Глава 10 · Сгущаться больше некуда

— Воздух! — рванули вечернюю тишь над Перегоновкой чьи-то крики с разных концов.

И деревня вымерла снова. В очередной раз.

С запада на восток летели самолёты. Шум двигателей, казалось, гнул к земле и заставлял дрожать молодые яблони и старые шелковицы. Недвижимо, словно приготовившись к бою, стояли старые дубы и грабы. И с них будто брали пример бойцы Горбатюка, тоже готовые стоять до последнего. Даже против летучих громадин, вооружённых бомбами, пушками, пулемётами. Крылатых машин, которых с земли даже видно не было — самолёты шли на больших высотах.

Когда гул начал стихать, в палату к Свете Горелик влетел капитан.

— Нужна связь со штабом! Они летят на Днепр, наших бомбить! — выдохнул он с привычной хрипотцой киношного детектива. Только похож сейчас не был совершенно — пыльные сапоги, гимнастёрка, распоротая в двух местах пулями, тусклый блеск глаз крайне напряжённого, но смертельно уставшего человека.

Катя, менявшая флакон с раствором Петрова в капельнице, стойка которой была сделана из черенка лопаты, крестовины внизу и двух верёвочных петель сверху, ахнула и выронила ёмкость. То, что я успел поймать её до встречи с досками пола, было редким чудом — повернулся было попросить Горбатюка не орать и не мешать, пока осматривал ногу радистки, заметил, как выскользнула из пальцев медсестры бутыль и дёрнулся, ловя её.

— Катюша, осторожнее. На счёт они у нас, жалко разбивать, — буркнул, выпрямляясь и передавая беглянку обратно.

— Простите, Иван Николаевич, рука дрогнула, — у неё, кроме рук, и подбородок задрожал.

— Не удивительно. Когда товарищ капитан команды боевые отдаёт, все дрожат, и чужие, и свои, — кривовато пошутил я. — Степан Маркович, подождите пару минут, я закончу перевязку.

На лице капитана разведки смущения не было. Были досада за задержку, и та самая усталость, которая, кажется, была основным фоном и мотивом его портрета. И не только его. А мысль о портрете навела почему-то на воспоминания о плакате, что висел в одном из госпиталей: «НЕ БЕРИ ТРУБКУ С СОБОЙ!». И тяжкие картины из остатков одного из блиндажей, на который навёлся тяжёлый дрон, на сигнал с чьего-то смартфона.

— Товарищ капитан! А немцы могут запеленговать сигнал? — дёрнувшись к Степану Марковичу, выпалил я. Так, что вздрогнула даже Светлана, уже щёлкавшая какими-то тумблерами на зелёном гробу рации.

— Отставить связь со штабом! — мгновенно среагировал Горбатюк, оказавшись возле сундука с прибором так, что я и не заметил. И выдернул провод от рации к батарейке. — Еремеев, Скворцов — ко мне!

Высунувшись в окно, заложенное выше половины мешками, он будто первым нарушил режим тишины, и с улицы стали доноситься звуки беготни, окрики и голоса скотины.

— Рацию перенести в крайний амбар на северном краю деревни. Мачту антенны разобрать бережно, установить там же, внутри, маскируя под громоотвод. Выполнять! — видно, что Холмс был зол, куда хуже Мориарти. Парни, те же бойцы, что недавно заносили оборудование и получали «цэ-у» по монтажу, тон капитана оценили и исчезли с инвентарём мгновенно. Я, Горбатюк, Катя, подошедший Загорский и Света смотрели молча за тем, как уползали за окно провода.

— Не подумал, — с заметным разочарованием проговорил он. — Пеленгаторные станции у них в каждой радиороте. То, что мы второй раз их спровадили, наверняка уже известно. Квадрат вычислить недолго.

— То есть завтра нам тут можно ждать чего угодно? — спросил я без всякой радости.

— Сегодня, — полоснул по мне взглядом он. Давая понять, что при девчатах можно было бы и помолчать. А потом уставился на военврача.

