Глава 8 · К бою!

Они атаковали после обеда. Хвалёный орднунг — война войной, а обед по расписанию.

Стрельба началась с трёх сторон, судя по звукам. И то, что с двух сторон тявкали пулемёты, обещало нам много работы.

— Ходячим — лечь! К окнам не подходить! — рявкнул я на весь коридор, выждав, когда станет хоть чуть-чуть потише. И с облегчением отметил, как стихают встревоженные крики медсестёр и матерок раненых. — Кто может держать оружие — ко мне, пригнувшись!

Я стоял в первой перевязочной, ближней ко входу. Здесь сложили трофейные карабины, за которыми обещал прислать бойца Горбатюк. Но, видимо, у него были дела и поважнее. Трое выздоравливающих, один из которых седой и на костылях, прибыли вооружаться.

— Иди ляг, куда тебе… — хотел остановить его пожилого, но он перебил твёрдо и уверенно:

— Я их, товарищ сержант, зубами грызть готов. Столько молодых ребятишек хороших полегло из-за этой мрази, вспоминать больно, каждую ночь снятся. Ещё хоть парочку, хоть одного приголублю — глядишь, и полегче станет.

Я точно знал, что легче не станет. И что шансов выжить у нас становилось меньше с каждым днём и даже часом. Но говорить об этом не имел права, да и думать об этом, наверное, тоже не стоило.

— Держи, отец. Много не бегай, швы разойдутся, — недовольно буркнул я, выдавая ему карабин. Бойцы заулыбались немудрёной врачебной шутке. — И голову береги. Ногу, может, и пришью, а вот голову — вряд ли.

— Есть — не бегать и голову беречь! — вытянулся он между костылей. Крепко прижимая к груди оружие, которое держал со знанием дела. — А про ногу да башку — враки, доктор. Мужики говорят, фамилие ваше, Николин, оно от Николы Угодника идёт. Он, дескать, руками вашими водит, потому и поправляются все.

— Ты смотри ещё кому не ляпни такого, отец, — нахмурился я. Этого только не хватало. — Владимир Ильич Ленин говорил, что религия — опиум для народа, а с него знаешь как дуреют?

— Товарищ Ленин дело говорил и за народ горой стоял, — боец вытянулся, кажется, ещё сильнее, и выражение на лице у него стало едва ли не благоговейным, — да только что в нашей, что в вашей службе, бывает, без этого не обойтись.

Я не придумал, что ответить раненому. Молча кивнул, подхватил карабин и вышел в коридор вслед за седым, развернувшимся на костылях в три приёма.

Моё место было там же, где и обычно: при входе, на сортировке. Слева напротив сидели на корточках, оправляя юбки, медсёстры, стайкой, как птички. Перешёптывались неслышно, передавали друг другу кто бинт, кто жгут — делились, у кого что было. Ближе к дверям сидел в такой же позе Сироткин, щурясь, глядя на ярко освещённый прямоугольник у входа. Солнце било немилосердно, ярко, по-летнему, и свет его, врываясь в полумрак больничного коридора, вызывал ассоциации с райскими вратами. Тьфу ты, наслушался про угодников, лезет теперь ерунда в голову!

Санитары притащили первую партию. Рядом со мной, напротив, опустилась на колени Оксана Павловна.

Первый в одеяле. Ладно, носилок на всех не хватило, на чём смогли, на том и притащили. Но вот это сырое пятно на толстой плотной шерсти мне не понравилось совсем. И когда кокон развернул — едва ли не в лицо брызнула кровь.

— Мать вашу, кто про жгут забыл⁈ — вырвалось само собой, пока руки пережимали артерию подмышкой.

Военфельдшер обматывала матерчатую ленту вокруг руки бойца прямо под моей ладонью, передавливая сосуд как можно выше. Кровотечение прекратилось.

— Так мы ж бегом, — попытался оправдаться веснушчатый Толя.

— Да хоть лётом! — рявкнула Оксана Павловна неожиданно. — Если немец палить начнёт так, что башки не поднять, ты с ним рядом будешь лежать и ждать, когда хоть ползком можно будет двигаться начать. Только ты живой и здоровый, а у него дыра в руке или груди, сквозь неё юшка хлещет струёй в палец! Ты минутку-другую полежал, обстрел переждал и дальше пополз, а он холодный уже!

По её тону было ясно — она очень отчётливо понимала, о чём говорит. И наверняка переживала подобное, может быть даже и не раз. Ползти под пулями врага, спасая раненого, а потом увидеть, что жгут сбился или кровило где-то ещё, где сразу не приметил — это страшно.

— Верно! Поэтому сюда смотри! — и я приблизил к конопатому носу Анатолия кулак, перемазанный кровью. — Понял?

