Глава 6 · Лесные сестры

Глаза Светланы при виде рации расширились так, что едва не стали больше круглых стёкол очков. Без них она очень плохо видела, сама сказала про близорукость «минус пять». По старой памяти я помнил, что с таким показателем можно было читать, писать, смотреть в смартфон, только с расстояния сантиметров двадцати. Всё остальное виделось расплывчато, пятнами, чем дальше — тем хуже. Знакомых можно было узнать только по силуэту или голосу. Когда у меня стало садиться зрение, я зашёл в клинике в офтальмологию, лёг, полежал и вышел через несколько минут. Покапав какое-то время капли, забыл о том, что совсем недавно приходилось щуриться или оттягивать веко, «наводя фокус». Здесь до таких технологий ещё лет семьдесят.

Горбатюк велел притащить прибор, как только услышал, что «можно». Сегодня Горелик чувствовала себя значительно лучше, хоть и была бледной и слабой после кровопотери. Бойцы бережно втащили сперва низкий сундук, а потом торжественно внесли и установили на него саму рацию и «батарейку» к ней. Которая весила больше рации. Всё капитальное, обстоятельное, тяжёлое и тёмно-зелёное, как и положено в войсках.

— Антенна есть? — был первый вопрос радистки.

Я хмыкнул, вспомнив не ко времени старый анекдот, где Чапаев спрашивал Петьку, что тот делал на крыше. «Антенну натягиваю, Василий Иванович!» — ответил ординарец великого красного начдива. «Ну и имена у баб пошли» — подкрутив ус, крякнул тот. Но бойцы и даже, кажется, Степан Маркович, этого не заметили.

— Там проволока, штырь и трубки есть, — сообщил тот, кто утирал пот, поставив «батарейку» рядом с передатчиком.

— Трубки — это мачта, её надо наверх поднять! Можно вдоль угла здания или у дерева закрепить. Проволока — это диполь, её надо параллельно земле растянуть по длине, — близорукие глаза светились и горели. Про красноармейцев я бы такого не сказал. Им, от радиодела явно далёким, эта лекция давалась тяжеловато. Надо было помогать.

— Орлы, — привлёк я внимание. — Трубки одну в другую надо воткнуть, «папу в маму», чтоб длинная палка получилась. Присобачить к школе снаружи, под коньком. По коньку расстелить проволоку по всей длине, насколько хватит. И не навернуться оттуда чтоб мне, понятно? Кто свалится — пусть даже не плачется мне, у меня гипса нету и шина предпоследняя — вот!

Я указал на ногу младшего сержанта Горелик, что слушала мой перевод, открыв рот. Став смотреться совсем уж маленькой девочкой, от чего лицо Горбатюка посмурнело.

— Товарищ военврач правильно сказал! Только нужно сперва на верхнее колено звёздочку закрепить. И оттяжки с противовесом глубоко в землю вбить. А ещё массу и антенну не перепутать. Давайте, я нарисую и подпишу.

Она дёрнулась было, но я положил одну руку ей на плечо, а вторую на конструкцию из досок вокруг ноги.

— Не надо двигаться, товарищ младший сержант. И я не военврач, я — санинструктор, — спокойный, уверенный голос прижал её, кажется, сильнее, чем мои ладони.

Она взяла предложенный мной огрызок карандаша, тетрадный листок и моток чёрной тряпочной изоленты. Быстро набросала схему установки антенной мачты, с оттяжками и противовесами, о которых я и не знал. Осторожно отделила два клочка бумаги от свободного места на листе, написала на них буквы «А» и «М», поднесла поближе к лицу, уверяясь, что они отличаются настолько, что и военный не перепутает, и прилепила к каким-то проводам, которые начала двигать. Медленно, под моим присмотром, повернувшись чуть набок, ближе к сундуку и рации.

Работала она быстро, как на зачёте: выверенные действия и точное понимание того, что делает. Я в этих чёрных бакелитовых ручках, тумблерах, кнопках и реле ничего не понимал. Мне даже буквы особенно ничего не говорили, кроме родных «вкл» и «выкл». Остальные, вроде «линия», «накал» и особенно «свет», тоже оставались загадками.

— Хорошо работает, — негромко сказал капитан

— Специалист, — согласился я.

— Таким надо в радиокружке при станции юных техников работать. А не под пулями в деревянных сапогах, — ещё тише продолжил он. Я только кивнул, потому что согласен был полностью.

— А эта штука на ноге — шина, да? Как баллон на полуторке называют?