— Пройдёмте в ординаторскую, — опомнился тот.

— Что думаете, Степан Маркович? — растерянным голосом спросил Загорский, когда я, вошедший последним, закрыл за собой дверь.

— Действуем по утверждённому ранее плану. Вы собираетесь как можно быстрее. Мои роют землю, ставят укрепления. Хотя какие к бесу укрепления против танков за ночь… — махнул он рукой.

— Вы ждёте танков? — глаза Петра Семёновича округлились. Я поморщился — недавно же об этом был разговор. И то, что гул моторов не сменился воем падавших бомб, было очередным чудом. Видимо, деревню сочли слишком малой целью для поражения. Или перед вылетом фашистское командование ещё не знало о потере бронетранспортёра с несколькими десятками пехоты, и не успело обозначить наш квадрат на лётных картах или заданиях, или где они там обозначали цели.

— Я, товарищ военврач третьего ранга, давно ничего не жду, — ответил Горбатюк. — Я в меру сил готовлюсь к отражению очередной атаки противника всеми силами и средствами. А ваша задача — сделать так, чтобы данный квадрат мы покинули как можно быстрее.

— В лесу есть кто-то из ваших? — спросил я, отводя гнев от Загорского. Кажется, ещё немного — и капитан начал бы орать, а на это не было времени.

— А что? — едва не прорычал он, поворачиваясь ко мне. Допекли разведку доктора́.

— Ясно, что нет свободных. Но нам бы хоть на чуть-чуть проверить пути отхода. Если уже окружили — нет смысла лишний раз трогать «тяжёлых».

— Вы предлагаете бросить раненых, Иван Николаевич⁈ — высоким голосом вскричал Загорский. — Оставить здесь этим мерзавцам советских людей, красноармейцев⁈

Мы с Горбатюком не взглянули на него. Оба предельно точно понимая, что два десятка живых дивизионных разведчиков, пара хирургов, фельдшеры и медсёстры — нужнее и полезнее для Красной Армии, чем они же, но мёртвые, в компании ещё десятка других, в шинах и бинтах, без рук и ног.

— Палыч… Костырев ушёл смотреть, — ответил капитан. Глядя в глаза мне, сержанту. Игнорируя военврача третьего ранга.

— Добро. У этого мышь не проскочит, — кивнул я. — Бензину бы с маслом раздобыть ещё.

— Для чего? — прищурился он.

— Эфир со спиртом сгорают быстро, летучие очень. Если машинного масла или смолы какой-нибудь добавить — на броне останутся, чадить будут.

— Тоже в школе на химии говорили?

— Нет, один фельдшер, что Финскую прошёл, на курсах рассказывал, — удачно подвернулся факт из «новой» памяти. И ответ вышел предельно честным.

— Найдём. По раненым что думаешь?

— Дождёмся Палыча. «Лёгкие» будут готовы к отправке утром, — не стал развивать мысль я.

— Добро, — кивнул Горбатюк. — Работаем.

Пётр Семёнович Загорский неверным шагом дошёл до кушетки и лёг. Дверь за начальником разведки дивизии и молодым сержантом закрылась, оставив его в ординаторской. Старый опытный врач сперва было оскорбился тому, что эти двое взяли всё в свои руки. А потом подумал о том, что во всех этих обидах и переживаниях не было никакого проку. Завтра все умрут. И бойцы, и раненые, и жители этой деревни. Мощь и напор немецкой военной машины, виденные не раз за эти два неполных месяца, сомнений не оставляли.

