Глава 9 · Пространство для маневра

— Где это наказанье⁈ — хриплый голос Горбатюка застал как раз за приёмом пищи.

Когда сортировать стало некого, и были проведены две операции, вышел в коридор, а там санитары и сёстры позвали в палату. Зашёл — а в ней стол накрытый: хлеб, тушёнка, картошечка отварная с укропчиком, которую как раз кропил постным маслицем Евсеич. Повода не обозначали, но судя по тому, что меня усадили в центре, рядом с сияющим Петром Семёновичем — то ли что-то вроде «прописки», «принятия в семью», то ли просто отметить удачное отражение атаки, и то, что все живы. На войне это самый лучший из возможных поводов. Ну, кроме победы, конечно.

Подумав об этом, я посмурнел так, что девчата наперебой принялись расхваливать и подкладывать мне блюда, фронтовые деликатесы — овощи, сало. Наверное, решили, что мне картошка не понравилась. К которой, кстати, вообще вопросов не было — рассыпчатая, с крупной серой сольцой и душистым маслом. Вопросы были к молчавшей рации, которая портила кардиограмму не только бледной и заплаканной Свете Горелик. К фашистам, что теперь не пешком выбегали из леса, а выезжали на БТРах с пулемётами. Так и впрямь до танков недалеко. И до бомбардировщиков. А вот до победы далеко, да так, что кусок в горло не лез. А сейчас, от недовольного тона капитана, и вовсе поперёк встал.

— Сидишь? — в палату он вошёл, как туча на закате, заняв весь горизонт разом. Ну, то есть дверной проём.

— Виноват, товарищ капитан! — вскочил я, продолжая кашлять, прикрывая рот, чтобы не наплевать в очередной раз не только на воинскую дисциплину, но и лично на старшего по званию.

— Да сиди уж, распрыгался он, — буркнул Горбатюк с каким-то странным раздражением, неискренним как будто. — Ну, если рубаешь, то жив-здоров, получается?

— Он две операции отстоял, Степан Маркович, вот только присел. Садись и ты, угощайся, — пододвинулась ближе к неожиданно смутившемуся Пал Палычу военфельдшер. Чудом обойдясь без углов и матерей.

— Только бегом если, — после четырёх аж секунд мучительных раздумий, видимых невооружённым взглядом, согласился капитан и уселся рядом с ней. — Ты зачем Ганомаг спалил, вредитель?

Этот вопрос, кажется, ещё глубже забил крошки хлеба и картошки, которые я только-только было откашлял. Загорский покосился на Горбатюка с осуждением, а мне пару раз точно и крепко приложил между лопаток. Помогло.

— А что, не надо было? — хрипло, почти его же собственным голосом, спросил я.

— Да не «зачем», а «чем»! — пояснил капитан, крупно посолив и откусив картофелину, поняв, что я ослышался.

— Так спирт с эфиром, — пожал я плечами.

— Почему не просто спирт? — вот вроде бы сидит себе человек, картофель кушает, а взгляд у него такой, что никакого аппетита ни у кого не остаётся.

— Не факт, что он чистый, — начал объяснять я. — Могло и сбить пламя при броске. А просто так, порожней тарой, как-то сомнительно было такую дуру остановить. Эфир загорается лучше, горит жарче.

— Откуда знаешь? — от взгляда Горбатюка полдник едва наружу не попросился. Умеют проницательно смотреть в разведке. Пронзительно даже, я бы сказал.

— Так химия же, десятый класс и первый курс, — удивился я. — Вам, товарищ капитан, банки ставили когда-нибудь?

Неожиданный вопрос его явно не отвлёк, но бровь он чуть приподнял:

— Причём тут банки?

— Ну, их, прежде чем ставишь, над огнём держишь. Бинт или салфетку в зажим, на ткань спирту или эфира, поджёг, в банку сунул — и на спину её прилепил, — рассказывал я очевидное. Загорский и Лида Чарная даже кивнули одинаково, подтверждая технологию. — Так вот если эфир жечь, то банки крепче встают и держатся дольше, воздуха больше выгорает и быстрее, потому и присасываются.

— А химию в десятом классе и в первом курсе ты где изучал? — второй вопрос был задан резко, коротко, как движение скальпеля при экстренной лапаротомии: от нижнего края грудины до лобка, обогнув пупочную впадину, до самого апоневроза. Или при не менее экстренном Кесаревом, когда каждая минута промедления грозит гибелью матери и ребёнка. Второе сравнение, наверное, было ближе, только капитан добывал не дитя из мамы, а важные для него сведения. Из меня.

