Глава 16 · Твою дивизию

Одна из пятнистых фигур замерла на полушаге, как на стену напоровшись. А из-за спины Оксаны вышла, еле переставляя ноги, Лида.

— Коля?.. Коленька! — она рванулась к нему, падая, поднимаясь и снова падая, как раненая птица.

— Лида⁈ Лидушка!.. — кричал он, летя навстречу, откидывая за спину винтовку.

Они обнялись резко, порывисто, чуть отодвинулись, будто проверяя, что глаза не врут, ощупывая друг друга дрожащими руками, а потом стали целоваться, судорожно, словно клевали друг друга, едва касаясь губами щёк, глаз, лбов…

Рядом крякнул Тимофеев. Уже вполне взявший себя в руки, и теперь, кажется, слегка смущённый этой сценой. Я перевёл взгляд на Оксану, к которой шли, с улыбками поглядывая на обнимавшихся бойца и медсестру, остальные «пятнистые».

— Муж, — выдохнула-всхлипнула она, скорее почуяв, чем заметив мой взгляд. — Перед самой войной расписались. Живой Колясик, радость-то какая, мать твою…

— За ногу да об угол, весь фронт знает! А я, главное, гляжу — ты-не ты?

Коренастый здоровяк подошёл к старшине и протянул широкую ладонь. Тот пожал её и обнял подошедшего, хлопнув по спине.

— Я, Мироха, веришь-нет, то же самое думаю который день: я-не я?

— Вторую неделю никого не было с той стороны. У нас приказ послезавтра отходить. В последний вагон вы успели, Гавря.

— Есть такое дело, повезло. Теперь за малым дело — не помешать вам приказа выполнить, — проговорил Тимофеев, чуть отстраняясь.

— Поясни, — напрягся тот, которого он назвал Мирохой, под машинку стриженый мужик лет сорока, зеленоглазый, со старым ожогом на правой скуле. Что-то в его образе было такое, одновременно внушавшее уверенность и в то же время бесшабашное. Такому чуб, шашку, кубанку на голову и коня под седлом…

— Карты у меня, Мироха, свежие, от вчерашнего аж дня. Фашист один подарил напоследок, сука такая важная. Аж целый гауптштурмфюрер, не хрен собачий. А ещё полковой медпункт с ранеными и гражданскими, — дёрнул подбородком, указывая за спину, Гаврила.

— Эва как ты разжился… Дело говоришь, дело. Такие карты могут всякого нагадать. Глядишь, не завтра бы сниматься пришлось… — напряжённо ответил казак.

— Не сегодня бы, — кивнул старшина. — А ещё со мной майор Привалов и капитан Горбатюк. И оба еле дышат. Кабы не доктор Николин, Иван Николаич — хана бы и им, и нам.

Он чуть отступил в сторону, представляя нас друг другу.

— Четыреста сорок девятый ГСП, сержант медслужбы Николин, Иван, — протянул я руку. В который раз радуясь, что она больше не дрожит.

— Разведка восемьдесят первого кавполка, старшина Краско, Мирон, — пожал он мою ладонь. Приземистый, крепкий, на голову ниже меня, с фигурой борца-вольника и ногами, которые принадлежность к кавалерии подтверждали полностью. Коня ему только и не хватало.

— Далеко медсанбат, товарищ старшина? — я начал с главного. Для меня, и ещё для десятка человек, занимавших горизонтальные положения.

— Часов за пять доставим. Кого беречь? — военная прямота иногда такая прямая…

— Всех беречь, мы их от Перегоновки сюда не для того тянули, чтоб у самого порога обронить, — буркнул я, но взял себя в руки. — Майора с капитаном первыми, аллюр три креста.

Воспоминания о том, что так обозначали самые спешные донесения ещё при царях, всплыли неожиданно, но, как оказалось, своевременно — старшина расплылся, будто младшего брата повстречал:

— О! Казак? Уважаю! Сразу к делу, без трепотни. Хлопцы, ко мне! Кого товарищ военврач укажет — хватать и в санбат намётом!

