Глава 23 · «Мы долго молча отступали»

Когда маршрут вместо севера свернул на юг, я понял не сразу. Если постоянно перебегаешь от одной телеги к другой, откуда тревожно машет или уже кричит Галя, Маруся, Ганна или Катя, не до того, чтобы вдумчиво следить за азимутом. Следили за ранеными, некоторые из которых надумали выбрать неудачное время для того, чтобы подкинуть нам работёнки. Слишком уж много было её и так.

Кстати, давно заметил: когда окружающий тебя ад называешь просто работой, убеждая в этом всех, кто рядом — получается лучше. Нет, ясно, что сестрички плакали ночами, что от фельдшеров могло с утра попахивать, что красные глаза выдавали не только бессонные ночи дежурств. Но какая-то иллюзия спокойствия появлялась. И иногда она одна была тем самым, что удерживало раненых с этой стороны земли. Внимательные и сосредоточенные медсёстры, устало-равнодушные врачи, измотанные санитары — обычная работа обычного госпиталя. Пусть даже он и пробирался перелесками прочь от кипящего Днепра, прочь от фашистской лавины.

— На третьей телеге у Степанчука швы разошлись, дёрнулся неловко, а Григорий Андреич у седьмой сейчас, обрабатывает Шайхутдинова, — крикнула пробегавшая мимо Галя.

И мы с Оксаной поспешили к третьей.

Степанчук, здоровенный детина, годами крепко за тридцать, ругался так, что даже лошадь опасливо озиралась на явно знакомые слова.

— А ну цыц, боец! — с ходу рявкнула на него товарищ военфельдшер. — Чего разорался, твою-то за ногу мать? Вишь — скотину напугал! А ну как понесёт? Тебя ещё сильнее растрясёт тогда!

Лысый здоровяк с шелушащимся носом и слезящимися голубыми глазами притих.

— Так-то лучше. Тут вон и девчата кругом бегают, помимо кобыл, — подключился и я, осматривая его бок. Осколки оттуда мы вытянули все, труху, оставшуюся вместо двух рёбер, пришлось удалить, и шов получился большим.

— Трясёт, падла, товарищ сержант, — виновато прогудел он.

— Ну так едем, потому и трясёт, — простая логика, простая констатация фактов в таких случаях лучше всего. Вон, уже кивает, хоть и морщится. Ему бы постельный режим… Да всем бы нам.

— Дёргает там внутре, — ещё тише пожаловался Степанчук.

— Дёргает — значит, есть, чему дёргать, — недовольно пробурчала Оксана, сидя, покачиваясь, на задке телеги, умудряясь как-то набирать в шприц новокаин. — Будешь ёрзать — доктор Николин тебе и остальные рёбры вырежет, стройный будешь, как вон тот тополь.

— Не надо все, — испуганно зашептал громила, глядя широко распахнутыми глазами на придорожные высокие деревья.

— А это доктору виднее, надо или нет! — оборвала его она. — Руку подними и рот закрой!

— Иван Николаевич, Божадзе культю опять растеребил! — донеслось от хвоста.

— Мать-то его, надо было связать джигита, — едва не плюнула Оксана. — Я обколола, сам сладишь дальше?

— Беги, справлюсь, — кивнул я ей, стягивая края первым швом. — А ты на тополя́ дальше гляди, а не на руки мне, я не девка, чтоб мне в руки смотреть, и не кассир, который получку выдает!

Степанчук резко отвернулся от раны, охнув и зашипев сквозь зубы. Смирнова вытянула из футляра ампулу с обезболивающим и убежала к девятой телеге. Откуда доносились крики на русском, грузинском, татарском и украинском. Здесь, на войне, люди быстро находили общий язык, даже если говорили на разных.

— Воздух! — истошно заорали сразу трое.

— Куда⁈ Под деревья гони, вперёд! Глубже в лес! — крикнул я первому вознице, слыша, что то же самое сзади рычал Зинченко.