На моё счастье, память этого молодого тела, прежний владелец которого оказался мне не только тёзкой, но и коллегой, была доступна, и ответил я сразу, без паузы, не меняя выражения лица человека, говорящего чистую правду:

— Я же из Минска сам, товарищ капитан.

— Так вы — минчанин⁈ — воскликнул Пётр Семёнович, резко обернувшись ко мне. — А где жили?

— На Комаровке, — ответил я, глядя на то, как в глазах военврача третьего ранга разгорается узнавание и интерес. Но не такой предметный, как у капитана-разведчика, а тот, который бывает, когда вдали от дома встречаешь земляка.

— Далековато, — будто чуть расстроившись от того, что земляк не оказался соседом, протянул он.

— Да какой там, всё рядом! Окончил девятнадцатую школу-десятилетку на Логойском тракте, на Золотой Горке, от дома до неё близко было, полчаса всего. А потом санитаром при Первой Советской устроился, — продолжал я, понимая, что сейчас могу или крупно выиграть, заполучив в земляки начальство, или крупно проиграть, если начну врать разведке.

— В Первой Советской⁈ — едва не вскочил Загорский, пошатнув стол. — А в каком отделении?

— Да поначалу-то во всех, — развёл я руками, будто кинохронику просматривая чужую память: узлы грязного белья, ленты бинтов, вёдра, швабры, утки… — А потом повезло: Клумов Евгений Владимирович приметил, к себе перевёл.

— В гинекологию? — удивился он. Или сделал вид, что удивился.

— Нет, в хирургию, — отмахнулся я. Тоже сделав вид, что проверку не заметил. — Он меня на рабфак и рекомендовал, за внимательность, упорство и трудолюбие. А мне просто после дежурства час до дому топать было лень, вот и оставался. На трамвае-то не накатаешься.

Я рассказывал чужую память, как свою. Так же избегая тонких и опасных мест, вроде того, почему семья Вани Николина переехала в барак №4 на Комаровке из профессорского дома с Ленинской улицы. Куда в 1937 году пропал отец, друг и коллега декана медицинского факультета Белорусского государственного университета, профессора Соколовского. Почему ученик профессора, Евгений Клумов, взял сына врага народа сперва санитаром, а потом и помог с поступлением.

Загорский, судя по застывшему лицу, имел полное представление о том, какие перспективы были в те годы у опальных врачей и членов их семей, поэтому вопросов уточняющих больше не задавал. Только кивал время от времени, но не мне, а Горбатюку, который теперь пронзительно смотрел на нас обоих. Но молчал Пётр Семёнович только до той поры, пока я не стал рассказывать о стажировках у Моисея Наумовича Шапиро, директора госпитальной хирургической клиники, и у заведующего кафедрой общей хирургии, Владимира Викентьевича Бабука. Авторитет этих корифеев в ортопедии, травматологии, военно-полевой хирургии и трансфузиологии-переливании крови был непререкаем, и, кажется, одним упоминанием этих фамилий я снял вопросы по моим навыкам. Оксана Павловна, по крайней мере, смотрела на меня, как на члена Реввоенсовета, лично знакомого с Будённым, Ворошиловым и самим товарищем Сталиным.

— Ну что, всех знакомых вспомнили? — прервал Горбатюк Загорского, когда разговор в третий раз зашёл о том, как долго было ждать в довоенном Минске «третий номер», трамвай, на который полагалось пересесть в «первого номера», чтобы доехать до площади Свободы, которую Пётр Семёнович по старой памяти называл «Соборной». — Я вообще-то по делу зашёл. Пойдёмте-ка вы оба со мной до нашей Светланы дойдём.

Старший радист встретила нас там же и в той же позе. С такими ранениями первые несколько дней широкого выбора в положении тела не было, тем более с шинами на ноге. Глаза её смотрели встревоженно-близоруко, а пальцы скользили по одеялу в поисках очков.

— Как самочувствие, младший сержант? — бодрым тоном, характерным для любого руководителя, пришедшего к подчинённому в больничную палату, спросил Горбатюк.

— Спасибо, всё хорошо, товарищ капитан, — ответила она, поспешно заправляя дужки за уши, от чего они чуть оттопырились и снова стали выглядеть совсем по-детски. Стёклышко ещё это треснутое…

— Это хорошо! — поспешно подхватил он, опасаясь, наверное, возможного продолжения и жалоб. — Давай-ка, Светлана, шарманку свою заводи. Надо телеграмму отстучать.

Он шагнул вперёд, перекрывая широкой спиной весь обзор, и, судя по движениям плеч, протянул что-то лежавшей девушке. Подождал немного и забрал обратно. Когда капитан обернулся, смотрели мы с Загорским не на него, а на радистку, у которой словно вся кровь от лица отлила.

