Глава 24 · Не Москва за нами

Бомбардировщики ночью пролетали ещё дважды. От близких разрывов стонала земля, к которой прижимались те, кто выжил. Которых становилось всё меньше. Губермана пришлось загрузить препаратами — от каждого сотрясения земли и воздуха он начинал судорожно выть, заходясь в бессознательной истерике. Это было неприятно и страшно. Всё этой ночью было страшно и неприятно. Двое раненых умерли у меня на руках — обширные внутренние кровотечения, открывавшиеся совершенно неожиданно, будто говорили: всё, что ты делаешь, Николин, не стоит ломаного гроша. Но я давно отвык слушать этот голос сомнения. Зная, что им говорит со мной враг. Тот самый, которого изображали то в виде скелета с косой, то в виде седой старухи в чёрном или красном одеянии.

На рассвете тронулись дальше, забирая сильнее на север. Теперь ни один из бойцов даже не пробовал запеть песню. И только глухая, бессильная матерщина сквозь зубы ядовитым облаком отчаяния окутывала телеги. Которые время от времени приходилось останавливать, чтобы под деревьями или в низинах хоронить тех, кто не дошёл. Не то, что до Победы, а даже до госпиталя. Того, который неизвестно где находился.

— Пойдём-ка с нами, товарищ военфельдшер, — проговорил Зинченко, глядя на то, как просёлок впереди сворачивал из редколесья и уходил куда-то вниз. — Смирнова за старшую!

— Не быть мне молодухой, — тоскливо, но с иронией отозвалась Оксана.

— Я не в том… — смутился Борис Наумович. Или только сделал вид. Но потом махнул рукой, одним жестом подгоняя меня и отгоняя её.

— Там — конец маршрута, — кивнул он на выход из лесочка. — Краско с Чарным ушли вперёд по темноте, найдём их да осмотримся. Чего? А, Чарный-то? Да Коля это, Мирона боец. Партийная кличка — «жених».

Юмор, такой необходимый, жизненно важный на войне, воспринимался с трудом. И улыбка, которой сопроводил пояснение майор, смотрелась тяжко. Но я хоть понял, о ком шла речь.

Колясик, как звала его Оксана, всю дорогу старался быть ближе к Лиде. Они, чудом нашедшие друг друга в этом аду, очень боялись снова разлучиться. Потому что каждый понимал — здесь, на войне, чудеса бывают редко. Вторым чудом была та девчушка с многострадальной тряпочной куклой.

Она подошла ко мне вечером, когда мы с мужиками сидели у крошечного костерка уже молча. Говорить нам было не о чем.

— Дядя доктор, полечи Лену! — попросила она шёпотом.

Я повернулся к ней, осматривая, поднимая руки, ища раны и кровь, как привык.

— Нет, я — Алёна. Лена — вот! — и она протянула мне куклу. Левая рука которой держалась на одной ниточке и обрывке бинта, который малышка, кажется, выпутала из своей косички.

После всех операций, которых за обе жизни я сделал несчитано, эта была с одной стороны самой лёгкой, а с другой — очень тяжёлой. Отвернулись, дёрнув одинаково плечами, Гаврила и Мирон. А майор размотал нитку и вытянул из гимнастёрки иголку, подавая их мне на ладони. На широкой и жесткой ладони командира госбезопасности, которая подрагивала. И огонёк костра отражался в его глазах как-то уж слишком ярко.

— Давай сюда раненую. Помогать будешь. Держи за плечо её и за ноги, чтоб не двигалась, — сглотнув, велел я.

Алёна кивнула и прижала к моему бедру тоненькими пальчиками куклу, лицо которой было почти стёртым. И от этого смотрелось плохо, как у той безносой, которую мы отгоняли от телег день и ночь.

— Гаврила, не в службу, а в дружбу — раздобудь карандаш красный, а? — попросил я.

Сибиряк-медведь вскочил одним движением и пропал в темноте. Успев, кажется, кивнуть благодарно.

