Глава 11 · Исход

— Уйди с глаз, сержант! Своим делом займись, не до тебя вообще! — на бегу проорал мне Горбатюк. И как-то вот сразу было понятно — не шутил совершенно. И ТТ в его руке подтверждал слова капитана. И стрельба с двух концов деревни.

Мирные с криками кинулись по домам. У меня в этом мире дома не было. Ничего у меня здесь не было, кроме долга и работы, в которой не было недостатка. А ещё были опыт и привычная врачебная способность сохранять присутствие духа в почти любых ситуациях. И, как учила одна из книг одного из моих любимых писателей, никогда не падать духом на людях. Хотя, как говорил учитель-профессор, иногда приходилось. Но сейчас совершенно точно было некогда.

— Рахим, лежачих выносить через пролом в стене! От входа пусть начнут! Ты сразу ко мне! — крикнул я на бегу старшему санитару, который только кивнул молча. Тоже на бегу.

— Евсеич! Транспорт отгоняй к выпасам, с улицы уводи! По улице и домам начнут бить в первую очередь! — команду завхозу прервал и одновременно подтвердил грохот разрыва снаряда. Хата по левую руку осела, склонившись, будто повесив голову, когда взрыв разворотил почти всю стену, что выходила на прогон.

— Оксана! Всех сестёр и «ходячих» — к садам, бегом! Кто может — пусть помогает санитарам, — военфельдшер, заставшая Финскую, махнула рукой, показывая, что поняла и уведёт всех к фруктовым посадкам к северу за деревней.

Тачки за школой стояли со вчерашнего дня. Золотой мужик Евсеич, конечно. Мы с Рахимом, Пал Палычем и задыхавшимся, но помогавшим наравне с молодыми, Загорским укладывали медикаменты, перевязочный и шовный материалы, работая быстро, слаженно. Разрывы снарядов не оставляли шансов на то, чтобы работать медленно и вразнобой.

— «Сто пятые» садят, — словно себе под нос проговорил Рахим. Впервые на моей памяти сказав что-то не в ответ.

— По звуку понял? — спросил я, просто чтобы ослабить то напряжение, что звучало в его голосе. Когда человек говорит, ему делается легче, кому, как ни врачам, знать об этом.

— Да. И по звукам, и по воронкам. Такие, двухметровые, от них остаются. От «сто пятидесяток» больше. И от хаты той, которой стену взрывом снесло, камня на камне не осталось бы, — он благодарно кивнул мне за возможность выговориться.

— Там мазанка, в ней камней, считай, нету, — Пал Палыч был тоже не против поучаствовать в дискуссии. Артобстрел, сперва какой-то редкий, хаотичный, превратился в монотонную долбёжку по ушам. С разницей секунд в двадцать звучали разрывы. И, кажется, всё ближе.

— Уходить надо, Иван Николаевич. Они сейчас наведутся по корректировщику. Три залпа уже было, вот-вот накроют нас, — тревожно сообщил Рахим. Громко. Тут все говорили громко.

— Лежачих всех вынесли? — обернулся я, заканчивая укладывать вещмешки, в которых, переложенные перевязочными пакетами, стояли бутылки с растворами.

— Две палаты осталось, — ответил он. Откуда и знал-то?

— Ты — со мной! Пётр Семёнович, Пал Палыч, отходите к садам! — я рванул в госпиталь. За вчерашний день бойцы облагородили развороченный оконный проём, настелили досок вроде пандуса.

— А вы как же? — задыхаясь, крикнул Загорский.

— А мы догоним! — уверенно ответил я. И четверти той веры не имея.

Мы успели вынести только двоих.

— Врача! — донеслось от входа. Я бросился туда, передав ручки носилок с майором Приваловым подбежавшему санитару.

На брезенте лежал, хрипло булькая, тот самый парень из Прохоровки, который просил за друга-Володьку и боялся его матери, тёти Тани. Думал я об этом, поворачивая его набок, глядя на ранение грудной клетки. Не осколочное, пулевое.

