Глава 16

Солнце почти коснулось горизонта, и его лучи окрашивали воду Риты в багровый цвет. От реки потянуло вечерней прохладой, смешанной с запахом тины и пороховой гари, которая так и не выветрилась после дневного боя.

Терентьев молчал, но я чувствовал его напряжение — неестественно прямая спина, нервное подрагивание пальцев, сжимающих бинокль. Пограничники в соседних ячейках замерли — ни шороха, ни звяканья оружия. Движение на том берегу стало заметнее. Между деревьями мелькали тени — много теней. Слышался отдалённый рокот моторов, лязг металла. Немцы явно готовились к серьёзному штурму.

— Чего они ждут? — тихо спросил Терентьев, не отрываясь от бинокля. — Темноты?

— Вряд ли, — ответил я. — В темноте им воевать будет сложнее. Это же не специально натасканные на ночные операции десантники, а простая пехота. Сейчас арту подтянут и начнут. До заката почти час — успеют.

Тишина давила. Даже дятел, который стучал весь день, замолчал.

Внезапно за рекой раздались хлопки и нарастающий свист. Знакомый звук…

— Миномёты! — заорал я. — Ложись!

Первый разрыв грохнул в воде метрах в двадцати от моста, вздыбив столб черного ила. Брызги забарабанили по доскам настила. Второй прилёт пришелся на лес за нашими позициями. Взрывная волна качнула верхушки сосен, посыпалась сбитая хвоя. Я инстинктивно вжал голову в плечи, отметив про себя: вилка. Работали из двух минометов калибра 80 миллиметров.

— Сейчас накроют, — пробормотал я, вжимаясь в стенку окопа.

И они накрыли. Третья мина легла перед окопом, метрах в пяти. Четвертая — прямо на бруствере, разорвав на куски трофейный пулемет. Меня оглушило, в лицо ударила горячая волна, полетели комья земли и щепки. В ушах зазвенело. Пятая, шестая, седьмая, восьмая — рванули вокруг нас — немцы били из двух стволов, методично, с интервалом в несколько секунд. Мины ложились одна за другой, перепахивая наш берег. Взрывы сливались в сплошной грохот. Осколки секли бруствер, впивались в деревья, крошили ветки. Дым и гарь заволокли всё вокруг, дышать стало невозможно. Я закрыл нос пилоткой, но это мало помогало. Воняло тротилом, горелой древесиной и ещё чем–то кислым, тошнотворным.

Пограничники залегли на дне окопа. Терентьев, всего лишь пригнувшись, периодически, во время секундных пауз, выглядывал наружу. Орлов сполз по стенке ячейки на корточки и замер, прижимая «СВТ» к груди.

Внезапно одна из мин угодила прямо в левый окоп. Я увидел, как в облаке дыма, пыли и мелких обломков мелькнуло изломанное человеческое тело.

— Сафонов! Измайлов! — крикнул Терентьев, — Захаров! Кто–нибудь, отзовитесь!

Но ответа не было.

Я не успел осмыслить увиденное, потому что следующая мина разорвалась совсем рядом — в ответвлении нашего Г–образного окопа, где укрывался Нефёдов. Оттуда повалили клубы густой пыли. Сидевший ближе всех к повороту Орлов вскрикнул и завалился набок, схватившись за живот.

— Олег! — я рванулся к нему, не обращая внимания на свист очередной мины.

Орлов попытался что–то сказать, но из горла вырвался только хрип. Я оттащил его подальше от поворота, уложил на дно. Достал из кармана трофейный перевязочный пакет, зубами разорвал обёртку. Снял с него ремень, задрал гимнастёрку — и на секунду замер. Осколок вошёл в правый бок, чуть ниже рёбер. Ранка была небольшой, но кровь шла тёмная, густая. Задета печень. Я сразу понял — шансов у товарища почти нет.

— Потерпи, Олег, потерпи, — бормотал я, обматывая бинт вокруг туловища.

Орлов смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В них не было паники или страха — скорее, удивление. Так смотрят люди, которые ещё не осознали, что с ними случилось.

— Вовчук… — прошептал он. — Больно…

— Потерпи, — повторил я. — Всё будет нормально.

Я врал. И он, кажется, это понимал.

Интенсивность обстрела постепенно снижалась. Мины продолжали падать, но реже, и теперь они ложились дальше — немцы переносили огонь в глубину нашей обороны. Сквозь грохот разрывов я услышал новый звук: нарастающий рёв моторов.

Терентьев поднялся в полный рост, несмотря на свист осколков, и выглянул из–за полуразрушенного бруствера.

— К бою! — его голос перекрыл шум моторов. — Атака с фронта!