— Понял, — уныло протянул он, отпрянув и даже голову в плечи вжав.

— Чего понял?

— Бить будете, как атака закончится, — вздохнул он. А Оксана Павловна только и смогла, что мать снова помянуть, едва не плюнув.

— Неверно понял! Ещё раз смотри. Это что? — руки военфельдшера делали всё верно и чётко, поэтому я мог себе позволить короткую педагогическую паузу в духе товарища Макаренко.

— Кулак, — грустно обозначил Толя очевидное.

— А теперь смотрим и запоминаем все, — окинул я взглядом персонал. — Пять пальцев, пять задач. Все выполнили — спасли жизнь. Просто, как кулак, и эффективно так же.

Тактический протокол «К. У. Л. А. К.» и впрямь всегда запоминался быстро даже теми, кто о первой помощи слышал в первый раз. Я начал отгибать по одному пальцы, как инструктор в лагере перед отправкой:

— К — кровь. Первое дело. Смотрим, откуда хлещет или течёт, пережимаем, как учили: алое — вяжем сверху, вишнёвое — снизу. Ясно?

Кивнул не только Толик.

— У — удушье, — разогнул я указательный. — Проверяем, дышит или нет. Чистим рот, если надо, от земли, тины, зубов, крови и блевоты. Если не задышал сам — помогаем, делаем искусственное дыхание. Понятно?

Снова кивнули все, даже раненый, которого уже оттаскивали дальше санитары, озираясь, будто боясь пропустить хоть слово.

— Работаем, не спим! Я потом ещё не раз повторю и проверю! — махнул я им, и распорол гимнастёрку, посечённую осколками на следующем. — Л — лёгкие. Смотрим грудь, бока и спину, ищем проникающие ранения. Внутрь не лезем, смотрим и заклеиваем-перевязываем! К ране — обёртку от индпакета внутренней стороной, она вощёная, воздух не пропустит. Крепим пластырем или вяжем бинтом.

При помощи Оксаны Павловны и Сироткина мы живо обмотали раненого и передали дальше.

— А — артерия, — продолжал я, осматривая следующего. — Видим, что жгут при транспортировке сбился. Поправляем или усиливаем. Проверяем время, если не указано — чуть ослабляем и затягиваем снова, указываем текущее время.

Химическим карандашом, который вытянул из-за уха не пошевелившегося Пал Палыча, прямо на коже ноги раненого написал время.

— Проверяем конечности, подмышки, пах и тело, визуально, глазами. Кровотечения останавливаем жгутами и давящими повязками. Всем ясно?

Кивнул каждый.

— Последняя К — колотун. Или контроль переохлаждения, но «колотун» короче. Щупаем руки-ноги, те, что без жгутов, если есть такие. Тело ощупываем. Если холодные конечности, если знобит раненого — укрываем, тянем к печке, к огню, вёдра с горячей водой рядом ставим, бутылки к ногам и подмышки кладём. В холодном теле кровь не бежит, согрели — спасли.

Хотел было добавить привычное, что за холодного потом отписываться устанешь, но вовремя сам себя одёрнул. Глаза тех, кто слушал меня, горели. Это были взгляды тех, кто спасал жизни бойцов, красноармейцев, взгляды отгонявших смерть. Перед такими она пасовала, сдавалась, отходила прочь. Эти не думали о бумажной работе. Чёрный юмор двадцать первого века был им ни к чему. А теперь казался убогим и мелочным даже мне.

Руки летали над очередным раненым, на собранных и напряжённых лицах читались неожиданные воодушевление и радость. Они делали то, что услышали только что, применяли полученные знания сразу, закрепляя их так, как ни лекциям, ни семинарам и не снилось. Прямо здесь, прямо сейчас, на живых людях, а не пластмассовых манекенах. Под стрельбу винтовок, автоматов и пулемётов. Последние почему-то приближались неожиданно быстро. Пулемётчик стрелял на бегу?

— Танки! — саданул по ушам истошный крик бойка из палаты позади меня. И показалось, что волосы на руках встали дыбом, как и по всему телу. Школа, конечно, строилась на века, но вряд ли в расчёте на прямую наводку из «Тигра» или «Пантеры», или какие там были танки у фашистов в сорок первом?

— Какие танки, дура! — спокойный голос принадлежал, кажется, тому пожилому, на костылях. — Каким местом инструктора слушал? Видишь — у них пушек нету, пулемёты одни. Бронетранспортёр это, Ганомагом зовётся. Эх, мне бы ногу целую, да бомбу ручную… Они там, в этой банке консервной, не видят вокруг ни хрена, вперёд только, и то так себе…

Я встал, оперевшись на руку Сироткина, прошёл в палату и осторожно глянул над мешками.