— Где его так? — да, вопрос прозвучал довольно легкомысленно. Да где угодно, война вокруг.

— У пруда, где фугас стоит! — кричал покрытый землёй и копотью боец. — А он сапёр лучший, доктор, без него с теми проводами-катушками хрен кто разберётся! Наши танк бутылками закидали, да косо вышло, пехоту отсекают теперь, а фугас без Стёпки не подорвать! Там две «тройки» прут от леса, одна уже в деревню заходит. Если наших продавит и через фугас пройдёт — на прямую наводку по госпиталю встанет!

Я обернулся, глянув через плечо в коридор. Конопатый Толя и молчаливый Петро, санитары, тянули очередные носилки. Навстречу им бежали, тяжело дыша, Рахим и Слава. Всё было ясно, как днём: там катит танк, имея все шансы пройти мимо заложенного ночью под дорогой фугаса. За моей спиной лежат те, кто уйти сам не может, а вынести их не успевают. А между этих двух огней стою я над парнем с дыркой в плевральной полости. И времени на раздумья опять нет.

— Не шуми. Сядь вот, отдышись. Вон бутылка стоит, хлебни, но только один глоток! — строго скомандовал я.

Он дисциплинированно опустился на корточки у стены, открыл сперва флакон, а потом глаза пошире. На чёрном лице они смотрелись ярко, контрастно.

— Не смотри на меня, давай: один глоток, и задержать дыхание!

Боец послушался. Отхлебнул, зажмурился, из глаз брызнули слёзы. Вспомнился бессмертный роман Булгакова: «Помилуйте, это чистый спирт!». Пока он пробовал проморгаться и отдышаться, я успел добежать и вернуться из операционной. Как бывает при спешных сборах, захватили не всё, но сейчас это было очень кстати. Толстую иголку и пластырь удалось найти.

Обработать раны, наложить окклюзионные повязки-нашлёпки, проклеивая по периметру. Прощупать верхний край ребра. Примериться и воткнуть иглу в живого человека. Я слишком много раз это делал, чтобы ошибаться. И из коннектора пошёл воздух, полетели брызги.

Я прорезал гимнастёрку над местом укола, закрепив хоть немного и иголку, выведя коннектор наружу.

— Смотри, браток: иголку не трогай, пусть там и торчит. Это как заноза, ничего страшного, — громко, твёрдо и уверенно, так, как и нужно было, убеждал я раненого Стёпку-сапёра, а вместе с ним и хлопавшего глазами бойца, что притащил его. — Ты смотайся в темпе, танк подорви, и возвращайся, понял? Я тут тебя буду ждать, и, как вернёшься геройски, занозу эту вытяну. Смотри, сам не выдёргивай и не крути её, не надо. Справишься?

Лёгкое расправилось, я это видел. Румянец вернулся на щёки второго из Прохоровки. Глаза его горели. Тот, кто сперва с ужасом чувствовал, как воздух не попадает в грудь, а потом получал возможность просто вздохнуть нормально, всегда выглядел очень счастливым.

— Да, товарищ военврач! — громко отозвался он. Закашлялся и выплюнул слюну с серой пылью и копотью. Без крови. Очень хорошо. — Жить буду?

Врать ему было глупо, а терять время — глупее раз в пять.

— Если танки пройдут в деревню — нет. И все, кто лежит в тех палатах, что за моей спиной, тоже жить не будут. А фашист дальше попрёт, за нашими, пока не ушли далеко. Надо остановить танки, Стёпа. Готов выполнять боевую задачу?

— Готов! — широко и хищно улыбнулся он.

— Погоди-ка, — насторожился я, прислушавшись.

Как получилось сквозь обстрел различить сипение в коннекторе — сам не понял. Наверное, повезло. Балда, а ещё врач, называется! В моём времени иглы были с клапанами, воздух шёл только наружу. Эта была обычная, и теперь начала «подсасывать» снаружи внутрь. Грозя тем, что лёгкое схлопнется снова. Выдернул иглу и сделал ещё одну нашлёпку-заплатку на месте прокола. Теперь Стёпка дырочкой в боку не травил.