Я снова кивнул. И добавил, повторяя уже сказанное чуть раньше:

— Предпоследняя.

— Ты не дави мне на мозоль, сержант. Уговорились же, — отмахнулся он, заставив Загорского, стоявшего чуть дальше к двери, вскинуть в удивлении брови.

Пётр Семёнович, как начальник медпункта, обязан был присутствовать при сеансе связи по каким-то правилам и инструкциям. А к двери ближе стоял для того, чтобы по первому зову выбежать, как велел врачебный долг. Этот краткий разговор между странным сержантом и начальником разведки дивизии его явно удивил.

Телефонной трубки в комплекте не было. Вернее, была, но что-то, скорее всего осколок, превратило её в груду обломков, часть из которых была покрыта засохшей кровью прежнего оператора передатчика. Горелик посмотрела на них, сглотнула тяжело и потянулсь за ключом. Мы, взрослые мужчины, врачи и воины, смотрели за тем, как внимательно и уверенно она управлялась с рацией. Маленькая, хрупкая девочка в смешных очках.

— А как далеко добьёт? — только и спросил Горбатюк.

— Согласно инструкции РБМ-1, оснащённая мачтой-антенной, обеспечивает дальность телефонной связи — тридцать километров, телеграфной — пятьдесят километров, товарищ капитан, — собранно, по-курсантски отрапортовала Светлана, не прекращая работать.

Степан Маркович только кивнул и переглянулся с Загорским. То, что место умных и ответственных девушек — точно не война и не госпиталь, читалось на их лицах совершенно отчётливо. Как и на моём, наверное.

Мы помогали, чем могли: переносили и двигали сундук с рацией, отнесли кровать вместе с раненой ближе к окну, сдвинув другие, когда выяснилось, что длины провода не хватает. И ждали. Так ждали, наверное, все люди Советского Союза новостей от чёрных тарелок репродукторов, висевших на столбах и зданиях: стоя и глядя на карболитовые или бумажные круги с надеждой. Здесь, в полковом медпункте деревни Перегоновка, так же смотрели на Свету Горелик, колдовавшую над зелёными ящиками, один из которых едва слышно гудел. Что-то хрипело и щёлкало в наушниках, от особенно громких звуков радистка морщилась, но работы не прерывала.

— Я проверю основные частоты, буду пробовать поймать сигналы. Нужна тишина, — коротко сказала она.

И по госпиталю, по зданию старой школы и по двору, словно волна прокатилась: слова «Тишина!» и «Тихо!», или просто звук «Тш-ш-ш!» разошлись от палаты кругами по воде. И стало ещё тревожнее. Госпиталь не просто затих, а будто бы вымер.

Света встрепенулась и беззвучно айкнула, поймав одновременно сигнал и резкую боль в ноге от неосознанного движения. И начала отстукивать на ключе, так же чётко и быстро.

Мы с капитаном и военврачом стояли тихо и смотрели не отрываясь за тонкими пальцами. Я поймал себя на мысли о том, что звук «морзянки» казался одновременно каким-то острым, механическим и неживым. И в то же время напоминал детский стук в огромную закрытую дверь, сперва нерешительный, а после настойчивый, отчаянный. Я азбуку Морзе не знал, кроме сигнала SOS, три точки — три тире — три точки. Но по тому, как замер Горбатюк, было ясно, что он следил за каждым символом, иногда еле уловимо кивая.

— На основных частотах тишина. На одной из резервных, кажется, кто-то есть на приёме. Запрос ушёл, — отчиталась Светлана, отводя пальцы от ключа. Они чуть заметно дрожали.

— Отличная работа, младший сержант. Теперь ждём, — похвалил капитан.

И время словно перестало течь вокруг нас, или замедлилось настолько, что каждая секунда ожидания была совершенно нестерпимой.

Загорский вздохнул и переступил с ноги на ногу. Кто-то за окном ходил по двору, и шаги были осторожными, почти неслышными, потому что и снаружи понимали, что здесь, в палате-классе, очень ждали очень важных известий. Наверное, те расходившиеся круги тишины уже накрыли всю деревню — не мычала, не хрюкала скотина, и даже петухи, кажется, прислушивались. Время тянулось.

Пять минут. Десять.

Радость, какой-то даже детский восторг, который была на лицах в начале — чувство детского счастья и надежды от того, что рация есть, что антенна поднята, что сигнал уходит, — начинал сменяться чем-то другим. Тяжёлым и растущим страхом этой тишины в эфире. Я видел, как опускались плечи у военврача и капитана.