— Ну-ну-ну, милая моя, давай-ка подышим поглубже, — тоном родного дедушки начал военврач третьего ранга, подходя к изголовью. — Давай, и-и-и раз, и-и-и два!

Она задышала дисциплинированно, на счёт, а он, потерев предварительно ладони, начал массировать ей ушные раковины, обеспечивая приток крови. Через минуту-другую порозовели и щёки. Но на то, как трогательно и наивно выглядели в косых солнечных лучах её розовые ушки, смотреть мне стало совершенно невыносимо. Потому что, в отличие от Загорского, я понимал, какой запрос скорее всего просил отбить в штаб Горбатюк. И какой ответ вероятнее всего мы сейчас получим. И он никак не сочетался с ранеными, девочками и ранеными девочками, находящимися без поддержки регулярных частей во вражеском тылу. С двумя десятками бойцов.

— Спасибо большое, товарищ военврач, мне уже лучше. Руки у вас золотые просто, — смущённо улыбнулась она. Да так, что мне даже здоровое молодое сердце как тисками сдавило. — Я готова приступать, товарищ капитан!

— Давай, Света, телеграфируй! — кивнул Степан Маркович, убирая в нагрудный карман свёрнутый листочек. И закрывая карман на пуговицу.

Ответа мы ждали минут двадцать. И всё повторилось совершенно так же, как и в прошлый раз: радистка дёрнулась, ойкнув от боли в ноге, сжала зубы и начала записывать принимаемое сообщение. И слёзы потекли по её щекам почти сразу. И в обморок она упала точно так же, только бумагу передать Горбатюку на этот раз не успела. И нашатырь взял с тумбочки я сам, не вызывая фельдшера. Чувствуя, что дверь за нашими спинами капитан закрыл не просто так.

Он смотрел в листочек долго. Текста там, конечно, было мало, но то, что размышления он вызывал тяжкие, по лицу Степана Марковича читалось вполне ясно. Мы с Загорским стояли не шевелясь.

— Она в порядке? — спросил капитан, глядя на бледную девушку, неловко пытавшуюся утереть слёзы под очками.

— Относительно, — с недовольством врача, переживающего за пациента, отозвался Пётр Семёнович. — Если больше сеансов связи не планируется, я дал бы ей люминалу. И оставил спать. Она слаба после ранения.

— Не планируется, — сухо ответил Горбатюк. А Свету аж затрясло от рыданий. — Пришлите сестру, пусть поможет, или как тут у вас полагается. Оба за мной.

И он вышел из палаты, повернув не к ординаторской, а к выходу. Глянув мимоходом на плохо замытые пятна крови в местах, где носилки, затыльники винтовок и ещё какие-то железки сорвали краску. Под которой на светлом дереве были бурые разводы.

— Читайте. Про себя только, — буркнул он, передавая Загорскому листок, который нёс зажатым в кулаке.

Военврач обернулся на меня, повернувшись так, чтобы я мог читать, глядя ему через плечо. Расправил, осторожно разглаживая ладонью, мятую бумагу, кое-где будто бы влажноватую. И думать о том, от каких новостей могли потеть ладони у боевых капитанов разведки, не хотелось совершенно. Но читать пришлось.

«Правый берег Днепра занят прот. В вашем кв скопл сил переброска брон и арт. По возм отбыть к с Шульговка Днепропетр обл на соед с 273 СД». Позывной и дату Света записать успела, а вот время — уже нет. Тут и постарше, посильнее, поздоровее человек бы в обморок упал.

— Ваши предложения? — робким голосом спросил Загорский. Видимо, на правах старшего по званию. Либо из-за того, что сам предложений не имел. Он, судя по нему, и содержание телеграммы понял не до конца.

— Завтра тут будут если не танки, то миномёты, — еле слышно прохрипел Горбатюк. — Послезавтра — гаубицы. И мы все тут останемся навсегда. Это если бомбовозы не налетят. Тогда быстрее.

— Но как же… — Пётр Семёнович прижал пальцы к губам. Жестом, более характерным для земского врача прошлого века из каких-нибудь дешёвых водевилей.

— Элементарно, — ответил зло капитан, и я аж вздрогнул, как похоже вышло на Ливанова опять. — Вж-ж-ж — у-у-у-у — бабах! И тишина.

От его доходчивого пояснения порядка действий при воздушной атаке бомбардировщиков легче, конечно, не стало. Стало холодно спине и жарко в груди.

— Как дойти до этой Шульговки без проблем? — со второго раза получился вопрос у меня. С первого связки как-то не сошлись. Да ничего у нас как-то не сходилось.