— Бегом марш! Вернись живым, боец! — последнее напутствие прозвучало грозно.

— Есть — вернуться живым! Васька, хорош зенками хлопать! Бежим взад, там «тройка» немецкая на подходе! — энергия била из него. После ранения, на адреналине, бывает и не такое.

Они успели сбежать с крыльца. Пересечь двор и рвануть перебежками вдоль плетня. Я успел собрать остаток пластыря и салфеток, прихватить почти полную бутылку. И в этот момент залп накрыл школу.

Меня выбросило взрывной волной на крыльцо, едва не переломав рёбра. Но, вроде, повезло. Хотя звука собственного дыхания я не слышал за разрывавшим уши визгом и гулом, на вдохе нигде не кольнуло-не резануло болью. Помотав головой, разевая рот, как карп в магазинном аквариуме, я поднялся и шагнул в коридор. Для того, чтобы ничего в нём не увидеть. Пыль и дым завешивали всё плотно, непроглядно. Казалось, что после взрыва я не только оглох, но и ослеп. Бросаться в этот туман войны не было смысла. Сломав себе ноги в развороченном снарядами полу, я никому лучше не сделаю. И эта простая логика отрезвила. Кажется, даже писк в ушах стал менее болезненным. Но, конечно, только казалось.

Выглянув из дверного проёма наружу, увидел, как со стороны леса в деревню вползал танк. С какой-то уродской короткой пушкой, в непривычной серо-жёлтой раскраске, в нескольких местах покрытой копотью. А за ним цепью двигались каски. На которые я смотрел из-за косяка, расщепленного пулями вчера или позавчера. И подтёсанного Евсеичем сегодня, чтобы торчавшие острые когти лучин не мешали санитарам и раненым.

Ползущая по деревне рычащая громадина будто гипнотизировала. Но недолго.

Едва на срезе, где дорога спускалась к оврагу, появился второй танк, прозвучал взрыв. И, судя по тому, что услышал я его даже сквозь мерзкий писк в ушах, а пол будто ударил в ноги — сильный.

Под днищем урода полыхнуло, да так, что эту здоровенную махину, кажется, даже немного подбросило над дорогой. От моторного отсека полетели металлические полоски, вроде жалюзи. Позади башни, что уже не крутила коротким стволом, взлетел хвост пламени, и потянулся к небу чёрный жирный дым. Касок видно больше не было.

Второй танк, рыскнув было влево, выровнялся и покатил, набирая скорость. Решив, наверное, что двух фугасов в одном месте быть не могло — они, как и снаряды, в одну воронку падать не должны. Так, кажется, говорили ребята-пушкари. Добавляя, что так было раньше. Современные снаряды падали в одно и то же место столько раз, сколько того требовал командир расчёта. «Триста тридцать три» — вспомнилась мне команда на открытие залпового огня из моего времени.

Со второго танка молотил пулемёт. Выстрелов я не слышал, но вспышки и дым видел отлично. Как и то, что короткая пушка вместе с башней начинала поворот. В сторону госпиталя, в дверях которого стоял сержант медицинской службы. Который, кажется, уже никого и ничему не научит.

Из-за плетней, оттуда, где никого, вроде бы, не было и быть не могло, вылетели разом три или четыре бутылки с дымными хвостами. Звона по броне я тоже не слышал. Но полыхнуло так, что даже зажмурился. А когда открыл глаза — увидел, как из пылавшей башни показалась фигура в короткой куртке немецких танкистов. Для того, чтобы сперва вспыхнуть, а потом сложиться будто вдвое, не успев выбраться из люка и спрыгнуть на броню. А со стороны дальнего плетня к гигантскому костру, к который превратилась бронированная громадина, метнулась другая фигура. Державшая правый локоть странно, наотлёт, будто боясь зацепить страшную толстую иголку, которую, не моргнув глазом, всадил в бок доктор. А потом вынул, заклеив место прокола в живом человеке, как камеру на мячике. И я узнал парня из Прохоровки, который бежал, крича что-то. Может, «Ура!», может, «за Родину!». Может, «за Володьку!», лучшего дружка, лежавшего вместе с другими бойцами в палатах за спиной у хмурого сержанта медицинской службы, который учил людей заново ходить и дышать.