— И нам бы транспорт для остальных наладить, товарищ старшина. Плащ-палаток там, шинелок каких, если есть? Носилок с десяток сконстролим быстро, да пойдём. Им по земле волочиться никак нельзя, и так с этой стороны от неё не пойми на чём держатся, — нахмурился я, услышав очередной стон.

— Всё будет, братцы, всё сладим!

Он убежал к лесу, увлекая за собой и Гаврилу с нашими бойцами, и оставшихся своих. Четверо переминались рядом.

— Все пять часов — лесом? — уточнил я.

— Та ни, товарищ сержант! — отозвался невысокий худощавый парень с одним треугольничком на петлицах. — Ось рэчка, а тамочки мосток, тудой за три годины дойде… Шо?

Он смотрел на меня с удивлением. Я бы и сам, наверное, смотрел так же на его месте, если бы вырвавшийся из вражьего окружения боец дёрнулся и отшагнул назад от своего, советского, как от врага. И я, клянусь, не придумал бы, как объяснить ему то, что творилось в моей голове. Почему, с какого времени эта напевная речь стала восприниматься хуже немецкой и английской? Как вышло так, что жившие бок о бок люди перестали жениться и ездить в гости, возненавидели друг друга и стали убивать? Почему над этой землёй снова стали рваться немецкие и американские снаряды?

— Ничего, браток, ничего. Контузило малость, бывает, — прикрыл я глаза и покачал головой, будто снова выгоняя из неё начавший было подниматься звон.

И снова вздрогнул, поняв, как только что назвал его. Браток. Несмотря на то, что в прошлый раз после слов на этом языке мне прилетела очередь в грудь и голову.

Но в этот раз такого не было. Красноармейцы, получив приказ старшего по званию, внимательно и чётко выполняли мои указания, запоминали порядок действий при погрузке и выгрузке тяжелораненых на транспорте. Я понял, что лесами нужно пройти часа три вдоль извилистой речки с красивым названием Старая Орель, до деревеньки Плавещина, там пересечь реку по мосту. У разведки эскадрона там остался хвостатый транспорт, были и телеги. О том, что вести «тяжёлых» вскачь нельзя, я повторил трижды. Иди я с ними сам — не повторял бы, а тут лучше было сказать лишний раз, чтоб в запале доставки раненых горячие казаки не добили их тряской. Парни, старшему из которых хорошо если исполнилось двадцать пять, сосредоточенно кивали. Они уже пронаблюдали, как я перевязал рану и заменил дренаж, и стали гораздо менее общительным, но более собранными. Человек, быстро и чётко разбирающийся с такими страшными и на вид, и на деле, ранами, явно знает, что говорит, его надо слушать внимательно, и они это сразу поняли.

Когда двое носилок ушли под тень деревьев, разобрался с остальными.

Из лесочка доносился мирный перестук пехотных лопаток и перешучивания. На родном языке. Господи, как же этого не хватало столько времени, когда лес со всех сторон в любую минуту мог разразиться очередями из пулемётов и залпами из карабинов. Как и любая деревня на той стороне.

Оксана, державшаяся рядом, негромко рассказывала о том, что Мирона знает ещё с Финской, что когда всё началось, все они служили в разных местах, но в страшном вареве Уманского котла всё перемешалось. Лида, откомандированная к её пятьдесят восьмой дивизии, задержалась с отправкой на передовую, и новости о том, что восемьдесят первый эскадрон уничтожен, узнала при штабе. Еле откачали. Она уже знала, что носит ребёнка, и их с военфельдшером Смирновой отправили в тыл, но по пути колонна попала под бомбёжку, там Лида снова выжила чудом. Потом их захватили части гитлеровцев. Фронт на этом участке был похож не то на слоёный пирог, не то на картинку из калейдоскопа — наши, враги, всё перемешано, на протяжение километра можно было встретить и тех, и других, и не раз. Спасение двух женщин в немецком тылу было очередным из череды чудес, в которые повидавшая жизнь и войну Оксана верить отказывалась. Чтоб не сглазить. И теперь так же, неверяще, смотрела на не отпускавших друг друга Колю и Лиду. Со слезами на глазах. Но руки её действовали чётко, как и мои.