В несколько стежков я приметал руку — тряпочную трубочку, набитую соломой — на место. А потом подкрасил глаза химическим карандашом, и навёл улыбку на холщовом «лице» красным, который принесла Зина, пришедшая вслед за Тимофеевым.

— Ну, принимай работу, хозяйка! — тоном прожжённого шабашника сказал я. Вызвав такие нужные сейчас улыбки на лицах взрослых и восторг Алёны.

— Правду говорят: сам Никола Угодник и то лучше не сладит! — «взрослым», серьёзным тоном повторила она чьи-то слова. От которых улыбки стали чуть шире.

— Не знаю, никогда с ним не встречался, да и не спешу, — улыбнулся я. — Иди, ложись да поспи, и Лену уложи рядом. Сон — лучшее лекарство!

Она кивнула и ушла вместе с оглядывавшейся время от времени Зиной, глаза которой блестели, а возле губ пролегли какие-то скорбные складки.

— Ну, чего там? — негромко спросил Зинченко у куста справа.

— Жопа, товарищ майор, — неожиданно ответил куст. Голосом Краско.

— Мы в ней давно, старшина, давай конкретнее, — построжел Борис Наумович.

— Немцы в городе. Железка разобрана с двух сторон. Паровозы, те, что на виду, раскурочены, будто их толом взрывали. И виселицы…

Да, так стало гораздо конкретнее. И ещё больше похоже на лаконичное первое определение.

— Докуда успели добраться? — сухо уточнил майор у появившихся как из воздуха красноармейцев, покрытых сухой травой и перемазанных землёй и пылью.

— В город соваться нельзя, там кишмя кишат. Секреты выставлены на всех подступах, с умом, один тихо, чтоб других не всполошить, не захватить. С юга и запада дороги накатаны, грузовики идут постоянно. С пушками. И танки.

Мирон говорил, кажется, не разжимая губ, будто выдавливая слово за словом. Одно хуже другого.

— Быстро… Слишком уж быстро. Отходим, — он развернулся и неслышным шагом отправился назад.

— А что за город-то, товарищ майор? — спросил я, догнав его. Отметив, что спина и плечи Бориса Наумовича стали больше соответствовать возрасту, чем званию.

— Новомосковск, — буркнул он, не оборачиваясь, на ходу доставая из планшета затёртую карту.

А я только сейчас понял, что финальной точкой маршрута был не тот Новомосковск, что под Тулой и близко к Москве, а какой-то вот этот, оставшийся за нашими спинами.

Карта, в которую уставились, вернувшись, подтвердила. Там, где в Днепр впадала река Самара, стоял другой Новомосковск. Не имевший отношения к тому, тульскому, как и река — к той Самаре, оказаться в которой всем нам сейчас было бы ещё лучше. Этот город, судя по отметкам, что наносил, морщясь, Зинченко, был уже не нашим. И вариантов выйти из него по железной дороге, не оставалось: два жирных креста, которыми он перечеркнул ветки путей с обеих сторон, сомнений не допускали.

— Так. Тут вдоль Вольнянки рельсы идут. От немца в противоположную сторону. Нам, стало быть, в попутную. Пойдём туда, — принял решение майор.

Двигаясь вслед за дозорными, мы прошли с десяток километров. Я видел встревоженные взгляды в небо, какие бросал почти каждый, стоило раздаться какому-либо звуку, отличавшемуся от артиллерийской канонады, которую давно не принимали в расчёт, привыкнув, как к фоновому шуму. Но больше ничего не прилетало.

— Там паровоз за полустаночком, товарищ майор! — выдохнул запылённый и запалённый Тимофеев.

Они, разведчики, прошли путь вчетверо, а то и впятеро больший, постоянно двигаясь челноками то к нашему обозу, то прочь от него, выискивая возможные засады или секреты. Которых пока не было.

— Люди? — уточнил Зинченко.

— Трое, форма наша, один легко ранен, — Гаврила снова говорил только то, что было нужно.

— Чего стоят?