По улице, от леса, с самого начала деревни, рыча, двигалась приземистая хреновина с мордой от трактора и задницей от бульдозера. По скошенным пластинам капота время от времени щёлкали, отлетая с визгливыми рикошетами, наши пули. За уродливым БТРом перебежками тянулась пехота в серой форме. Пулемёты молотили, поднимая фонтаны песка и пыли по прогону, как в кино, когда по земле стреляли немецкие самолёты. Только это было не кино.

За углом ближней к нам хаты стоял, пригнувшись, Саня, с которым ходили к обозу. И в руках у него была та самая граната, о которой тут так мечтал пожилой боец. Вот только высунуться ему не давал огонь, что вели из карабинов торчавшие в десантном отсеке фашисты. Кажется, они или заметили, или почуяли опасность — с угла хаты отлетала глина с извёсткой, вынуждая Митрохина сдвигаться всё дальше назад. А я вспомнил, что кроме кровезаменителей мы очень бережно перекладывали свёрнутой тканью пузырьки со спиртом и эфиром. И рванул в перевязочную.

Нужное нашлось быстро, остальное додумывал уже на бегу.

Подхваченной прямо из рук обалдевшего Евсеича изолентой примотал маленький флакон к большому. С маленького свернул крышку, запихав в узкое горлышко обрывок бинта. Он тут же пропитался эфиром, распространяя тяжёлый сладковатый одуряющий запах. Промелькнула мысль, что так просто палить наркозный препарат — расточительно. Но её тут же задавила другая, о том, что если Ганомаг проедет в деревню дальше, то наркоз вряд ли кому-то пригодится.

Из здания выскочил через тот пролом в стене, где перемололо недавно троих моих раненых связкой немецких гранат, гоня от себя опасения того, что кто-то из фашистов снова пойдёт той же дорогой. Времени на ошибку не было, стрёкот пулемёта приближался. Криво связанные стекляшки норовили выпасть из рук. Хорошо, что спирт уже перелили в поллитровки — трехлитровую я бы вряд ли докинул.

За стеной никого не было. Перебежкой рванул к самому заборчику, падая под него в смородиновые кусты, что росли тут сплошной стеной. И пополз вдоль этой стены и фасада школы-госпиталя в сторону того угла, где пули продолжали отгрызать кусок за куском от хаты, не давая высунуться стоявшему там Сане.

Дополз быстро, удивив себя самого. Не тем, что получилось так оперативно, а неожиданной мыслью: «в халате, да по голой земле — ну что же вы, коллега!». От этого стало смешно. В паре десятков метров от рычавшего железного БТР Вермахта, с которого летела во все стороны смерть. Не зная пока о том, что мы со спиртом и эфиром приготовили горячий приём.

Отдышался. Понял, что этот смех — не к добру. Поднять голову над штакетничком сейчас было бы даже не риском, а чистым самоубийством. А про риск один из моих учителей-профессоров говорил так: «Наше дело — не риск, Ваня! Наше дело — своевременная, профессиональная и эффективная медицинская помощь. Если хирург постоянно рискует — это не врач, а убийца, маньяк, каким нет места у стола!». Потом он, помнится, немного помолчал и закончил гораздо тише, но не менее уверенно: «Но иногда приходится».

Моё «иногда» рычало, кажется, прямо за спиной. Но пули, наши и немецкие, оставляли мало шансов на благоприятный исход. И мне, как врачу, это не нравилось.

— Кр-р-расноармейцы! По Ганомагу! — заорал я, не вставая, ломая уже вторую спичку о коробок. — Прямой наводкой! Огонь!

Деревня замерла. Для того, чтобы тут же огрызнуться из всех стволов. Пули защёлкали по броне, оборвав стрельбу с той стороны. Затихли даже пулемёты, будто от неожиданности. И в этот момент вспыхнул лоскут бинта.

Я приподнялся, метнул загудевший в полёте снаряд и тут же рухнул вниз, не дожидаясь того, когда мне помогут пулемётчики.

Выстрелы с нашей стороны прекратились. Со стороны брони донесся звон разбившегося стекла, и от сердца отлегло в первый раз — не промахнулся и не соскользнули бутылки. Фыркнуло пламя и раздались надсадные крики. И отлегло во второй раз. Отстрелялись, падлы.

А потом грохнул взрыв. Саня понял меня правильно и времени зря не терял. И та граната, о которой мечтал пожилой боец, легла именно туда, куда ей и полагалось — в кунг или кузов, короче, в десантный отсек БТР-а. И те, кто не начал гореть из-за пылавших брызг эфира, получили от всей широкой души. Встретили мы их с огоньком, по-нашему.