Я определил очерёдность движения и носилок, и пеших мирных. Шестов нарубили с запасом, шесть носилок сладили быстро. Восемь раненых минус Привалов и Горбатюк, минус лейтенант и Митрофаныч, плюс Пал Палыч — итого пять, шестым — Загорский, которому я даже двигаться запретил. Проверить то, насколько обширный инфаркт он, скорее всего, перенёс, мне было негде и нечем, поэтому исходил я из сухой теории: умереть товарищ военврач третьего ранга мог в любую секунду. Как, в принципе, и я сам. Но мне было некогда. Я ещё не вывел этих людей к своим, не обеспечил каждому раненому оказание квалифицированной помощи, не проверил результатов.

До мостика добрались без проблем. Мирон и Гаврила переговаривались негромко, бойцы шагали в основном молча, иногда отвечая с улыбками на вопросы медсестричек, что подходили к раненым с водой или лекарством, на ходу. Лида не отходила от Коли, который шёл первым с носилками, на которых лежала Света Горелик. И улыбалась, глядя на светившихся счастьем молодожёнов. На медовый месяц которых выпала война.

Деревенские высыпали встречать все, кажется, до единого. С тревогой глядя на измотанных девушек и ребятишек с того берега Днепра, которых увели от смерти бойцы Красной Армии. С надеждой смотрели на самих бойцов, усталых, но уверенных. И с сочувствием — на раненых. И каждый нёс кто воды, кто ковшик ушицы, кто ковригу хлеба. Я увидел, как босоногий мальчик лет восьми-девяти подбежал к той самой девчушке с куклой, протягивая ей огромное жёлто-красное яблоко, которое до этого заботливо обтёр рубашкой. Она подняла глаза, моргнула недоверчиво, и протянула ему куклу. Он замотал головой, всучил ей яблоко и убежал обратно, под руку старой бабушки, что утирала слёзы на загорелом морщинистом лице уголком платка. И я очень её понимал. Как и каждый из тех, кто шёл по родной советской земле или летел над ней на носилках. Лица раненых, кто был в сознании, светились счастьем с той самой поры, когда их вытащили по илу и грязной воде на наш берег.

Шульговка была значительно больше сгоревшей Перегоновки. Нет, может, раньше, до войны, и не значительно, но сейчас, когда в ней были штаб дивизии, медсанбат, стрелковые и артиллерийские полки — несопоставимо больше. Военные палатки для тех, кому не хватило места по хатам, сараям и сеновалам, как сказал тот щуплый, но двужильный, видимо, боец, тянулись в обе стороны вдоль реки и назад от неё. Деревня утопала в садах и зелени. Раньше. Теперь над ней стояла столбом пыль от сновавших туда-сюда грузовиков и мотоциклов. Пахло дымом, сеном, рыбным супом и тревожным ожиданием. И ко всем этим запахам здесь, видимо, привыкли одинаково настолько, что совершенно не обращали на них внимания.

Когда наша колонна показалась из-за деревьев, часовые было напряглись, но тут же и расслабились, узнав своих. Ни постов, ни секретов с нашей стороны я не заметил, хотя Мирон и махал пару раз каким-то кустам по дороге. Но оттуда никто не вышел. Зато в самой деревне подошли бойцы, подбежали вездесущие пацанята с исцарапанными ногами, в пыли и веснушках.

— Ой, поранетых везут! Айда за мной, дяденьки командиры! — закричал самый бойкий из них и припустил, взбивая босыми пятками пыль, к длинному зданию по правую руку. Хотя простыню с красным крестом мы видели отсюда и без него.

Когда подошли, на крыльцо со снятыми, я отметил, дверьми, вышел врач в забрызганной красно-бурым шапочке и маске. Халат, видимо, сбросил на пол в операционной, и это было очень вежливо с его стороны.

— Кто интубировал капитана? — профессионально поздоровался он.

— Я, товарищ военврач второго ранга, сержант медслужбы…

— Спасибо, коллега, — «испортил» он знакомство. — Ловко придумано на щеке писать время ранения и интубации! Трубку долго держать нельзя, а тут всё… хм… налицо.