— Вроде, починяют чего-то в машине, — развёл руками сибиряк.

— Захват скрытно, не калечить и не пугать, — скомандовал майор. И старшина убежал прочь. Странно, придорожная пыль, кажется, даже следов его не оставляла, не говоря уж о том, чтобы подниматься вслед за подошвами сапог. Будто призрак пролетел, а не живой человек. Тьфу ты, придёт же в голову!..

— Товарищи! Свои! Советские! — закричал невысокий, с перевязанной головой, вскакивая с насыпи.

Они сидели там втроём, хмуро глядя на молчаливых ребят Краско и здоровяка Тимофеева, который, видимо, в разговоры с железнодорожниками привычно не вступал.

— Советские, боец, советские, — остановил бегущего Зинченко, выставив ладонь. — Не суетись. Представься, кто такие, откуда здесь?

— Синявский Володимер, лучший машинист Сталинской тяги! — гордо, значительно заявил суетливый. — Со мною старший дорожный мастер Петро и кочегар первого класса Ничипор, все Синявские, сын мой да племяш!

А я дёрнулся, неосознанно заводя правую руку так, чтобы подхватить висевший на плече автомат. Которого не было. Ни на плече, ни в принципе — его ещё не выдумали. Многое, очень многое ещё не выдумали. И врагом номер один был здесь неудачливый художник и истеричный оратор с усиками, а не клоун-юморист-продюсер с фамилией другого «цвета». В остальном же похожий на этого суетного машиниста, как две капли воды.

— Что, Иван? —насторожился Зинченко. И ТТ в его руке появился быстрее, чем можно было ожидать, напугав всех троих Синявских.

— Показалось, товарищ майор, — я сжимал и разжимал кулаки. Правую кисть, не нашедшую ни скальпеля, ни рукоятки со спусковым крючком, свело.

— Когда кажется, надо это… пилюльки принимать какие-нибудь, —вовремя исправил старую поговорку особист. — Товарищ Синявский, паровоз на ходу?

— Да, товарищ майор! В последнюю хвилиночку успели! Немчура уже в город с того краю входила, когда мы с хлопчиками пошабашили. Остальные-то все подорвали, как оставили Новомосковск части. Этот старичок давно на ремонте стоял, забыли об нём…

Он частил, то озираясь на своих, то опасливо косясь на наших. Понимая, что его сын и племянник против матёрых вояк, вроде Тимофеева и мироновских, не имели ни единого шанса.

— Запас хода? — перебил его Зинченко.

— Так пока уголёк есть — ехать буде, — вскинул брови машинист. — Коли надо будет — водицы с ручьёв-прудов натаскаем, а топливо на полустанках должно оставаться, его ж с собой не увозили.

Он старательно пытался скрыть своё отношение к тому, что Рабоче-Крестьянская Красная Армия покинула эти края, не захватив с собой его с родственниками. Получалось слабовато.

— Семья твоя где? — спросил я. Вышло грубовато, но он не обиделся. Или не показал, что обиделся.

— Жинка с малыми к родне в Божедаровку уехала. Вторую неделю как. Не иначе, того… — он внезапно всхлипнул. И на артистизм это не было похоже.

— А кто там у неё, — не то поддерживая разговор, не то профильно поинтересовался Борис Наумович вполне человеческим голосом.

— Так сваты, — снова всхлипнул Синявский.

А я снова вздрогнул. В который раз поразившись тому, как странно устроен мир. Или миры. В одном из которых кто-то сперва написал сценарий сериала с таким названием. А в другом — кто-то очень похожий потерял и сватов, и всю семью в неизвестной мне Божедаровке. Не дал, видимо, Бог.

— Держись, Володя, — буркнул Краско, подошедший и положивший руку на плечо машинисту.

— А куда деваться?.. — судорожно вздохнул тот. — Мы, товарищи, решили к своим прорываться. Только у нас на троих одна «тулка» и одна «мосинка».