Мне мысли военврача третьего ранга были не известны да и не важны. Собрав в сестринской Пал Палыча, Оксану, которая просила не называть её по отчеству, Евсеича, санитаров и сестёр, дал команду: готовиться к спешной эвакуации. На вопрос о числе эвакуируемых, ответил по возможности расплывчато — зависит от количества найденного транспорта. Завхоз, услышав это, покрылся потом и сидел, как на иголках, вылетев за дверь, едва я велел всем разойтись. Его даже было по-человечески жалко — как и на что за это время он мог купить или сменять у местных лошадей и телеги? Но думать себе об этом я запретил. Работа у каждого своя. Моя — оперировать, и ещё трое в плане на сегодня ждали того, когда я приступлю к ней. Один мой и двое — Загорского, который из ординаторской так и не вышел.

У двери палаты с одним из больных Петра Семёновича сидел на корточках боец с самокруткой в руках. Махорочные крошки под его ногами давали понять, что сидел он давно, рассыпал почти весь табак, но вряд ли заметил это.

— Тут не курят, товарищ, — мягко сказал я, подходя. Видно было, что он не просто так тут торчал, прячась от Горбатюка.

— Товарищ военврач! — он вскочил, уронив самокрутку. — Спасите Володьку! Как же я домой-то вернусь без него? Мамка его следить велела, с одной деревни мы, с Прохоровки. А как тут уследишь, когда немец сыпет и сыпет?

Он частил, говоря какую-то ерунду про деревню, тётю Таню, что убьёт его за Володьку, про подлых фашистов. А я даже не знал, что ждало меня там, за дверью.

— Пусти, боец, поглядеть. Может, и получится что с дружком твоим. Крепко, гляжу, дружите? — я внимательно следил, чтобы не сказать «дружили».

— С сопливых лет вместе, товарищ военврач! Сколько соли вместе съели — не пересказать! Спасите его, пожалуйста!..

Взрослый парень, постарше меня, просил за друга. И я не мог ему ничего обещать, потому что не видел раненого.

Внутри палаты были Маруся, светловолосая и ясноглазая, но опять заплаканная, и хмурый Пал Палыч. Он и доложил:

— Обширная кровопотеря, Иван Николаевич. Шок. Вены спались, раствор залить невозможно. Я читал, что можно как-то разрез сделать, венесекцию, но как найти саму вену, там написано не было. Может быть, вы знаете?

Ещё один смотрел на меня в ожидании чуда. И уже не красноармеец из деревни, а опытный земский фельдшер. Который понимал прекрасно, как и любой в этом времени, что спасения нет.

Я осмотрел бледного парня. Без сознания, дыхание паршивое, пульса почти нет, как и реакции зрачка на свет. На сортировке такого я бы велел вынести на улицу. Но сейчас было больше времени, и за ним не ждали своей очереди те, кого точно можно было бы спасти. Значит, стоило попробовать.

— Пал Палыч, шприц Жане на двести миллилитров. Наберите Рингера. И иглу самую большую из тех, что есть, — велел я. — И во второй шприц новокаину.

Сироткин распахнул глаза так широко, что стали видны желтоватые снизу белки, но почти сразу же кивнул и засуетился. Маруся теребила в руках край фартука. Но её помощь мне и не требовалась — салфетку взял сам, намочил спиртом, протёр ближнюю ко мне, левую голень. Широкие растоптанные ступни, покрытые мозолями будто подтверждали пролетарское происхождение Володьки.

— Прошу, доктор, — с неожиданным уважением передал мне шприц фельдшер. — Игла Кассирского, больше нету.

— Годится. Спасибо, Пал Палыч, — кивнул я, принимая диковиный инструмент, о котором только в книжках и учебниках читал: здоровенную иголку, с помощью которой делали пункцию грудины, получая костный мозг для анализа. Только мне сейчас он был без надобности, и защитный щиток, что ограничивал глубину прокола пятью миллиметрами, я снял.