Подводы ускорились, как только могли. Стоны раненых, прорывавшиеся сквозь стиснутые зубы и закушенные тряпки, пугали лошадей. Нас, честно говоря, тоже. Я давно забыл думать о том, почему с «тяжёлыми» забрали Петрова и Губермана, а меня оставили. Это война, тут приказы обсуждать не принято, значит, и думать на их счёт лишний раз смысла никакого тоже не было.

— Навались, братцы! — повысил голос я, собирая у влетевшей в кочку на обочине пятой телеги «ходячих». — Легче только, чтоб пупки не развязались! А то тут, в суматохе, не напутать бы — перевяжу не так, как было, а дома жёнки ругаться станут!

Со смехом, с каким-то злым куражом, едва ли не на руках мы пропихнули пятую дальше. И бросились к шестой, когда мерзкий звук падавшей с неба смерти резанул по ушам.

— Лошадей держать! Головами отвечаете! Какая сбежит или ногу поломает — вместо неё впрягу! — рык Зинченко перекрывал вой падавших бомб. До той поры, пока не начали слышаться взрывы. Близко, будто бы в паре километров, за этим хилым лесочком, что при всём желании укрыть нас мог только от тех бомбардировщиков, что летели на очень большой высоте.

Силуэты этих, чёрных и тревожных, были видны на синем, ярко синем небе. Видно было, кажется, как отделялись точечки бомб, складывались в пунктирную дугу и летели сюда, вниз, на грешную, многострадальную землю. К нам, таким же.

— Отбомбились, кажись, — выглядывая из-под ветвей и вслушиваясь в затихающий гул двигателей, проговорил Зинченко.

— Товарищ сержант! Атоянц не бьётся! — раздался крик справа, и я рванулся туда.

Пожилой армянин, недавно выбритый, походил на баклажан — багрово-лиловое лицо со вздувшимися венами на лбу, висках и шее, блестело от пота. У него оставался осколок над сердцем, который можно было бы удалить в тылу. Но никак не в дивизионном медсанбате. Он даже ходил, хоть и уставал быстро, как любой после большой кровопотери. А вот к бегу и толканию телег готов явно не был. Но взялся, как и все, наплевав на строгий наказ «ничего тяжелее ложки и хрена не поднимать!».

Я задрал веки, сперва одно, потом второе. Глаза с полопавшимися сосудами смотрели в разные стороны. Отодвинул губу. Стала ясна причина крови изо рта — он искусал себе и язык, и губы изнутри. Помогая своим, тем, кто не мог ни ходить, ни говорить. И тогда осколок сдвинулся в теле живого человека. И человек умер. Продолжая ещё некоторое время бежать, толкать, тянуть, до той поры, пока не получил ещё и инсульт от невыносимой, нестерпимой боли. Которую никому не показывал. Простой советский боец, русский воин. Сделал всё, что мог, и умер.

— Снимаем. Вон под теми деревьями похороним, — сказал я. Глядя в глаза тех, кто отказывался понимать смерть другого, друга, товарища, с которым только что вместе шли, а утром шутили и смеялись из-за пустого кипятку с каким-то сеном, подкрашенного хитрой Зиной марганцовкой, делили последний кусок хлеба с комбижиром. Который лежал сейчас страшный, с оскаленными окровавленными зубами и с глазами, смотревшими в разные стороны.

— Буки, — пробормотал Савченко. — Это буки. А в Армении у него, интересно, буки есть?

— Есть, — хмуро кивнув, протянул Райнис. — Там Греция рядом, у них точно всё есть, нам в школе говорили.

Украинец, латыш, белорус и русский подняли тело армянина и понесли к букам. Я не думал о том, есть ли они в Армении. Я думал о том, по какой цели отбомбились немцы.

— Подпишешь? — Зинченко протянул мне листок.

— Как надо? — только и спросил я.

— И. о. замначальника медсанбата, — велел он.