За четыре или пять шагов он оказался перед танком, который как-то судорожно дёргал башней, будто рывками поворачивая её в сторону госпиталя. Прикрыл локтем лицо и глаза от нестерпимого жара, вытащил из-за ремня гранату, похожую формой на толкушку для картошки, и резко повёл левой рукой. Там, кажется, был такой запал — для взрыва нужно было дёрнуть за колечко на шнурке. Боец вскочил на переднюю бронеплиту и буквально затолкал гранату в люк, почти намертво запечатанный телом того немца, что торчал наружу. А вот спрыгнуть с пылавшего танка не успел.

Выстрела я снова не слышал. Но видел, как лопнула голова Стёпки, Володькиного друга. Что-то полыхнуло, полетели искры, будто пуля попала не в кость, а в броню. Но падал герой уже почти без головы.

Сквозь писк и грохот в моей собственной, я различил звуки очередей. Били пулемёты. Чьи и по кому — различить по звуку я не мог. Оставалось только надеяться, что наши и по врагу.

Пыль в коридоре осела. Пол действительно в трёх местах был пробит, обломки досок скалились, словно угрожали отгрызть мне ноги. Но возле стены оставался узкий целый участок из одной половицы. И это было удачно — уверенности в том, что я прошёл бы по доске, лежи она посередине ямы, не было. По стенке после контузии шлось гораздо увереннее. До той поры, пока не добрался до двух последних палат, откуда прибежал на зов бойца. Совсем, кажется, недавно.

Время на войне идёт иначе. За краткий его промежуток может случиться многое. Очень многое.

За то, что прошло с того момента, как я оставил здесь Рахима и Славу, санитаров, которые должны были перенести в сады за деревней оставшихся раненых, поменялось почти всё. Рельеф деревенской улицы, изрытой теперь воронками. Архитектура здания деревенской школы. И численность личного состава полкового медицинского пункта.

Школы после того самого места, с которого я сорвался к дверям, передав ручки носилок Славе, не было. Самого Славу я узнал только по яловому сапогу — он один из санитаров щеголял в таких. Второго сапога не было, как и второй ноги. Рахима узнал по тюбетейке, которую он постоянно носил за пазухой, иногда вынимая и гладя бережно. За одним из ужинов он неохотно обмолвился, кратко ответив на мой заинтересованный вопрос, что это — подарок невесты, часть приданого. Счастливый оберег или что-то вроде того. У татар, как он пояснил едва ли не смущённо, говорили «Такыян котлы булсын!» — пусть тюбетейка принесёт тебе счастье. Молодая жена ждала его в Бугульме. Не дождалась. Не знаю, почему, но я наклонился и поднял тюбетейку. Мятый, круглый, заляпанный кровью и пробитый осколками головной убор с кисточкой на макушке. Как память о погибшем товарище.

Меня толкнули в плечо. Повернулся я медленно. Торопиться, кажется, было уже некуда. Передо мной стоял Саня, Тимофеевский боец-полиглот, и что-то громко говорил, судя о тому, как шевелились губы и летели мне в лицо капельки слюны. Но ничего, кроме писка в ушах, к которому я будто бы уже и привык, слышно не было. Он дёргал меня за рукав. Я покачивался, но от стены не «отлипал». А потом показал себе указательным пальцем на ухо, имея в виду, что не слышу. Он присмотрелся. И по глазам его я понял, что уши у меня, похоже, кровят. И, похоже, сильно.

Я раскрыл левую ладонь и поводил над ней указательным пальцем, имитируя письмо. Но недолго. Потому что то, как тряслись и ладонь, и палец, выглядело отвратительно. С такими руками не хирургом работать, а на маслобойне. Или барменом.