В четыре глаза они смотрели за тем, как делалась пункция большеберцовой кости. Каждый, кто уверен, что знает анатомию, уверен также и в том, что делать уколы в кость невозможно. Это не так. И когда толстая игла ушла в неё под коленной чашечкой, Маруся и Сироткин ахнули совершенно одинаково. Потом охнули, когда я начал будто ввинчивать иголку в ногу лежавшего без сознания раненого. Потом резко, будто ударами, вводил первые дозы раствора. Потом сменил шприц, не вынимая иглы, и ввёл новокаин, помня о том, что такие внутрикостные инфузии крайне болезненные. Ассистенты, кажется, не дышали, пока весь раствор из первого шприца, снова вставшего в иглу, не оказался в раненом.

— Шину!

Оструганная доска оказалась в руках сама собой, я не видел, чтобы Пал Палыч шевелился. Прибинтовал к ноге, фиксируя коленный, голеностоп и бедренный суставы. К шине пристроил иглу, оставшуюся в кости, которую закрепил «флажками» пластыря.

— Стойку для капельницы поднять максимально, под самый потолок, чтоб лучше капало. Два Рингера ему. Первую дозу болюсно ввели, дальше можно капать. И нужно. Следите только за системой, Пал Палыч, и зовите меня, если перестанет работать.

Посмотрев внимательно на Сироткина, вздохнул и повторил ещё раз, поводив ладонью предварительно перед его лицом. Он вздрогнул, кивнул и наклонился за флаконами раствора.

— Ай, мамочки! — взвизгнула Маруся и отскочила от стола, едва не упав. Я проследил за её взглядом. Володька открыл глаза. И лампа показала, что зрачки начинали реагировать на свет.

— Так-то лучше. Шевелиться не давайте ему. Я зайду ещё позже, — кивнул я, выходя. Слыша за спиной тревожный шёпот Пал Палыча: «С ума сойти! Без давления, „сухого“ и ледяного, без вен!.. С того света вынул, Царица Небесная!». Но дальше слушать не стал — у меня была работа за соседней дверью.

А когда финальная операция подходила к завершению, снаружи раздался тот самый звук, такой знакомый по прошлой жизни, от которого заныли не то, что зубы, а обе челюсти целиком.

— Катя, Лида, Оксана — в коридор бегом! — крикнул я.

— А вы как же? — вразнобой воскликнули Белова со Смирновой. Чарная только глазами хлопала.

— Бегом! — рявкнул я. — Дошью сам!

И на горемычную Перегоновку начали падать мины.

Я не разбирался в калибрах и дистанциях, в видах и свойствах вооружения этого времени. Но миномёты ненавидел всей душой, потому что осколочных и рваных ран, которые оставались после разрывов что тех мин, которые выли за стенами школы-госпиталя сейчас, что их «внучатых племянников», сбросов с дронов и подрывов FPV-шек через восемьдесят лет, насмотрелся с избытком. Там, в будущем, эти крылатые убийцы ещё умели и в блиндажи, и в окопы залетать. От миномётного обстрела можно было укрыться под землёй, живым. От высокоточки будущего шансы стать «двухсотым» были близки к ста процентам.

«Положить» мину в окно операционной по навесной траектории было невозможно. От осколков меня защищали стены и мешки в оконных проёмах. Поэтому я продолжал работать и закончил шов. А потом вышел в коридор и велел Рахиму и Толику перенести носилки с раненым со стола в палату. Смотрели на меня и они, и остальные, очень выразительно, конечно.

— Не стоим в проходах, ребята. У нас двери настежь, осколок снаружи прилетит — и привет горячий. Айда глянем, чем перекрыть можно, — кивнул я стоявшему ближе санитару.

Мы вытянули из перевязочной лавку, тяжёлую, как холодильник, и в перерывах между разрывами на улице, уложили поперёк дверного проёма, пристроив сверху одну из снятых с петель дверей. Сомнительная, конечно, вышла городьба, но всё лучше, чем ничего.

Сколько времени длился обстрел, я не заметил. Но навскидку около получаса, судя по часам, висевшим в нашей сортировочной части коридора. То, что время на них еле угадывалось, говорило о том, что вечер уже довольно поздний, и стрелки это предположение подтверждали. Но ночь обещала выдаться тяжёлой.