Я закончил перевязку Орлова, уложил его поудобнее, подобрал автомат и осторожно высунулся. Сквозь пелену дыма было видно, как из леса, ломая кусты, выползают два бронетранспортёра «Sd.Kfz. 251» — угловатые, с характерными скошенными бортами. За ними, пригнувшись, двигалась пехота. Я насчитал не меньше полусотни человек. Серьезно за нас взялись…

С турелей БТР трассирующими пулями ударили пулемёты. Огонь был шквальным. Оранжевые «светлячки» вспарывали бруствер, не давая поднять головы.

Один бронетранспортер начал медленно вползать на мост. Доски настила трещали под его тяжестью. Пехота шла за ним, прикрываясь броней. Второй БТР занял позицию левее, между сгоревших остовов полуторок, и оттуда поливал наш берег сразу из двух «МГ».

Я припал к прицелу «МР–40» и дал очередь по головному бронетранспортеру. Пули высекли искры из лобовой брони, но не причинили вреда. Я дал ещё одну — тот же результат. Эх, сейчас бы «эрпэгэ»! Но до его изобретения еще несколько лет. В магазине закончились патроны. Я машинально вставил в приёмник полный и попытался отсечь пехоту — но никак не мог в них попасть. Сейчас то, что мы могли простреливать мост продольным огнем, играло против нас — я со своего места видел только покатый капот «Sd.Kfz. 251» и бронезаслонки мест водителя и командира. А вражеские пехотинцы, высовывались из–за кормы лишь на доли секунды, чтобы сделать в нашу сторону неприцельный выстрел.

— Кузьмин! — крикнул Терентьев, поливая немцев на мосту из «ППД». — Кузьмин, огонь! Что ты вошкаешься!

Сидящий в ячейке на правом фланге нашей позиции, Кузьмин наконец закончил чистить от набившейся во все щели пыли свой «ДП–27», поставил пулемет на развороченный бруствер и принялся поливать наступающих немцев длинными очередями. Правильно — нет смысла экономить патроны — если сейчас не отобьемся, они уже не понадобятся. Пограничник завалил парочку идущих за бронетранспортером солдат. Но его позицию тут же засекли. Длинная очередь с турельного «MГ–34» прошлась по его ячейке, и «дегтярь» замолчал. Я скосил глаза — Кузьмин лежал ничком, уткнувшись лицом в землю, и вокруг его головы расплывалось тёмное пятно.

— Твою мать, — выдохнул я.

— Что с ним? — не отрываясь от приклада, спросил Терентьев.

— Двести, — мрачно ответил я. — Наповал.

Лейтенант странным образом понял мои слова. Сморщившись от сожаления, он добил остаток диска и присел, чтобы перезарядиться.

БТР на мосту продвинулся уже до середины. Пехота шла за ним почти в полный рост — видели, что ответный огонь почти стих. Пулеметы со второго «Sd.Kfz. 251» продолжали методично прочёсывать наш берег. Пули с визгом пролетали над головой, срезали ветки, впивались в дёрн бруствера. И мины всё ещё продолжали рваться в нашем «ближнем тылу» — буквально метрах в тридцати за спиной.

Что из этого «богатого ассортимента», пуля или осколок, досталось Терентьеву, я не успел заметить. Он упал на дно окопа, но тут же попытался встать, схватившись правой ладонью за плечо левой руки, чуть выше локтя. Между пальцев обильно потекла кровь.

— Лейтенант! — я метнулся к нему.

— Пустяки, — прохрипел он, отмахиваясь. — Задело малость.

Я достал последний перевязочный пакет и попытался рассмотреть рану, но Терентьев отмахнулся от меня:

— Не надо, говорю! Помоги встать!

Я поддержал его за ремень и рывком поставил на ноги. Мы одновременно оглядели поле боя. И поняли, что мы в глубокой жопе — немцы миновали середину моста. Пулемёт на бронетранспортере вёл интенсивный огонь, пехотинцы поддерживали его из карабинов. Я слышал их торжествующие крики — они радовались отсутствию ответного огня с нашей стороны.

Терентьев, стиснув зубы от боли, выдавил:

— Сошников! Взрывай мост!

Я бросился к нише, где был спрятан аккумулятор. Сорвал плащ–палатку. Чёрная коробка была на месте, клеммы блестели. Провода я заранее подготовил — одну жилу намотал на клемму, вторая была свободна. Мне нужно было всего лишь коснуться концом второй жилы второй клеммы.

Я приложил провод. Ничего. Ни вспышки, ни грохота. Я попробовал ещё раз — тот же результат. Проверил соединение первой клеммы — всё было затянуто на совесть. Снова приложил провод. Тишина.

— Не работает, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо, словно со стороны.

— Что значит, не работает? — Терентьев повернул ко мне побелевшее лицо.

— Похоже, что провод перебило, — скривился я от досады.