И семь букв, «Ио з-н МСБ», написанных химическим карандашом на листе плохой серой бумаги, подвели итог долгой, на полвека почти, жизни Армена Геворковича Атоянца, 1893 года рождения, рядового Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

— О чём думаешь? — помолчав, спросил майор.

— О трёх раненых, со второй, пятой и седьмой, — ответил я нехотя. — Ещё сутки такого перехода они не протянут. Далеко до железки?

— Вёрст с полсотни, — ответил он. — Только там, если карте верить, с деревьями плохо. Как на ладони будем.

Да, скорости в этом времени не те, конечно. Пятьдесят километров «скорая» в моём времени одолевала меньше, чем за полчаса. На ЛБС медленнее, конечно, но тоже не сравнить со скрипучей вереницей телег. Но там тоже избегали длинных прямиков по голому полю — вражьи дроны не спали, кажется, никогда.

— Да мы тут, в редколесье этом, тоже так себе спрятались, — вздохнул я.

— Это да. Ждём тридцать минут, если небо чистое будет — выходим. Доведи своим.

— Доведу.

Шума с неба больше не было. Колонна шла не быстро, но уверенно. Кто-то из бойцов пару раз пробовал даже песню затянуть, как в том чудесном фильме про войну: бесконечную, как степь. Но петь никто не хотел. Да и сам запевала, кажется, оба раза пытался только для того, чтобы разбавить тишину, перемежаемую скрипом колёс и фырканьем лошадей, чем-то, кроме угрюмого мата. На который уже не ругалась даже Оксана. С опаской поглядывая на истончавшиеся столбы чёрного дыма, уходившие к чистому голубому небу.

А потом мы спустились в низину. И увидели их.

Наша головная колонна, десять грузовиков с «тяжёлыми», штабными и имуществом. Всё, что от них осталось.

Воронки уже не дымились, и от развороченных взрывами кузовов почти не тянуло. Всё, чем можно было гореть, там уже выгорело дотла. И, судя по удушливо-сладковатому запаху, не только всё, но и все.

— Трое за мной! Николин тоже! Колонне — стоять здесь! — прохрипел Борис Наумович, срываясь первым на бег.

Мы с тремя парнями из его отдела поспешили следом. Вряд ли там будут живые, но проверить я был обязан. Памяти — ни старая, ни новая — не подсказали ни веса, ни характеристик авиабомб Великой Отечественной, но я навидался разрывов от крупных калибров и тяжелых дронов. Искать там живых было бессмысленно почти в ста процентах случаев. Такие пробивали блиндажи метров до трёх, наверное, хороня всё живое сразу. Или не сразу, но хороня с гарантией.

Есть такое определение, каким пользуются чаще всего криминалисты, судмедэксперты, патологоанатомы и полицейские. «Фрагменты тел». Сухая, скучная фраза, безликая череда буковок. На бумаге смотрится невзрачно и не страшно. На деле, в жизни — страшно очень. Неподготовленным — до обморока. Но тут и подготовленному было до инфаркта полшага.

Мы собрали всех и всё, что смогли найти в радиусе двадцати метров. И уже почти заканчивали, двигаясь по часовой стрелке, «закрывая» периметр, когда один странного вида холмик вдруг задёргался и поменял очертания. А потом из него, как из могилы, показалась человеческая фигура. В которой было очень мало человеческого, кроме контуров.

— Б-б-богис Наумович! — громким, сорванным до сипения голосом закричала она. — Т-т-товагищи! Г-г-годненькие!

Он не мог встать. Он сидел в куче земли, пытаясь смахнуть с лица пыль, золу, пепел и копоть, но только размазывал их сильнее. Крича и заикаясь до судорог.

Георгий и Катя подбежали, не то забыв, не то наплевав на приказ Зинченко. Фельдшер стал отнимать от лица Губермана его трясущиеся руки, а Белова пыталась хоть немного смыть со лба и щёк землю с сажей, а с ушей и шеи — кровь. Он узнал её.