— Товарищ военврач… — начал было я, но опять не срослось.

— Петров, Василий Иванович, как Чапаев, — протянул он руку, спускаясь ко мне.

— Николин Иван, — пожал я чистую, но твёрдую ладонь с ногтями, состриженными «до мяса», как и у меня. Он, кажется, тоже это подметил.

— Хирург?

— Студент, Василий Иванович, Белорусский государственный.

— Майор — ваша работа?

— Моя.

— А как вы собрали ему лопатку? Мы с коллегами не смогли понять, и на снимках какая-то ерунда. Часть кости подвижна.

— Скрепил отломки скобками Мишеля на сетке из кетгута, часть подшил к рёбрам, а сверху — ножницы… А у вас есть рентген⁈

— Разумеется! — он расправил плечи так, будто сам лично спаял тут, на берегу, аппарат.

— У меня раненая с трещиной бедренной, и трое с осколками, нам бы… — начал было я, но тут раздалось покашливание, которое можно было бы назвать «полуделикатным». Или на треть даже.

— Товарищ военврач второго ранга, разрешите доложить! — Оксана стояла по стойке «смирно». При учёте её изрядно пережившего за последние сутки «обмундирования» и статей, это смотрелось в равной степени оригинально и тревожно. Потому что последние оставшиеся булавки держались «на соплях». Василий Иванович только кивнул, не найдя слов.

— Товарищ военврач второго ранга, у нас, помимо трещины бедра, троих с осколками и двух ампутантов, один с проникающим грудной клетки и ещё один с инфарктом. И все сутки почти не жравши, мать-то их за ногу да об угол, — предельно лаконично доложила военфельдшер.

— Действительно, Василий Иванович, я не с того начал, — опомнился я. Дорвался, тоже мне, до рентгена.

— На сортировку, коллеги, немедленно на сортировку, — подхватился и военврач, лично указывая путь. Хотя там трудно было промахнуться.

Я махнул, и носилки потянулись за нами.

На приёме был парень чуть старше нынешнего меня, который мне почему-то сразу не понравился. То ли узкими усиками над верхней губой, то ли блестящими прилизанными и примазанными чем-то чёрными волосами. От нас, вырвавшихся из окружения, он отличался, как собравший все призы на выставке доберман от помойного пса из того фильма, где про собаку говорили: «паршивый», «нервный» и «всё равно издохнет».

— Это, коллега, доктор Губерман, Иван Израилевич. А это — ваш тёзка, Николин, Иван… виноват, не упомню вашего отчества, — тут представление друг другу вышло более традиционным.

— Николаевич. Но можно просто Иван, — кивнул я доберману, оказавшемуся Губерманом. Тот только чуть повёл бровью, будто делая вид, что со всякой швалью общаться ему недосуг. Но мне было не важно. — «Красных нет», двое «жёлтых» с проникающим и с нагноением, остальные «зелёные».

Оба врача замерли, будто пытаясь понять сказанное мной, словно я говорил на каком-то другом языке. А мне только сейчас аукнулось в памяти, что тут, в сорок первом, маркировка по цветам была иной. В моём времени «красным» был тот, кого нужно было срочно класть на стол. «Жёлтых» — менее срочно. Тут совпадение было только с первым цветом, а жёлтыми талонами на сортировке отмечали инфекционных больных, которых требовалось немедленно тащить в изолятор.

— Извините, товарищи, путаюсь после контузии, — потёр я висок. — «Синие» с проникающим и нагноением, остальные «белые».

Эта кодировка была принята гораздо быстрее, Петро и Пал Палыча укатили вглубь здания первыми. Следом потянулись остальные, включая Загорского, которого осмотрел Петров, постановив, что мой диагноз с инфарктом оказался верным. Они, как это бывает, нашли общих знакомых, и Василий Иванович только что не лично покатил Петра Семёновича дальше.

— Иван… Израилевич, — обратился я к модному. — Подскажите, пожалуйста, где нам можно встать на довольствие?

Тот вскинул глаза и поднял брови, будто с ним заговорил человеческим голосом деревянный домик деревенского сортира.