Саня кивнул, мигом выдернул из нагрудного кармана сложенное треугольником полевой почты письмо, огрызок карандаша и быстро набросал что-то, приложив бумагу к стене, рядом с моим правым плечом. А потом протянул мне. И глаза его блестели в полумраке развороченного взрывом коридора совсем не так, как тогда, в рейде за медикаментами.

«Атака отбита. Уходим срочно!» — значилось на жёлтой, плохой бумаге, истрёпанной по краям. Глаз успел ухватить строчки, написанные под другим углом и другим почерком: «г. Энгельс, Саратовской обл.». Странно, он же из-под Брянска, вроде? Хотя, мало ли куда эвакуировали сейчас тысячи людей? Эшелоны с запада, ставшего смертельно опасным, тянулись на восток. Энгельс ближе Челябинска и Екатеринбурга. А, да, сейчас же ещё Свердловск.

От того, что Саня осторожно, но настойчиво тянул к себе письмо, я будто очнулся. Окинул взглядом груды кирпичного боя, обломки стропил сверху и лаг-переводов снизу. Взор скользил по развалинам, цепляясь за фрагменты интерьера. И тел.

— Уходим, — негромко сказал я. Хотя, судя по тому, что он дёрнулся — громко. Надо молчать, пока до наших не доберёмся.

Саня кивнул. Похлопал ладонью себе по воротнику, показал четыре пальца. Я вытянул из кармана бутылку спирта. Он досадливо замотал головой, повторил жест. Память откуда-то, сквозь изводящий писк, сообщила, что он имел в виду «шпалы» на петлицах, знаки различия капитанского звания. Кивнул, давая понять, что перестал тупить и понял. И даже изобразил человека с каменным мудрым лицом, державшего «козью ножку», имея в виду Горбатюка. Боец расцвёл и закивал, показывая, что понял я всё правильно. А потом протянул мне руку, странно, не для рукопожатия, а ладонью вверх, будто на танец приглашал. Я не придумал ничего лучше, чем пожать её, поворачивая так, как полагалось. Но Саня был неслабым парнем, слабых в дивизионной разведке, наверное, не было, и ладонь мою повернул так, как было удобно ему. И потянул за собой. А я с запозданием понял, что бегать глухим в «красной» зоне — так себе решение.

Он помог мне перебраться через завалы, положил и прижал вторую ладонь к макушке, намекая, что ходить в полный рост тут — тоже не лучший вариант. Он почти что тащил меня. Мы шли, иногда срываясь на перебежки, как дошколята, игравшие в «Ручеёк», не отпуская рук, не разжимая ладоней.

На останки Перегоновки ложились сумерки. Я обернулся всего дважды, но другого слова, не «останки», подобрать не смог. Деревня горела, а кое-где и догорала. Вместе со всеми, кого я не отправил в сады, где ровными рядами стояли яблони, склоняя тяжёлые ветви к самой земле, опирая их на шесты с перекладинами, заботливо обмотанными тряпками, чтобы не повредить кору. Кто теперь будет собирать эти яблоки в двухведёрные плетёные корзины? Кто станет торговать ими, сушить, мочить, печь из них пироги?

До наших добрались без проблем. Ну, кроме той, что я по-прежнему ни хрена не слышал. Саня отпустил мою ладонь, переложив её на борт телеги. И на неё тут же легли узкие ладошки, а сверху посмотрели на меня через круглые очочки карие глаза Светы Горелик. Во вторую руку вцепились другие руки. Уши и шея почувствовали холодную влажность. Катя Белова и Лида Чарная, плача, стирали с меня мою и чужую кровь. Судя по тому, как легонько пощипывало-пузырилось на коже — перекисью. Расточительно.

Я освободил свои руки из-под девичьих. И показал «палец вверх» обеими. Звуков по-прежнему не было, но картинка сообщала, что рыдать девчата, и стоячие, и лежачая, стали только сильнее.

Пригляделся к поднятым пальцам. И по тому, как они дрожали, понял, что лето сорок первого будет ещё труднее.