— Ы-ы-ы-ы! — это было похоже примерно одинаково и на рыдания, и на стон, и на агонию.

А когда Катя приложила к дёргавшимся и кривящимся губам флягу с водой — упал без сознания. Руки перестали трястись, я только по этому и понял, что он ещё жив, а не умер. В отличие от всех остальных. От каждого, кто выехал из Шульговки в половине пятого утра. И кто остался в этой низине навсегда. Комдив. Военврач второго ранга, балагур Василий Иванович Петров, которого опознали по загипсованной правой руке. Военврач третьего ранга Пётр Семёнович Загорский, у которого были неплохие шансы оправиться после обширного инфаркта. Фельдшер Сироткин, вечно хмурый и небритый Пал Палыч. Который перестал пить ещё в Перегоновке. И больше не начнёт никогда.

Тимофеев зло утирал слёзы, чертившие полосы по серому от пыли и ненависти лицу, когда опознавал Степана Марковича Горбатюка. Мы справились, верная примета помогла — такого шва на изжёванном горле в колонне точно не было больше ни у кого. В лицо узнать можно было очень и очень немногих. Лиц на них не было. Не в том, книжном, возвышенно-романтическом смысле, а в прямом, нашем, военно-врачебном. Те, кто позавчера, вчера, и даже ещё сегодня утром были ранеными героями, превратились во фрагменты тел.

Над останками майора Павла Ивановича Привалова стоял майор Зинченко.

— Пашка-Пашка, как же так-то? Ведь ты же почти ушёл от неё, дружище. Девчонку спас, сотням людей последний шанс подарил, сам с ним, с тем шансом, вышел! Из-под ножа палача-убийцы спасся! Всегда фартовый был… Знать, кончился он, фарт твой.

Он закинул голову и сжал зубы так, что я услышал их скрип, хотя стоял метрах в пяти. А потом странный звук, похожий на тот «ы-ы-ы», который издал Губерман прежде, чем потерять сознание. Майор особого отдела плакал. Вряд ли ожидая от себя подобного, не умея, не зная, что он так может. Поэтому плакал, как умел. И это было, наверное, ещё страшнее тех самых фрагментов. Ну, или примерно так же страшно.

Бледные до зелени и синевы особисты ещё два часа двигали и курочили какие-то ящики, среди которых попадались и несгораемые. По приказу майора одну из телег освободили от раненых, переложив их на оставшиеся. Всё, что уцелело от штаба дивизии, ехало там. Та телега шла первой. Поводья держал сам Борис Наумович. И тянулась вся колонна дальше к югу.

— Ваши карты и то, что Пашка сумел рассказать Стёпе и мне, важно очень. Особенно если целиком сведения принять. Немцы тоже страхуются, всю информацию редко выдают, а тут — такая удача. Мы в штаб армии передали, но, сами понимаете, мужики, такие вещи без проверки никто на веру не примет, — Зинченко смотрел в огонь крошечного костерка, такого, какой можно было бы заложить дёрном при первом намёке на шум в небе или по сигналу дозорных.

Мы сидели вокруг маленького плясавшего островка тепла и уюта в степи, на которую ложилась ночь: я, Тимофеев, Краско и сам Борис Наумович. Зачем он меня позвал, я не знал, но спрашивать тоже не стал.

— Пока была связь, говорили, что нас обходят с юга и с севера. Сутки долой. С их, тварей, скоростями, могли и обойти уже, — негромко продолжил он.

— Зачем тогда к югу идём, товарищ майор? — подождав, но так и не дождавшись ничего другого, спросил Краско.

— Потому что другого приказа у нас не было, старшина, — вздохнул он. — И взять его не откуда. Где у нас ближайший радист?

— Километрах в двадцати пяти позади, — ответил я. — Там же, где ближайший капитан дивизионной разведки, комдив, два военврача и все остальные.