— Без проблем? Никак, — с грубой прямотой ответил он. И Загорский опустился на скамейку, возле которой мы стояли. — С минимальными — бойцы и персонал медпункта выходят к Знаменке, дальше на Александрию, ко Днепру. Ночные переходы, переправа под огнём.

— Это минимальные? — едва слышно прошептал Загорский.

— Это, Пётр Семёныч, вообще идеальный вариант. Идти ночами по тылам и надеяться на то, чтобы на переправе были лодки. Или на берегу деревья, — жалеть он нас не планировал. Как и себя.

— Нам нужно время, чтобы подготовить раненых к транспортировке, — не узнав своего голоса, сказал я.

— Вам, сержант, нужно вернее понять сложившуюся обстановку, — с большими паузами, в которых угадывались другие слова, ответил Горбатюк.

— А как же Красная Армия? Контрнаступление? Выбить мерзавцев с родной земли? — на Загорского было больно смотреть. И не было понятно — он и в самом деле не понял сказанного, или старался убедить себя в том, что всё будет хорошо.

— А Красная Армия, товарищ военврач, несёт потери. Огромные потери! — хриплый шёпот сбивался на рык. — В территории, технике и личном составе. И то, что у нас тут второй день под яблоньками кресты со звёздами появляются, лишь тень, песчинка малая! Правый берег Днепра занят, весь! До Красной Армии полтыщи вёрст по тылам!

— Мы найдём телеги. Если идти с дальними головными дозорами — шансы есть. Гораздо лучше, чем если остаться, — я говорил тихо, но твёрдо.

— Лучше, чем погибнуть? Ну да, тут любой шанс лучше, конечно, — не удержавшись, съязвил он.

— Вот и я об том же, — сделал вид, что не заметил сарказма я. — Тот Ганомаг, который Саня тормознул, на ходу?

Горбатюк уставился на меня таким тяжёлым взором, что чуть к земле не пригнуло, еле устоял.

— Поясни?

— Если есть знающие язык — пустим вслед за телегами. В них промеж раненых устроим бойцов, без формы или в рванине, вроде пленных. Издалека никто проверять не будет. Если влипнем — будет больше шансов, а конвой немецкой брони нам будет и тыловым охранением, и прикрытием, — навскидку выдал я.

— Не лишку ли «если», сержант? — помолчав, спросил капитан.

— Пётр Семёнович, как врач опытный, мудрый, не даст мне соврать, — опять разделил я и внимание Горбатюка, и ответственность за сумасшедший план, — мы все умрём. Тут вообще вариантов быть не может, никто вечно не живёт. Оставаться — верная смерть. Уходить — появляются шансы. Дерьмовые, конечно, но нам тут перебирать не с руки, Степан Маркович.

Я понимал, что от его решения зависели жизни. И его бойцов, и нашего медпункта, и всей Перегоновки, от стариков до младенцев. И он тоже это понимал, куда лучше меня. И помочь убедить его могло только чудо. Или немного лжи во спасение. Которая дала бы ему надежду на то, что он выбирал не между «положить всех сразу» и «растянуть гибель остатков дивизии на несколько дней», а между «умереть» и «спасти хоть кого-то».

— Нагло. Сумасшедшее предложение. Почему пленных гонят к линии фронта, а не от неё? — он начал обдумывать. Это была половина победы, нужно было дожать.

— Заплутали, бывает. У них в Германии таких просторов нет, вот и растерялись на открытом воздухе, — убедительно давил я. — Проверки мы всё равно не пройдём никакой, даже визуальной с близкого расстояния, но прущий уверенно, как дома, Ганомаг за колонной пленных никто за попытку прорыва не примет. Потому что нагло. И сумасшедшее предложение. Зато если выгорит дело — мы майора до своих донесём.

Это был финальный козырь. Старый друг Горбатюка, Павел Привалов, тот, кто закрыл собой девочку от близкого разрыва снаряда, дороги наверняка не пережил бы. Я это знал точно. Загорский тоже. Но Степан Маркович получил краешек надежды. И вцепился в него мёртвой хваткой. Только живой.

— Авантюра… Так. Вечером и ночью заложим фугасы. Перераспределим пулемёты. Если танков не будет, или будет, но не больше двух и с нужной нам стороны — какое-то время продержимся. Персоналу госпиталя начать подготовку к спешной эвакуации и сбор гужевого транспорта среди местного населения! — к концу фразы он перешёл на привычный уставной язык. Значит, принял и готов был решать боевую задачу, которую сам себе и поставил, пусть и с моей подачи.

— Есть — приступить к подготовке и сбору, товарищ капитан! — вытянулся я.

Он только рукой махнул и отправился, ускоряя шаг, к своим.

И в это время в вечеревшем небе, начинавшем темнеть с востока, раздался гул моторов.

С запада.