— С вооружением поможем, — успокоил, подходя ближе, Зинченко. — У нас раненые, много. Надо грузиться и ехать, немец близко, на плечах висит.

— Ничипор! Сыпь! — дёрнулся и резко крикнул Синявский. — Петро! Поможи товарищам с погрузкой! А потом продуй цилиндры!

Я снова вздрогнул от его «гэканья» и говора. Но, тряхнув головой, развернулся и побежал к телегам, что по отмашке майора начали выходить из-под деревьев.

— Немцы бомбили линию, на Краматорск дороги нет! — уверял машинист Сталинской тяги.

— Там Донбасс, там заводы, должен стоять фронт! —настаивал на своём Зинченко.

Погрузка только что закончилась, мы были готовы отправляться. Вопрос оставался один — куда именно.

Борис Наумович требовал двигаться на восток, на Павлоград, Краматорск и Лисичанск. Синявский уверял, что там ещё опаснее, чем здесь, и что путей, скорее всего, уже нет. Но говорил, что знает объездные пути через Красноград на Харьков, а оттуда — на Белгород. У меня уже не пропускало удары сердце каждый раз, когда слышал эти названия-ориентиры. Я помнил, когда в каждом из этих городов шли бои, помнил Попасную, Северск и Соледар. И работу после каждого из них тоже помнил. Зинченко поглядывал на меня с неудовольствием: стоило мне оторваться от раненых, как я становился сильнее похожим на недавно пережившего контузию. То хмурился, то морщился, то скрипел зубами. Вспоминая будущее этой земли, своей страны. Думая о том, что карты менялись очень быстро, что в том времени, что в этом, и от моего знания сейчас не было никакого толку.

— Може, и должен, товарищ майор, но по крайним сводкам, что до нас дошедши, не стоит, —опасливо говорил машинист. — Гуторили хлопцы: нет путей на восток, уси разбомблёны фашистом.

— На Краматорск не прорваться, Борис Наумович. Судя по скорости продвижения, там уже танки Клейста. Сами знаете. Надо идти на север, — сказал я. Выдержав очередной пристальный взгляд Зинченко.

— Добро. Двигаем на Харьков, а там решим. Эх, рацию бы нам, хоть какую… — махнул рукой он.

«Наш паровоз вперёд летит»… Петро и Ничипор, явно ободрённые тем, что отходить придётся не втроём с двумя ружьями, тянули эту строчку, отчаянно фальшивя, раз за разом. Старичок пыхтел, сопел и отдувался, но скорость, превышавшую пеший шаг и тележный скрип, набрал и удерживал. Искры, летевшие из трубы, попадали на платформы, где ехали «ходячие» и особисты, иногда залетая и в открытые окна пассажирского вагона, где наскоро оборудовали подобие медпункта. На платформе, ближней к нему, жгли костры: кипятили бинты. В окна высовывались палки и какие-то арматурины, к которым были привязаны обмотанные мокрыми тряпками бутылки. То ли дед, то ли отец рассказывал мне о таком диком для двадцать первого века способе охлаждения, но тут в ходу был только такой, и то, что я подключил к нему всех, не занятых работой и охраной, дало раненым возможность глотнуть прохладного. Тем, кто мог самостоятельно глотать. Остальным промакивали потрескавшиеся губы и обтирали лица. И даже у тех, кто лежал без сознания, появлялось на них подобие облегчения.

— Убавить! —хриплый вскрик Синявского резанул.

Оксана кивнула мне на вопросительный взгляд, мол, «ступай, сама перевяжу», и я побежал по заставленному носилками проходу вперёд, к паровозу. Для того, чтобы едва успеть ухватиться за дверь тамбура, когда наш состав в визгом и хрустом остановился.

— Западня! Ни тудой — ни сюдой! Устряли, ох, як устряли! — машинист двумя руками обхватил голову и покачивался, причитая.

— А ну тихо! Прекратить вой! — не удержавшись, я отвесил ему пинка, вглядываясь вперёд. Вопли оборвались тут же.