Так и вышло. Стоило перестать выть проклятому железу снаружи, как санитары тут же выскочили на улицу, и через нашу разобранную баррикаду из двери и лавки, и через развороченный угол дальней палаты. И совсем скоро принесли нам работу. Много работы. Очень много.

Радовало только то, что протокол «КУЛАК» все запомнили на отлично. Знания, полученные и применённые хотя бы раз в боевой обстановке, выжигаются в мозгу, как гравировка по металлу. Больше не радовало ничего.

Старики, женщины и дети. Те, кого в самую последнюю очередь ожидаешь увидеть в военном госпитале. С осколочными ранениями и минно-взрывными травмами. Те, кого представляешь себе на завалинках или у плетней, в поле, у печи, в хлеву возле скотины, а никак не в крови и дерьме на брезенте. С ранениями, смотреть на которые было тяжко даже мне.

В воздухе пахло тяжёлым медным запахом крови и острым — нашатыря. Который, кажется, перестал действовать на медсестёр. Слёз уже не вышибал — они рыдали и без него. Вернуть сознание, перегруженное чужими смертью и болью, спрятавшееся само от себя, резкой вони было не под силу. И «лёгкие», «ходячие», пробирались в указанные мной, Оксаной или Пал Палычем палаты, с ужасом глядя на бледных девчонок в окровавленных халатах и косынках, что сидели у стены с остановившимися взглядами. Орать на них, бить их по щекам, не было ни смысла, ни времени.

Поток прекратился после полуночи. Загорский, вышедший из ординаторской через какое-то время после завершения обстрела, сказал только одну фразу:

— Командуйте, Иван Николаевич.

От него пахло спиртом, но руки не тряслись. И работали мы с ним до рассвета.

— Где? А чего он там делает? — разбудил громкий хриплый голос. В ответ ему звучал шёпот, слов в котором было не разобрать. Но явно встревоженный и злой.

— Понимаю, милая, понимаю всё, сам не ложился, но времени нет у нас. Веди давай!

Тело сказало «я не встану!». Громко, отчётливо, матом. Когда садишься на минуту передохнуть, а открываешь глаза в той же позе, сидя скукожившись на табуретке в углу операционной, но через час — такое случается. Охая и повторяя за телом и мышцами отдельные слова про себя, встал и поковылял к двери на неустойчивых ногах, по которым будто кололи тысячи иголочек.

— Степан Маркович, я здесь! — голос тоже прозвучал, как «отсиженный».

— Палыч вернулся, — в лоб зарядил Горбатюк.

— Проходите, — я подвинулся, чтобы освободить дверной проём, и едва не упал. Он подхватил меня под локоть. Рука была твёрдой, как тиски, но подрагивала.

— Обкладывают, но методично, неторопливо, как привыкли, как на учениях, суки, — зло начал он. — Кольцо сомкнут завтра к обеду, ну, или к утру. Уходить нужно сейчас.

— Понял. Дайте час мне.

— Я-то дам… — он не сдержал вздоха.

— Постараюсь быстрее. Если Евсеича вчера миной не накрыло. Тогда придётся на своих двоих. У кого две пока.

— Шуточки у вас, докторов, тьфу ты, — он нахмурился.

— В том беда, что шуточками тут и не пахнет.

— Да знаю я, Ваня, знаю… Все в один голос говорят, что ты — от Бога врач, что кабы не ты…

— Партия учит, что Бога нет, Степан Маркович. И святых угодников нет. А вот великомученики есть, точно. В палатах с восьмой по четвёртую лежат, — жестко перебил его я, кивнув в сторону коридора. — А из остальных тут только мы да фашисты в лесу. Им плевать, от кого я врач.

— Как думаешь, сколько народу дойдёт до наших? — огорошил он меня вопросом не по профилю. Не про раненых, а вообще.

— Не думаю, товарищ капитан. Это слишком дальний прицел, чтоб о нём думать. У меня дальше «выйти за пределы деревни» планов пока нет, — честно ответил я.

