Глава 22 · На чемоданах

— Бригаду его тоже взяли сразу. Троих своих особисты потеряли. Матёрые оказались, а с виду — фельдшера́, инструктора́… — горько покачав головой, рассказывала Оксана.

История о том, как практически на передовую прибыл профессор из Академии, который на проверку оказался диверсантом высокого класса, была, конечно, строго секретной. И, конечно, о ней вполголоса говорили и в медсанбате, и у котлов на кухне, и у керогазов в землянках и блиндажах. Костров вечерами больше не жгли — вчера немец так отутюжил с бомбардировщиков те яблоневые и грушевые сады за Шульговкой, что расцветать будущей весной было теперь нечему. И выходить, заводя песню, Катюше тоже оказалось негде.

Я не помнил, были ли уже написаны эти слова и эта музыка. Я, как выяснялось, вообще очень многого не знал про эти страшные годы начала войны. Но знал другое, и оно теперь спасало жизни.

В мемуарах великих хирургов — Бурденко, Амосова, Углова — было написано про работу врачей сухо, скупо, профессионально. Наверное, так того требовала тогда советская цензура, заботившаяся о том, чтобы трудящихся не отвлекали от великих побед и свершений лишние мысли. Поэтому подвиг этих героев могли оценить только те, кто по лаконичным и округлым, как морская галька, определениям понимал, о чём шла речь.

Понимал и ужасался. «Медицинские сёстры падали с ног от усталости». Любой читатель примет это за фигуру речи, за красивые слова. Я ловил падавших Ганну и Марусю. Галю поймать не успел — не мог в тот момент бросить инструмент. Она упала и рассекла бровь об инструментальный столик. И крови на полу стало больше, хотя в ней не было недостатка, кажется, никогда. «Наша работа требовала невероятной выдержки и концентрации, предельного напряжения всех сил, подчас недоступного для человека» — так писали врачи того времени.

Я засыпал над обеденным столом, едва не падая лицом в миску, пока Катя Белова кормила меня с ложки супом. Мои пальцы ложку удержать уже не могли. После двух суток у стола они перестали разгибаться. Оксана развела соль в тёплой воде, я держал ладони в растворе, пока она пыталась размассировать мне сведённые от самой шеи мышцы. В камень сведённые, так, что руки́ не поднять.

Но всё это теряло всякое значение, когда я слышал слова: «Спасибо, доктор! Если б не вы…». Почти каждый из коллег, кого я знал, не умел принимать такие комплименты. Сам я всегда терялся от них — это же моя работа, а как можно было иначе? И если не я — то кто же? Мы хмурились, отмахивались, отмалчивались и проходили дальше, просто кивая в ответ. Наверное, это можно было считать определённым профессиональным везением, то, что окружали меня именно такие люди.

Даже в известных клиниках не попадалось мне тех «врачей-рвачей», что сперва проверяли чеки об оплате, а только потом подходили к больному. Всё-таки, кто бы что ни говорил, хирургия — работа для честных и сильных духом. На одном из обходов это неожиданно, себя самого, кажется, удивив, подтвердил даже доберман Губерман. На слова восхищения от раненого, ответив: «это не моя заслуга, товагищ. Вас опегиговал Иван Николаевич, его и хвалите. Золотые гуки у доктога».

— Товарищи медики! Получен приказ о смене места дислокации медсанбата. К завтрашнему утру подготовить к отбытию всех раненых, инвентарь и имущество. Быть готовым и каждому из вас. Вопросы? — Зинченко выглядел так, будто не спал минимум дня три.

— Продолжительность перехода и транспорт, товарищ майор? — снова влез я, заслужив неодобрительный взгляд Петрова и опасливый — Ивана Израилевича.

— Тебе на кой, сержант? — хмуро буркнул Борис Наумович.

— Рассчитать перевязочный инвентарь и необходимые медикаменты на время передвижения, остальное сложить отдельно. «Лежачих» готовить по-разному: одно дело — два дня на телеге, и совсем другое — неделю на полуторке, — пояснил я, как мог.

— Принмается. Переход на двое суток, гужевым и автомобильным транспортом. В конце перехода — грузимся на «железку» и отбываем в Новомосковск. Ещё вопросы? — судя по его лицу, продолжать испытывать терпение майора было очень рискованно. Но уже и не требовалось.

— Нет вопросов. Приступаем, товарищи, каждая минута на счету!

— Ты как, работать можешь? — Зинченко перехватил меня на пути от одного из амбаров, где хранились лекарства.