Выждав отведённое время, отследив до ужаса медленную секундную стрелку на наручных часах Горбатюка, которые он снял и положил рядом с телеграфным ключом, Светлана прерывисто вздохнула и отбила повторный запрос. Я смотрел на её затылок и на тонкую шею под наушниками, и думал о том, что единственный из всех здесь, пусть и примерно, но знал будущий ответ. Если он придёт.

Так бывает, когда ставишь страшный диагноз. Больной ещё не знает, он верит и надеется, он ждёт чуда. А ты думаешь, как подобрать слова. И где-то очень глубоко в душе тоже надеешься на то, что придут новые анализы, что на свежих снимках будет видно что-то другое, светлое, здоровое. Так же надеешься на чудо. Со мной такого не бывало уже очень давно. Врачи в чудеса верить перестают быстро.

Вдруг Света вздрогнула и айкнула, снова потревожив ногу. В наушниках у ней что-то затрещало. Она прикрыла было приоткрывшийся рот левой рукой, но тут же отдёрнула её, расправляя на картонной обложке тетради, что лежала у неё на животе, чистый тетрадный лист. Подхватила карандаш и начала писать.

Я смотрел не на буквы и слова, а на её пальцы. И они, кажется, сами говорили мне всё, что донёс до нас эфир августа сорок первого, раньше, чем она дописала последнее слово.

Карандаш двигался ровно. Потом замедлился. Потом снова ускорился. Светлана писала, закусив нижнюю губу, как тогда, когда мы несли её через кишащий фашистами лес. Только теперь не выдержала, всхлипнула. Первая слеза скатилась по щеке, вторая обогнула крыло носа и смешалась с капельками пота над верхней губой радистки. Подбородок её плясал, когда она сложила листок пополам, скрывая написанное, и передала, подняв руку, капитану.

Степан Маркович принял, сделал три шага в дальний угол палаты. Развернул и прочитал. Взглядом пригласил Загорского ближе и передал листок ему. Тот читал гораздо медленнее, постоянно поднимая глаза на Горбатюка, стоявшего с деревянным лицом. Пётр Семёнович кивнул на меня, и капитан, чуть подумав, кивнул в ответ. Военврач протянул листок теперь и мне.

Почерк у Горелик был детским, круглым, старательным, с ровным наклоном вправо, как учат в начальных классах. Текст был короткий.

«Вы на территории противника. Снабжения не будет. Отходить к Полтаве».

И подпись: позывной, дата, время приёма.

Я сложил листок аккуратно, по линии сгиба, и вернул Горбатюку.

Света лежала на высоких подушках и не плакала — слёзы просто лились сами по себе, без рыданий, без движения. Наушники съехали с головы и висели на шее. И молчали, как и каждый в палате.

— Но как же!.. — вскрик её резанул по ушам, хотя не был громким, а просто неожиданным. И младший сержант потеряла сознание.

— Пал Палыч, нашатырь! — отчётливо скомандовал я в сторону коридора. В дверь уже забегала Катя, и флакон с нашатырным спиртом был у неё. Сироткин заглядывал следом с виноватым видом — не успел.

— Вот тебе и новости, сержант, — проговорил Горбатюк. Шагнул к окну и громко отдал команду кому-то снаружи, — Тимофеева ко мне!

Оттуда раздался топот, тут же, без пауз и «Есть, товарищ капитан!». Наверное, лицо Степана Марковича в окне, рядом с установленной мачтой радиопередатчика, само давало понять: времени мало.

В учительской сидели вчетвером: Горбатюк, я, Тимофеев и Загорский. Гаврила появился так быстро, будто на крыльце скучал, дожидаясь вызова. Пётр Семёнович сидел на краю стула, опустив ладони между колен. Капитан стоял у доски с видом строгого учителя. Строгого и злого, но не на своих нерадивых учеников, а на всю жизнь в целом. Я сидел на лавке у стены, за моей спиной половину окна закрывали мешки с песком и землёй.

Степан Маркович изложил ситуацию кратко, по-военному: снабжения не будет, медикаменты и инвентарь на исходе. Раненые могут прибыть в любую минуту. Выход он видит один — добраться до остатков обоза, обнаруженных ранее, и пополнить запасы из них. О том, чья была идея, не сказал.