— Эм-м-м… Вы уже пгошли… фильтгацию? — заметно картавя, спросил он, глядя куда-то сильно левее моего лица.

— Пока нет, — удивился я, тоже глянув налево. Где никого не было.

— Тогда вам следует пгойти в особый отдел, — теперь он смотрел правее и выше. Где тоже моих глаз не было.

— А где его найти, особый отдел? — уточнил я.

— Спгосите на улице, мне пога, — и картавый доберман скрылся в полумраке коридора, оставив меня одного.

В это время с улицы донеслось:

— Окся! Ёксель-моксель!

И в ответ тут же, знакомым голосом:

— Зинка! Твою-то мать за ногу да об угол!

Выйдя, я увидел оригинальную картину. Военфельшера в рванине прижимала к груди здоровенная бабища в белом колпаке, ростом выше меня, и как бы не на голову. То, к чему была прижата Оксана, хотелось назвать каким-нибудь торжественным словом, вроде «монументальная» или даже «колоссальная».

— Мне Мирохины сказали, что окруженцев привели, а с ними ты! Я бегом сюды! Как ты, откуда⁈ — голос бабы в белом колпаке заставлял дрожать не только стёкла медсанбата.

— Да не блажи ты так, тут же раненые! — едва оторвавшись от монумента, нахмурилась Оксана. — Пойдём сядем где-нибудь, всё и расскажу. Лучше, наверное, к особистам сразу. Там, поди, очередь из таких, как мы?

— Кака там очередь, — и вправду сбавила децибелы Зинка. Хотя, если по внешнему виду судить — то минимум Зинаида. А то и с отчеством. — Вторую неделю никого с той стороны. К санбату подвозят тех, кто под обстрелы да бомбёжку попал, да ещё с юга, но и там давно к переправе паскуды пристрелялись с того берега. Так что нету очередей у нас.

— Ну так веди, чего ты? — толкнула её военфельдшер. С таким успехом можно было, наверное, Большой театр в колонну толкать.

— Пока не покушаете — не пущу! Знаю я их, насядут с вопросами, а что человек голодный им до фонаря! — Зина подбоченилась и стала теперь напоминать спорткомплекс «Олимпийский» до реконструкции.

— Ваня! Тьфу ты, мать-то… Товарищ сержант! Идите сюда! Это подружка моя старая, Зина Плетнёва, главная по полевым кухням — заметила наконец меня Оксана.

— Сама ты старая, калоша! — опять прибавила громкости бабища. — Я ж тебя моложе!

— Ага, вдвое, — рассмеялась Смирнова. — Хорош клеить доктора, давай уже корми, раз такое дело.

— И накормлю! Сколь вас тут? — озаботилась та.

— Так, шестерых сдали, шесть медиков со мной вместе и два десятка гражданских, с той стороны вывели, бабы-девки да детишки. Хоть по куску хлеба найдёшь им?

Я помнил, что в первые годы войны со снабжением были страшные перебои, и, вроде как, даже какое-то распоряжение было по фронту, чтоб мирное население не подкармливать.

— Сама всухомятку давись! — прогудела обиженно Зинаида. — Чтоб я, да не накормила? Когда такое было⁈

— Ну не кипятись, не кипятись, Зин. Ты вон уж как баба на самоваре, того и гляди пар из ушей пойдёт, — поглаживая её по мощному плечу, мирно сказала Оксана. — Веди уже хоть куда-нибудь. Если б кишки так урчали, пока по фашистским тылам выходили — хрена бы вышли.

— По тылам⁈ — округлила глаза главная по кухням. — Пока всё-всё не расскажешь — не слезу с тебя, так и знай!

— Да ну тя к чёрту, раздавишь же! — поддела её военфельдшер.

Они, перешучиваясь беззлобно и держа друг дружку под локоток, двигались в сторону деревьев, откуда тянуло тем самым рыбным супом и дымком.

— Алё, товарищи! — обернулась Оксана. — Это Красная Армия, а не… Короче, тут к столу два раза не зовут!

Я махнул совершенно обалдевшим своим и перегоновским, и мы пристроились в кильватер двум подругам, что уверенно вели нас к обеду.