал товарищу военврачу.

— Бывает, — пожал я плечами. — Добро.

— Это… Вещи их отдашь?

Он смотрел исподлобья, хмуро. Вряд ли понимая, как правильно было обращаться с непонятным сержантом, который вёл себя так, что его и сам Горбатюк, бывало, слушал.

Я молча вытащил из-за пазухи бумаги и медали и передал ему.

— Оружие их отдельно лежит, Катя бинтом перевязала, я видел.

— Я тоже видел. И забрал уже. То, что всех раненых с личным оружием спасли — хорошо, — вздохнул он.

— Плохо ли? — согласился, вздохнув, я. — Карты того гауптштурмфюрера у тебя?

— Ага. Отдам особистам — рады будут.

— Это точно…

Говорить было как-то не о чем. И он, прошедший Финскую, и я, в этом теле только-только попавшего на фронт студента, прекрасно понимали, что ожидало впереди, доберись мы до своих. Не напорись по пути на очередных фашистов.

Отряд двигался к лесу. Туман на воде почти пропал, Солнце пробивалось над кронами прямо перед нами. Оно улыбалось, как наши медсёстры и Оксана, а Тимофеев, шедший рядом, хмурился. Ну да, подходить не пойми куда, когда лучи бьют в глаза — так себе вариант. Но у нас других не было. Здесь лес был ближе всего к берегу, а гулять вдоль Днепра был точно не сезон. Позади справа снова грохотали взрывы снарядов в Днепропетровске.

Мы тащили носилки. Кому не хватило носилок — ехали на плащ-палатках. Повезло, что берег и край леса тут не были изрыты кротами, не бугрились торчавшими из-под земли корнями. В лесу такой номер не пройдёт. Но там хоть шестов можно нарубить…

— Хальт! Хенде хох! — голос, резкий, как выстрел, оборвал все мысли о дальнейших действиях по эвакуации. Отряд остановился.

— Ты охренел⁈ Мы тут, сука, ночью, под пулемётами, к своим шли, чтоб свои нас за фашистов приняли⁈

Голос Тимофеева дрожал. Это очень напоминало близкий срыв, который имел все шансы закончиться плохо. Гаврила держался до последнего, но край терпения есть даже у святых. У несвятых, таких, как бойцы дивизионной разведки, он есть тоже. Мы вышли за него, когда перешли мост через Ольшанку, за которым на его глазах от ужаса рвало Лиду, а Гейка Еремеев остервенело топтал подачку от заискивающе улыбавшихся селян.

— Бросить оружие! На колени! Руки вверх! — голос из лесочка шуток не шутил. Я словно воочию видел, как поднималась шерсть на загривке сибиряка-медведя, который был готов убивать, уже не глядя на тех, кто стоял позади него.

Шагнув вперёд, встал перед Гаврилой и посмотрел ему в глаза. И понял, что либо опоздал, либо почти опоздал. Положил руку на плечо старшины, напряжённое до звона, и покачал головой. А потом кивнул Кате Беловой, стоявшей за ним.

— Никогда советский человек не встанет на колени перед другим советским человеком! — её звонкий, чистый голос заставил Тимофеева вздрогнуть. Она шагнула вперёд, как пионер-герой, вытянувшись в струну, продолжая:

— Один советский человек — друг и брат всякому другому!

— Или сестра, мать твою за ногу да об угол! — тряхнув головой, шагнула вперёд решительно с другой стороны Оксана.

— Твою в гробину! Окся⁈ Ты, что ли⁈ — три разных голоса закричали с трёх разных точек. Один из них принадлежал тому первому, резкому.

И из-за деревьев показались фигуры в накидках со странными крупными пятнами неровной формы.