Перед глазами сам собой появился холмик, на котором лежал побитый осколками берет. И смешные круглые очочки, глядя на которые перехватывало горло. Света Горелик, уходившая от смерти не так часто, как Привалов, не разминулась с ней там же, где и он. Одно стёклышко так и осталось треснутым по диагонали. Второго не было, как и дужки.

Все молчали. Наверное, вспоминая тот же холмик. Или что-то другое.

— Без дозоров не дойдём, товарищ майор, — сказал очевидное Тимофеев. — И раненых доконаем, и сами попадём.

— Дозорных до рассвета пустим, — отозвался Зинченко. — Только вот что делать, если мы и впрямь выйдем… не к своим?

— Как у вас говорят, Мирон? Грудь в крестах или голова в кустах? Вариантов-то небогато у нас, — опять вырвалось у меня.

— Если в окружении не только дивизия, но и вся шестая армия, то в те кусты нам самая прямая дорога, — пробурчал не разделивший казачьего энтузиазма Краско. — Головы отдельно, кучкой, остальные… туловища — тоже отдельно, навалом.

— Это успеется, — прервал его майор. — У нас тут вон какие таланты-самородки образовались, из Уманского котла живыми и здоровыми вырвались, да народу ещё с собой вывели…

Он замолчал. Молчали и мы с Гаврилой, понимая, что чудом спасшихся женщин и детей Перегоновки, оставшихся в Шульговке, скорее всего ждала участь Павла Ивановича Привалова.

— Так, прекращаем, мужики. Некогда унывать. По тебе, Иван, приказ подписан был о присвоении звания военфельдшера. Поздравляю! Вручить, правда, не успели, да и зачитать даже перед строем…

Майор снова прервался. Думая, наверное, о том, что вручать было нечего и некому. Да и зачитывать, скорее всего, не перед кем. Гул и грохот, звучавшие с запада постоянно, убивали всю надежду на то, что части, оставшиеся прикрывать отход, нас догонят. Как и мы сами — кого-нибудь из отодвинувшихся на восток ранее.

— Ты — удачливый чёрт, товарищ военфельдшер. Выберемся — военврачом третьего ранга станешь, вот те крест! — то, что он вряд ли сам в это верил, было слышно каждому, даже ему самому. А вот слышать от майора особого отдела про чертей и кресты было неожиданно и страшно. Хотя, говорят, в окопах атеистов не бывает. Верить начинают даже верные ленинцы и дзержинцы, когда ни на что больше надежды не остаётся.

— Рано под крест, Борис Наумыч, — посмотрел я на него. — Как врач говорю — рано.

— Ты ж не врач пока! — огрызнулся Зинченко. Но как-то не зло, а, скорее, печально.

— А других тут нет. Значит, мне за всех раненых и отвечать. А вы командуйте живыми. И не будем друг другу мешать, — терять мне было нечего уже давно. А из того, что оставалось, были красноармейцы, получившие ранения в бою, и персонал уничтоженного полкового медицинского пункта. А теперь и целого медицинского санитарного батальона. Вероятнее всего, тоже уничтоженного вместе со всей дивизией.

— Ладно, — помолчав, кивнул он. — Ты со своим личным составом хорошо управляешься. Так тому и быть. У тебя вон, говорят, раненые быстрее выздоравливают. Ты, никак, слово заветное знаешь?

— Знаю, товарищ майор, и не одно. Давеча у Оксаны и Зины ещё пару новых оборотов узнал, — кивнул я.

Такие разные мужики у маленького огонька усмехнулись совершенно одинаково.

Вокруг была чернильно-чёрная южная ночь. В которой отовсюду, кроме как из-под земли, в любой миг могла ударить смерть. И надежда если и оставалась, то только на чудо. За ноги его, да об угол.

От автора:

Любопытный цикл от Андрея Панченко «Работа над ошибками» https://author.today/reader/559869