— Могу, товарищ майор, — удивился вопросу я.

— У Иваныча рука не фурычит, сказал — подвижность может вообще не восстановится уже, — поморщился он.

— Есть вероятность, — признал я нехотя. — Там долгое восстановление, режим, лечебная физкультура, процедуры… Всё то, чего у нас нет, в общем.

— Это ты точно говоришь, сержант. Физкультура у нас будет в основном военно-полевая, а режима фашист что-то не сообщает. По разным участкам фронта в разное время молотит.

— Экий непоследовательный противник, — попробовал пошутить я.

— Да нет, наоборот последовательный, — не поддержал шутку Зинченко. — Шестая армия почти уничтожена, от многих частей и соединений слишком долго нет известий. Даже для мирного времени долго, а у нас тут миром и не пахнет.

Он поморщился ещё сильнее. Санитар тащил мимо судно, «утку», подтверждая сказанное: пахло точно не миром.

— Но об этом никому, понял? — второй раз за короткое время удивил он.

— Понял, товарищ майор, — кивнул я, обманывая особиста.

Потому что представления не имел, с какой такой стати он делился тут со мной такими сведениями. Очередная проверка? Что я побегу в лес передавать шифровку в ставку Гитлера? Но об этом я себе давно велел перестать думать. У каждого работа своя: кто-то ловит шпионов, кто-то режет и шьёт живых людей.

— Если Петрова отзовут — справишься с командованием?

— Не по чину мне, вроде, Борис Наумович, — я вскинул брови. Третий сюрприз от особиста подряд — это уже перебор.

— Я не спрашиваю про твоё звание, оно мне известно! — железо в его голосе говорило очень доходчиво: ему совсем не до шуток и не до долгих разговоров.

— Справлюсь, товарищ майор, — кивнул я.

— А не сробеешь?

— А смысл робеть? Больше роты не дадут, дальше фронта не пошлют, — пожал я плечами.

— Ну так тут не рота, Иван Николаевич. Тут батальон, пусть и санитарный, и выбитый на три четверти.

— Справлюсь, товарищ майор, — твёрдо заявил я.

— Добро. Добыли десяток машин и телег-подвод всяких обещали десятка два. Машины грузите первыми: тяжелораненные и важные медикаменты. Вам достанется пять «бортов». Расчётное время — четыре тридцать утра.

— Понял, сделаем.

Он кивнул и широко пошагал дальше. А я пошёл искать Григория и Оксану, без которых вряд ли справился бы. Думая по пути о том, что на пяти первых машинах поедет, вероятно, документация, радио и командование дивизии, тот же самый Зинченко, скорее всего. А остальной транспорт потянет следом кухни, барахло и нас, грешных. Ну и ладно, хоть пылью за грузовиками дышать не придётся — пока мы нагрузим телеги, пока всё и всех закрепим, проверим и тронемся, полуторки, или чего там пришлют, далеко успеют уехать. Успеем ли за ними мы на конной тяге — думать не хотелось совершенно.

— Товарищ сержант! Я тут это… — ожидать подобного тона от Зины Плетнёвой я не мог, поэтому насторожился.

— Вижу, что это, а не то. А поподробнее чуть? — она вышла из-за угла госпиталя так, что я едва не влетел в то самое, монументальное и колоссальное. Хорошо хоть руки вперёд не вытянул, чтоб остановится — вот бы картинка вышла оригинальная.

— Хлебца с комбижиром сложила вот, по два куска, с прослойкой. Окся говорила, не всем ранетым на ходу можно есть, надо осторожней. Порубать-то никто не откажется, а ну у кого дырка в брюхе? — пояснила она.

— Спасибо за инициативу, Зинаида Ивановна, очень вовремя. Горячим питанием на завтрак в такую рань вряд ли обеспечим, так хоть по пути перекусят, — задумался было я.

— Зина, товарищ сержант. Можно просто Зина, — видеть смущение и кокетство на лице, которое смотрелось так, будто было высечено из мрамора или отлито из бронзы было… ну, скажем, очень неожиданно. — А я к четырём или половине четвёртого доставлю кипяток и кашу.

— Золотой вы человек, Зина! — восхитился я. — Ганна-медсестра покажет и расскажет, кому чего можно, кому нельзя, я предупрежу её.

— И на «ты» со мной можно, товарищ сержант, — голос кухонной царицы стал глуше.

— Спасибо, Зина, золотой ты человек! — скорректировал я благодарность.