Загорский не реагировал. То ли персонального вопроса ожидая, то ли не имея возможности спорить со сказанным — он и сам видел и знал то, о чём шла речь. Тимофеев тоже молчал, принимая боевую задачу от командира. Мне говорить вообще было не с руки, чтоб не спугнуть шанс на удачу. То, что Горбатюку было прямо физически тяжело принимать такое решение, я видел совершенно отчётливо.

— Состав группы? — он перевёл взгляд на Гаврилу.

— Я, Костырев и Митрохин, товарищ капитан, — ответил тот.

— С вами отправится сержант Николин, — почти что сквозь зубы протащил эти слова Горбатюк, с трудом.

— Есть, товарищ капитан, — отозвался Трофимов. Видимо, хорошо знавший Степана Марковича.

— При малейшей угрозе обнаружения — немедленный отход. В перестрелки не вступать. К отрядам противника не приближаться. Цель — доставить медикаменты с обоза. Задача — вернуться живыми и с грузом.

— Так точно, товарищ капитан.

— Выход группе в половине первого ночи. Всем отдохнуть и подготовиться. Разойтись, — привычно, наверное, завершил Горбатюк.

Тимофеев поднялся и вышел в коридор. Пётр Семёнович, тяжко вздохнув, ушёл следом. Я, проходя мимо капитана, протянул ладонь:

— Спасибо, Степан Маркович.

— Проследи там за бойцами, сержант. Не давай Гавриле увлекаться, знаю я его, — невесело хмыкнул он, пожимая мне руку.

Я кивнул. И вышел в коридор. До обеда было ещё около часа, нужно было многое сделать. В плане на сегодня стояло семь операций.

Выходили в непроглядную глухую ночь. Поспать удалось почти целый час, так что силы были, а то, что рот рвала зевота — ну так это пройдёт. Натерев уши ладонями так, что в них запульсировала кровь, я спустился с крыльца госпиталя.

— Здоро́во. Мы тут, — сказала тишина справа голосом Гаврилы, едва не заставив подпрыгнуть. Но адреналин был только кстати, зевать я перестал почти сразу.

Костыревым и Митрохиным оказались Палыч, боец постарше, что нёс на плащ-палатке радистку, и Саня, которому я тогда почистил рану на голове и наложил швы. Мы пожали руки, Трофимов выдал мне что-то вроде накидки из серой холстины, на которой были кое-где нашиты веточки и пучки травы. Ткань была тёмной, то ли углём натёртой, то ли здешним щедрым чернозёмом, но посторонних запахов не издавала. Я пристроил её на плечи, поблагодарив за помощь Палыча. И мы ушли в лес.

Безлунная ночь с облаками, которые натянуло под вечер, была идеальной, наверное. Родные земля под ногами и небо над головами играли за нас. Переставлять ноги, плавно перемещая вес, я умел и в прошлой жизни, поэтому пару раз ловил взгляд Гаврилы, в котором была, кажется, даже какая-то благодарность за то, что я не выдавал группы, хрустя ветками, как кабан в лесу. О том, какие напутствия по поводу меня ему выдал Горбатюк, я старался не думать.

Палыч — Иван Павлович Костырев, охотник с Зауралья лет пятидесяти, скользнул под деревья первым, пропав в темноте на втором или третьем шаге. Мы шли неспешно, вроде бы, но довольно быстро, судя по тем поворотам и ориентирам, что я отложил в памяти по пути к Перегоновке. Гаврила время от времени клал мне ладонь на плечо, предупреждая о появлении Палыча — когда тот в первый раз шагнул навстречу из-под дерева, я едва не выстрелил. Автомат точно схватить успел.

Саня, Александр Митрохин, парень из-под Брянска, был помоложе меня нынешнего на пару лет. Двигался он почти так же, как и старый охотник: экономно, размеренно и совершенно бесшумно. Детство, как сам говорил, прошло у деда, который служил егерем, там и поднатаскался.

Гаврила про себя перед выходом поведать ничего не успел, или не захотел. По лесу он двигался ничуть не хуже, а то и лучше этих двоих. И выделяло его только какое-то странное, неуловимое ощущение того, что это не человек, а хищный зверь, вышедший в лес за добычей. Какая-то уверенность в том, что этот точно убьёт врага быстрее, чем тот дотянется до нас. Или хотя бы заметит.