— Сержант! Укрыться в госпитале! — хриплый крик Горбатюка, грянувший будто с неба, как пинком под рёбра подкинул меня с земли. И в двери я влетел, как-то забыв о том, что за спиной оставалась и постреливала вражеская пехота. Пули щёлкали по кирпичу, но пугали почему-то не они, а продолжение команды, которое сыпалось вслед густым крутым матом. Капитан негодовал из-за того, что отдельные чудаки подставляют тыл тем, кому решительно не стоило бы, поминая матерей и гулящих женщин. Да плотно так, без запятых.

— Ну ты даёшь, мать твою за ногу да об угол, — ахнула Оксана Павловна, когда я ввалился в распахнутые двери и тут же отшагнул вправо, за простенок, будто спасаясь от жаливших спину напутствий Степана Марковича.

— Случайно повезло, с перепугу, — переводя дух, буркнул я. И огляделся.

В коридоре стояли и сидели на корточках медсёстры и санитары, Пал Палыч и завхоз, и глаза у всех были даже не по пять копеек, а по рублю, юбилейному, с Лениным. Из левой палаты выглядывал седой боец, опираясь на костыли, и показывал большой палец, улыбаясь во весь рот.

— Иван Евсеич, спасибо! Снабжение — первый сорт! — улыбнулся и я, завхозу, кидая ему осторожно, навесиком, оставшуюся изоленту. Она пролетела, ударилась ему в грудь и упала к ногам. Он даже не моргнул, не сводя с меня глаз, стоя столбом со ртом нараспашку.

— Вы герой, Иван Николаевич! — звенящим торжественным голосом произнёс Загорский. Он вышел из операционной, стоял в коридоре и мял в руках полотенце. Размылся, выходит.

— Да говорю же — с перепугу повезло, — смутился я по-настоящему. И, как привык, отвёл внимание от себя. — Так, кто мне первым расскажет про «КУЛАК»?

Первой вызвалась Белова, звонко, как маёвку в школе, рассказав мне и всем вокруг протокол тактической первой помощи двадцать первого века. В том, что Катя, как примерная ученица, всё помнит, я не сомневался. А вот то, что остальные точно так же сгибали-разгибали по очереди пальцы, шевеля губами, повторяя материал про себя, порадовало. Хоть чему-то научить успел.

Следующее поступление началось через полчаса, и Пётр Семёнович, которому я ассистировал с раненым в плечо, велел мне снова принимать самому.

— Оксана Павловна поможет. Тут осталось немного, мы с Пал Палычем и девочками закончим, ступайте.

Я ломаться не стал, приказ старшего по званию, как-никак. Время от времени стоило бы и вспоминать о субординации, на которой в армии всегда держалось всё, и всё остальное.

Первые двое были легкоранеными, сквозные пулевые мягких тканей и пара царапин от касательных. Порадовав парней тем, что их воинская удача сегодня улыбнулась им во всю ширь, отправил в перевязочную почти без остановки.

Следующим внесли парня на одной плащ-палатке, укрытого другой. Я поднял верхнюю.

Под изодранной в лоскуты гимнастёркой нашлась рваная рана длиной почти с ладонь. Хотя, судя по оттенку неровных краёв — рвано-ушибленная. Из неё выбухали петли тонкого кишечника, и их цвет, синюшно-багровый, был тревожным. Катя и Лида, склонившиеся было помогать, побледнели, словно наперегонки. Оксана Павловна снова помянула мать и угол.

Прощупал осторожно живот, вздутый с одной стороны значительно больше, чем с другой. Мышцы были жёсткими, как доска. Приложив два пальца левой к коже, осторожно постучал по ним двумя согнутыми на правой. Звук был тупым, глухим и будто сам вслух озвучивал диагноз.

Попробовал нащупать пульс. На лучевых почти ничего, да и на сонной еле-еле.

— На улицу. Следующего, — голос был похож чем-то на тот звук при перкуссии-простукивании.

— Никак? — только и спросила военфельдшер, провожая чёрными глазами безвольно качнувшиеся носки обмоток.

— Брюшная аорта. Или нижняя полая, — ответил я. — И что там в петлях осколки наворотили…

— Я, прежде чем вот так наловчиться, лет пять рыдала над каждым. У тебя, Ваня, сердце железное, что ли? — только и спросила она.

— Не бывает железных, Оксана Павловна, вам ли не знать? Сосуды, мышцы, нервы — всё как у всех. Просто нам иногда нельзя себе этих нервов позволять — от них люди умирают. Другие люди, — ответил я.

Поднимая веко и оценивая реакцию зрачка на свет, у следующего. Живого.