— Ну так одно дело делаем, — расплылась она в счастливой улыбке.

Поспать удалось аж целых минут сорок. Растолкала Маруся с огромными испуганныим глазами. Я подхватился, подумав спросонок, что немцы перешли Днепр.

— Товарищ сержант, вас товарищ майор кличет, там Привалов очнулся, они говорят… — начала она, но закончить не успела, я сорвался и побежал в палату к Павлу Ивановичу. Который дышал-то редким чудом и редкими долями лёгких.

— Товарищ майор… — но договорить мне Зинченко не дал, показав кулак.

Я притих.

— Три? Четыре? Пять? — спрашивал он, следя за движениями век Привалова.

— Пятый дом по правой стороне, так? Хорошо. Сарай? Чердак? Коровник? Колодец?

Я впервые видел подобный допрос. Хотя, больше это походило на расшифровку. Оставив их вдвоём, если не считать трёх лейтенентов Наумыча, я кивнул ему с благодарностью и вышел. По тем крохам информации, которую от меня, кажется, и не думал скрывать Зинченко, выходило, что разведка Привалова отбила у немцев конвой с документами и полковой кассой или чем-то вроде того. Из-за этого именно на этом участке фронта случился временный сбой в наступлении, темп продвижения войск Вермахта чуть снизился. И именно благодаря майору, получается, мы и вышли к своим. А документы те он спрятал в дерьме, в свинарнике у пятого дома по правой стороне деревни где-то на полпути от Умани до Перегоновки. Которых больше не было, как, наверное, не было и того дома, и того свинарника.

Зато дерьма по-прежнему хватало.

— Товарищ сержант! Скажите ей, чего она⁈ — Жариков говорил возмущённо, жарко, уверенно.

— Кто «она» и чего «чего», боец? — остановил я его детализацией запроса.

— Кто «кто»? — оторопел он.

— «Кто-кто» — в теремочке живёт, — не удержался я, — чего ты хотел-то?

— А? А! Ганка хлеба не даёт! Там у неё осталось ещё, все видели! — опомнился тот.

— Во-первых, не Ганка, а младший сержант Нечипоренко! Ты в Красной Армии, или где⁈ Не надо отвечать! Во-вторых, довольствие было распределено лично Зинаидой Ивановной. Хочешь сказать, у неё непорядок в учёте и хозяйстве⁈

Судя по лицу Жарикова, он сперва попытался понять, где он, если не в Красной Армии, а потом задумался о богатом хозяйстве старшей по кухням. И только потом «подгрузил» всё целиком, пепепугавшись:

— Извиняюсь, товарищ сержант, не надо Зине ничего про её хозяйство говорить! Всё у неё в порядке с хозяйством, и вообще… — он даже покраснел, кажется, с перепугу.

— Вот и смотри мне тут! — нахмурился я. И продолжил, пользуясь случаем, пока в глазах его соседей по палате показалось веселье. — Красноармейцы! Нужна ваша посильная помощь! К отправке готовится партия тяжелораненых, первыми пойдут пять грузовых машин. Это, если что, военная тайна!

Сделать на суровом лице загадочность получилось вполне успешно, судя по тому, как все насторожились.

— Врачей и сестёр мало, нужна помощь каждого сознательного бойца, — я посмотрел с сомнением на Жарикова. Послышались сдавленные смешки. — Следите в оба гла́за за теми, кто рядом. Особенно за тяжёлыми «лежачими», кто ни говорить, ни шевелиться не может. Кому воды подать, кому пот с пылью с лица стереть. Ясно?

— Ясно, товарищ сержант! Понятно, товарищ Николин! — понеслось со всех сторон вразнобой.

— Смотрите: вот так проверяют, как сердце бьётся, — я шагнул к отпрянувшему было Жарикову, над которым потешалась уже в открытую вся палата. Показал, как двумя пальцами смотреть пульс на сонной. — Все запомнили? Проверьте на себе или на товарище!

Они, как любой, кому поручили серьёзное дело, вдумчиво проверили сердцебиение, по нескольку раз. Фразы «ишь ты, прям тукает, а?» и «есть, гляди-ка, точно!» подтвердили успех.

— Если кто из тяжёлых глаза закатит, пеной исходить начнёт, побелеет или ещё чего — первым долгом смотрим, бьётся ли сердце. Если нет пульса — колотить по кабине, тормозить машину, звать врачей срочно. Всем ясно?