— Молодец, — искренне кивнул он. — Вот так и продолжай. А то горизонт-то, он, сам знаешь, с каждым шагом всё дальше.

— Поэтому наша цель — не горизонт и не то, что за ним, а первый шаг. А за ним — второй, — согласился я.

— Давай, не буду мешать сборам. Помочь, извини, тоже не могу, — развёл он руками.

— Да лишь бы не мешали, — улыбнулся я. Порадовавшись тому, что на его сером в зелень с недосыпа лице, покрытом пылью и сивой щетиной, тоже появилось подобие улыбки. — А бойцы не подведут? Ну, кому придётся с немцами говорить?

— А у тебя, доктор, как с языками? — прищурившись, спросил он.

— Нормально, товарищ капитан. Нас учили их булавками к воротникам пристёгивать, чтоб не западали, пока без сознания раненого тащишь. И я не доктор, — ответил я совершенно спокойно.

— Да тьфу ты ещё раз, — поморщился он. — Я про немецкий!

— А булавке всё равно, Степан Маркович — она вообще английская! — вытаращил я глаза, как исполнительный, но очень недалёкий сержант. И пояснил, дождавшись ухмылки Горбатюка, — В рамках школьной программы знаю, ну и перед отправкой повторяли: хенде хох, аусвайс, нихт шиссен.

— Нихьт, — поправил он, — мягше надо. Это диалект какой-то ихний, я сам не особо в этом, а вот Саня в разведшколе лучшим был, то ли три, то ли аж четыре тех диалекта освоил. Не подведут парни, не робей.

И капитан ушёл, хлопнув мне по плечу.

Не подвёл и завхоз. В смысле — наоборот, подвёл, но пять телег, запряжённых лошадьми разной степени ущербности. А с ними пришла, еле переставляя ноги, старуха, выглядевшая лет на сто минимум.

— Ты старшой что ли будешь? — прошамкала она беззубым ртом, после того, как Евсеич что-то нашептал ей на ухо. Так громко, что слова о том, что «это самый главный дохтур!», услышал даже я, стоявший в трёх шагах.

— Я, — исправлять и конкретизировать про санинструктора, а не доктора, про заместителя или ещё что-то, было уже ни к чему. Вчерашние слова Загорского, «командуйте», не развязали мне руки, а будто положили на спину тонну груза. Который он с себя, конечно, не снял, но прилюдно разделил. Но я к этому был готов.

— Молод больно, — заявила бабка.

Я не ответил и в лице не изменился, продолжая смотреть на неё, в глаза, один из которых был поражён катарактой.

— Уходить вам надо, хлопчики, — не дождавшись ответа, продолжила она. — Нас-то не жалко, нас не тронут, да и отжили мы своё. Только возьмите с собой детишек да девчат. Им немец житья не даст, уж я в ту войну насмотрелась…

Она говорила медленно, прерываясь на то, чтобы перевести дух. Старая женщина, на чью долю выпало много бед и горя, просила за детей и внуков, своих и чужих, стараясь сберечь их жизни ценой собственной. Как бойцы Горбатюка, как любой из полкового медпункта. Как и я сам.

— Возьмём, бабушка, — кивнул я. Не имея ни малейшего представления о том, как уговорю на это Степана Марковича. Но твёрдо уверенный в том, что как-то уговорю.

Она пристально, испытующе даже, посмотрела на меня единственным зрячим глазом. И кивнула в ответ трясущейся головой в тёмном вдовьем платке.

И в этот миг, вслед за этим кивком, слева раздался крик:

— Танки! Танки от леса!

* * *

Уважаемые читатели!

Огромное спасибо за ваш интерес к истории доктора Николина!

Если кто-то забыл или постеснялся поставить «сердечко», подписаться или оставить комментарий — не стесняйтесь!)

Это очень важно и невероятно воодушевляет авторов.

И будьте обязательно здоровы!