Ночная прохлада была кстати, темнота была на руку, весь лес, казалось, задался целью помочь нам, стеля под ноги мягкий мох, а не сухие стебли травы, убирая с пути ветки на земле и отодвигая дубовые и грабовые листья от лиц. Ну, или это мои попутчики ухитрялись так находить дорогу в почти полной темноте. Под деревьями шли друг за другом, и я внимательно смотрел за шагавшим передо мной Гаврилой, ставя ноги точно в его следы.

Немцы, наверное, уже начинали опасаться наших лесов, которые укрывали, поглощали звуки. Им явно было спокойнее на открытой местности, где вокруг своя пехота и техника, где не падают с перерезанными горлами боевые товарищи, стоящие или идущие в трёх шагах. Прочёсывать русские леса — занятие нервное, и очень часто смертельно опасное. Это вы, падлы, пока ещё до партизан не довоевались. Вот тогда от одного вида высоких деревьев вас слабить начнёт!

Минут через сорок Гаврила замер и поднял руку. Мы остановились, и из-под дерева появился старичком-боровичком Палыч. Лицо его, перемазанное, как и наши, землёй и жёванной травой, выделялось только белками глаз, и то не сильно — с одного шага не разглядишь, не то, что с двух. Он приложил палец к губам. Мы замерли, прислушиваясь.

Справа долетел тихий, но совершенно точно металлический звук. Ухо, уже привыкшее к лесным, древесно-моховым, шелестящим, выделило его сразу. Такой издаёт антабка на ремне карабина, когда человек меняет позу, или ремень натягивается при изменении положения рук или оружия. Чуть правее звук повторился. А через несколько долгих секунд донёсся слева.

Пальцы Палыча подтвердили: двое справа, двое слева. У одного слева — автомат, это он пояснил, указав на мой. Я в это время почти до боли напрягал зрение, пытаясь рассмотреть хоть что-то за спиной старого охотника. И, кажется, заметил угловатые тени, чуть светлее. Повозки, остатки обоза. Мы пришли, мы добрались до них. Но кто-то добрался до них раньше и теперь тщательно, бережливо, по-немецки охранял.

Тимофеев посмотрел на меня и качнул головой в сторону обоза. Я кивнул, подтверждая, что вижу цель. Почти не соврав, хотя больше чувствовал, чем видел. Движения ладони объяснили, что двое правых — наши, левыми займутся Палыч и Саня. Я кивнул снова, доставая из-под накидки пилку Джигли. Осторожно, чтобы не стукнули друг о друга деревянные ручки, на которые были намотаны концы струны.

Перед выходом Гаврила спросил негромко:

— Ты ножом как? А, ну да, чего я спрашиваю…

Я покачал головой.

— Моими ножичками там не намашешься, — сказал я тихо. — Гляди-ка.

Из кармана вытащил тонкую стальную проволоку, обмотанную другой, ещё более тонкой. Такими пилят кости черепа при трепанации, грудину при стернотомии. Только хромированные рукояти поменял на деревянные — они и поухватистее, и не звякнут одна о другую предательски. А стерильность соблюдать при том применении, о котором я думал, необходимости не было. Незатейливо и практично. При верном применении должно было обеспечить стойкий эффект, вполне по-медицински. Только с обратной целью.

Тимофеев смотрел на мой инвентарь несколько долгих секунд.

— М-м-м. Струнная проволока… А сурьёзно вас учат в докторских школах, — хмыкнул он, но с заметным уважением.

— Ты только меня за спину немцу выведи, — сказал я. — А там — как карта ляжет.

— Карте там не хрена делать, — покачал головой Гаврила. — Немец должен лечь, а не карта. Поня́л?

— Поня́л.

Два немецких секрета закончились быстро и бесшумно. Мне достался стрелок с карабином, пулемётчика Тимофеев взял на себя, разумно решив, наверное, что мои навыки ему неизвестны, а очередь из МГ-34, даже случайная и мимо, сильно спутает нам все карты. Которым тут не хрена было делать. Проволока, правильно наложенная и правильно затянутая, сработала не хуже ножа или лески, какой на рынках раньше нареза́ли на аккуратные куски сливочное масло. Сомнений в том, правильно ли я поступаю, у меня не было. Я думал только о том, что у на поляне могло лежать несколько бутылок с кровезамещающими растворами, которые были жизненно необходимы герою-майору, закрывшему телом от смерти маленькую девочку. Молодому лейтенанту, потерявшему руку в своём третьем по счёту бою. Девочке-радистке, что смотрела сквозь слёзы на то, как мы с Загорским и Горбатюком выходили из её палаты. И ничего не сказавшей ни тогда, ни потом. Никому. Сохранив в тайне ото всех то, что госпиталю неоткуда было ждать помощи.