— Ясно, товарищ сержант! — этот ответ прозвучал уже почти совсем по-воински, слаженно.

— Добро. Говорят, ехать дня два, работы всем хватит. Хотя, братцы, нам, сами понимаете, чем её меньше, тем всем лучше, — развёл я руками.

Бойцы,молодые и седые, бритые и усатые, степенно кивали — каждый понимал, что чем меньше у врача работы, тем больше живых и здоровых. Роскошь, крайне редко доступная на войне.

— Благодарю за сознательность, бойцы! Родина вас не забудет! — уверенно и твёрдо кивнул я. Ловя на себе взгляды тех, для кого слово «Родина» значило годаздо больше, чем почти для любого в моей прошлой жизни. К сожалению.

Погрузка прошла успешно. Грузовики упылили на восток, увозя всех, и сознательных, и «бессознательных». Пять первых, грузившихся отдельно, и впрямь увозили какие-то ящики и мешки, коробки и узлы. Автобус от избушки особистов, освободившийся от мачт антенн и проводов, уехал своим ходом. Не звучали больше из сарайки призывы к «Волге» ответить «Днепру». И очень тяжко было смотреть на лица и в глаза деревенских, что смотрели над плетнями за тем, как непобедимая Рабоче-Крестьянская Красная Армия спрямляла линию обороны.

Удивил перед погрузкой и отправкой грузовиков майор.

— С вашими пойдём, Василий Иванович, — сказал он, тяжело поднимаясь на крыльцо, откуда Петров, как капитан с мостика, наблюдал за погрузкой на подводы. Ожидая своей очереди — у него был приказ уходить с грузовиками.

Правая рука у военврача была в гипсе, обеспеивающем неподвижность повреждённых сухожилий: в кулак была вбинтована отёсанная на скорую руку топором плашка округлой формы, вроде некрупного яблока — так кисть фиксировалась нужным образом.

— А чего ж не со штабом? — удивился военврач второго ранга.

— Штаб по пути сопровождают и встретят. Наша боевая задача — обеспечить доставку всех раненых и персонала санитарного батальона. Такое абы кому не поручишь, Иваныч, — улыбнулся Зинченко.

— Это да, Борис Наумыч, — вздохнул Петров и в который раз с тоской посмотрел на здоровенную белую «банку» вместо своей правой кисти. В пальцах левой он крутил суровую нитку, снова и снова завязывая её в узел. Получалось уже лучше.

— Про Николина чего скажешь? Не подведёт?

— То же самое скажу, товарищ майор. Высокого класса хирург. Ума не приложу, где он так настропалился-поднаторел, но работает на загляденье. А в остальном — не был замечен. Моими, по крайней мере, — развёл руками он.

— И моими тоже, — выдохнул едва слышно Борис Наумович. — Контру эту, профессора поддельного, как выявил, а? И не побоялся же…

— Он хирург, говорю же. У них… у нас страхи другие. Своей ошибкой человека жизни лишить. Чтоб не от пули или осколка, не от врага, а от рук советского врача боец погиб. А больше мы, как ни пафосно звучит, особо ничего и не боимся…

— Он так же примерно сказал. Больше роты не дадут — дальше фронта не пошлют. Будто не первая это война у него…

— А у врачей, Борис Наумович, каждый день — война. И враг изо дня в день один и тот же, — вздохнул Петров.

— Данайтиса за Полтавой обратно развернули. Как умудрились эти твари перехватить донесение — ума не приложу. Такое ощущение, что их радиоперехват вообще все наши шифры знает, — потёр красные глаза майор. Зная, что Василий Иванович, каким бы общительным он не был, не продаст. — Ведь день-два всего-то зазор и был, а успели немцы сунуться. И если бы не сержант этот — и штаб дивизии подорвали бы, и Привалова зарезали. А он хоть и немного, но очень важного успел рассказать. Видать, верно говорят бойцы — как сам Никола Угодник Николину доктору помогает. Знать бы — надолго ли…

Два красных командира, особист и военврач, молча смотрели, как в предутренних сумерках сновали муравьями от амбаров и от госпиталя красноармейцы, здоровые и легкораненые, помогая друг другу. Обеспечивая выполнение боевой задачи: увести медсанбат от прифронтовой полосы, дальше в тыл. Думая о том, сколько ещё времени придётся отступать, оставляя за спинами могилы товарищей. И вот таких, ясноглазых детишек и стариков, что смотрели над плетнями вслед. Молча. Без надежды.