А впереди была относительно свежая ямища от разрыва, которую я принял за воронку от авиабомбы. Из неё по обе стороны выгибались перекрученные рельсы, торчали, как протянутые в отчаянном жесте к небу пальцы, обломки шпал. Приехали.

— Что у тебя там? — спросил Зинченко, поднимаясь к нам.

Синявские, все трое, смотрели на него с плохо скрытым ужасом, будто опасаясь, что за это вредительство он расстреляет именно их и прямо сейчас.

— Семеро «плохих», Борис Наумович. Думал, до Краснограда дотяну, там в больнице или лазарете хоть чего-то найдём. Если долгий пеший переход будет — десяток потеряем. Может, дюжину, — ответил я ровно.

— Твою-то в Бога душу… Петро, ты дорожный мастер же? Нашими силами есть возможность починить пути?— обернулся он к хлопавшему глазами сыну Владимира.

— Ни, товарищ майор. Ось як рэльсы повело! Не можно, никак не можно, — тот завертел головой.

— Гадство. Вот же гадство какое… Нужно, но не можно… — Зинченко щурился на воронку. И тут вдруг скомандовал резко:

— Николин — к раненым! Краско — занять оборону! Трофимов — разведай!

Я оказался в вагоне быстрее, чем успел хоть что-то сообразить.

— Чего там? — напряжённо, но негромко, чтоб не тревожить раненых, спросила Оксана.

— Приехали. Дальше путей нет, рельсы узлом, — так же ответил я.

— Мать-то… Пятеро точно не дотянут, — поднесла ладонь к губам она.

— Семеро. Минимум семеро, — поправил я. Хотя предпочёл бы, чтобы права оказалась она. — Проверь дренажи. Тех, у левой стены, надо будет перед отходом ещё уколоть, подготовь.

— Так последние же ампулы… — вскинула глаза военфельдшер.

— Тут каждая минута последней может быть, — по глубокой складке между бровей было ясно, что она прекрасно понимала, о чём я говорил.

— Николин! Ко мне! — голос Зинченко, кажется, был слышнее паровозного свистка.— Пути подорвали, Иван, —сообщил он, когда я оказался рядом.

— Так видно же, — удивился я.

— С земли подорвали, не с воздуха. Диверсия. Осталось понять, чья, — поморщившись, пояснил особист «для медиков». — Гаврила следы там видел. Немецкие.

— Начина-а-ается, — только и смог протянуть я.

— Главное, чтоб заканчиваться не взялось. Резко, — хмуро согласился он.

Я видел торчавшие во все стороны стволы винтовок, видел кое-где и стволы автоматов. На крыше нашего вагона, в окружении мешков, которые передавали туда с грузовой платформы на ходу бойцы, сидел Краско с пулемётом. Остановка, вопреки той песне, что тянули Ничипор с Петро, оказалась не в комунне.

— Слева, ориентир — две осины рядом! — крикнул Гаврила. Хотя, скорее, прорычал.

Стволы, включая пулемётный, внимательно уставились на указанные деревья, листья на которых задрожали сильнее.

— Зрячий какой, ты гляди-ка! — донеслось из-под них. По-русски.

— А ты кто таков есть? Выдь-покажись! — крикнул Зинченко.

— Эва… Никак Наумыч? — осины явно удивились. — Не стрелять! Выхожу один, без оружия, руки на виду! На форму не глядите, махнул не глядя…

И из-под двух деревьев вышел, чуть сутулясь, высокий жилистый боец со старой, серо-красной повязкой на глазу. В немецкой форме.

— Капитан госбезопасности Козырев, партизанский отряд «Искра», бывший триста сорок второй разведбат. Имею в лагере трёх тяжелораненых. Врачи у вас есть, товарищи?

— Димка⁈ — высунулся из кабины машиниста майор.

— Димка, живой⁈ — показалась в окне вагона Оксана. С трофейным карабином.

— Ведите, товарищ капитан, — спрыгнув с подножки, сказал я, поправляя скатку военно-полевого набора. — Я врач.