Я ходил по поляне тихо, чуть ли не одёргивая себя, чтоб не торопиться. Очень помогли при осмотре два фонаря, которые нашей группе очень своевременно посмертно подарили те двое, что достались Палычу и Сане. По тусклым лучам этих фонариков, смотревшихся в ночном лесу факелами, старый охотник секрет и обнаружил. Немцы не читали Устав или письма из дома, а увлечённо разглядывали срамные открытки с несильно одетыми фрау пышных форм.

Судя по тому, что положение телег изменилось, их собирались в ближайшее время отгонять на запад, не исключено, что уже завтра утром. Мы успели вовремя.

Прикрывая, как показал Гаврила, краем накидки луч фонарика, я осматривал груз и ящики. Жалея только о том, что лошадей мы с собой не взяли. Забрать хотелось всё, потому что всё было или нужно ещё вчера, или могло понадобиться уже сегодня. Но жадность — не то, от чего мне суждено было погибнуть во второй раз.

Осторожно и почти бесшумно срезанные возле корня молодые деревца́ уложили комлями в сторону деревни, убрав лишние ветки. Сверху настелили тряпок и тентов, оставшихся в обозе. И начали грузиться. Тюки с перевязочными пакетами, которые я узнал наощупь по хрусту вощёных обёрток, ящики с литровыми флаконами, переложенными соломой: физраствор, «Рингер», «Петров», всё то, что было так нужно. Иглы, зажимы, ножницы, маленькие склянки с притёртыми стеклянными пробками, системы переливания… И снова меня остановила ладонь Гаврилы на плече. Я только вздохнул с горечью, понимая, что всё нам, к огромному сожалению, всё равно никак не утянуть. Но рука командира разведчиков плеча не покидала, и я вскинул голову, глядя на него. А потом услышал и сам.

Голоса.

Приближавшиеся к нам голоса, звуки немецкой речи. И грубый смех. Автомат прыгнул в руки сам собой. Тимофеев сжал плечо, давая понять, что пора уходить. Я чуть не взвыл, но двинулся следом за ним, туда, где деревья были ближе. Палыча и Сани рядом не было, и куда они делись, заметить я не успел.

Голоса звучали с той самой интонацией, развязно-мятой, лёгкой, чуть выше и громче привычного голоса, какая бывает у пьяных. Не мертвецки, конечно, но выпивших явно больше, чем следовало бы. Особенно на войне.

А потом сквозь немецкий гомон послышались резкие слёзные женские вскрики. Будто кого-то толкнули или ударили. Женщину.

Небо на востоке только-только начинало синеть, как и полагалось в третьем или четвёртом часу ночи, когда тьма ещё не уходит, а становится чуть менее плотной. Но нам хватило и этого.

Четверо немцев шли по просёлку в сторону обоза, двое впереди и двое сзади. И тянули на верёвках двух женщин. Не за руки, а именно на петлях, накинутых на шеи, как скотину. Обе были в форме, и даже я в этом скупом свете разглядел красные кресты на нарукавных повязках.

Медсёстры.

Немцы переговаривались громко, с хохотком, как хозяева и победитель. Тот, что шёл ближе ко мне, заорал что-то, показывая на брошенные у дороги медицинские сумки. Я узнал только «русиш» и «швайн», и бешенство снова полыхнуло внутри, сбивая дыхание.

— Говорят: набейте ваши русские сумки вашим русским барахлом, свиньи, — почти неслышно перевёл сказанное Саня.

Я посмотрел на Тимофеева.

— Мы же их тут не оставим, Гаврила?

На вопрос это было похоже не очень. Больше походило на предупреждение.

— Погоди, доктор, — тихо ответил он. — Подпустим ближе. Девчат бы в темноте не зацепить.

— Зацепим — починю, — сказал я, и это прозвучало гораздо увереннее, чем даже я мог ожидал от себя самого.

— Если их будет больше — уходим. Без девчат и без груза.

— Я не уйду, — оказывается, неслышным шёпотом тоже можно кричать. Вот как я сейчас.

— Уйдёшь, сержант. Своими ногами или нашими, но точно уйдёшь. Не вынуждай показывать. Приказ у нас с тобой один. А живым ты точно больше народу спасёшь, чем их двоих. С лекарствами или без.

Последняя фраза Гаврилы будто под дых ударила, вышибив весь воздух. Он был прав.