Терентьев посмотрел на аккумулятор, потом на мост, потом на меня. Немцы прошли уже три четверти пути. БТР почти достиг нашего берега. Пехотинцы, ободрённые отсутствием сопротивления, шли в полный рост, лишь изредка делая одиночные выстрелы. Миномётный обстрел прекратился — миномётчики не хотели задеть своих.

В глазах Терентьева что–то мелькнуло — не страх, не отчаяние. Решимость.

Он вырвал аккумулятор из моих рук.

— Лейтенант, ты чего…

Договорить я не успел. Он толкнул меня в грудь — сильно, резко, неожиданно, так что я опрокинулся на дно окопа.

— Надо было тебя послушать и рвануть заранее, — бросил он хрипло. — Но я принял решение ждать… Теперь сам закончу дело. Уходи, Володя!

И, не давая мне опомниться, перевалился через бруствер. Я вскочил, но он уже полз — быстро, рывками, прижимая аккумулятор к груди. Полз к кромке воды — только там, у самого моста, можно было найти неповрежденный конец кабеля.

— Лейтенант, стой! — заорал я.

Но он не остановился. Да я и не ждал, что остановится.

Немцы заметили Терентьева не сразу — их внимание было приковано к лесу на нашем берегу, а не к полосе песка у воды. Однако когда лейтенант прополз метров десять, один из пехотинцев, подскочив к перилам, свесился вниз и закричал, показывая на него. Несколько стволов немедленно развернулись в его сторону. Пули начали взбивать фонтанчики песка вокруг ползущего пограничника — один, второй, третий.

Я положил «MP–40» на остатки бруствера и дал длинную очередь по мосту. Не целясь — просто чтобы заставить их пригнуться. Один из солдат упал — то ли я попал, то ли сам споткнулся. Но огонь по лейтенанту не прекратился. Тогда я заорал — громко, во всё горло, отвлекая внимание на себя. Меня тоже заметили — часть солдат переключилась на другую цель. Пули засвистели вокруг, срезая ветки над головой, впиваясь в бруствер. Я сменил магазин, снова высунулся и дал ещё одну очередь.

Терентьев успел заползти в «мёртвую» зону у самой воды — теперь с моста его было не достать. Я видел, как он разрывает песок руками — здоровой и раненой, не разбирая. Нашел оборванный конец кабеля, подтянул к себе. Зубами стал сдирать изоляцию.

Я стрелял на расплав ствола, менял магазин, стрелял, снова менял. Оба патронташа опустели. Я вставил шестой, последний, передёрнул затвор и… вдруг понял, что мне не отвечают — на мосту началась суета — немцы поняли, что происходит что–то неладное, но не могли разобрать, что именно. БТР на мосту дал задний ход, но было поздно.

Терентьев замкнул цепь. Разглядеть в этот момент его лицо я не сумел — видел только сгорбленную фигуру в зелёной гимнастёрке на фоне тёмной воды.

Ослепительная белая вспышка резанула по глазам. На долю секунды я увидел каждый лист на деревьях, каждую доску настила, каждую фигурку на мосту — застывшие, словно на фотографии. А потом раздался грохот, ударивший по барабанным перепонкам. За ним пришла ударная волна. Она была такой силы, что меня приложило спиной о стенку окопа.

Два центральных пролёта подпрыгнули в воздух, словно игрушечные, и рухнули в реку. Бронетранспортер завалился на бок и с чудовищным всплеском ушёл под воду — только гусеницы мелькнули в воздухе. Немцы, прятавшиеся за ним, полетели в реку вместе с обломками досок и брёвен. На берег обрушилась волна «цунами» — грязная, смешанная с черным илом и щепками.

Мост заволокло густым дымом.

Когда он немного рассеялся, я увидел то, что осталось от моста. На месте центральных пролётов торчали обломки свай. Река уносила вниз по течению расщепленные доски и какие–то тряпки. Возле противоположного берега барахтались несколько человек. Второй бронетранспортер быстро сдал назад и уехал в лес. Должно быть, принял взрыв за артиллерийский обстрел.

Я перевёл дух и огляделся. Наш окоп был разворочен до неузнаваемости. Бруствер срыт почти полностью, окружающие его кусты — срезаны под корень. Орлов был без сознания, но дышал. Потом я осмотрел Кузьмина — он лежал в луже крови, на затылке виднелось выходное отверстие пули. Затем я пролез через небольшой завал в боковое ответвление — там скрючился Нефедов, тоже мертвый, на теле множество ран.

Я перебросил через плечо ремень автомата, поднял Олега, взвалил на плечи и отнес метров на двадцать в тыл, подальше от берега. Уложил на траву под большой сосной. Солнце начало садиться за горизонт, под деревьями сгущались сумерки.

— Потерпи, — шепнул я, хотя он меня не слышал. — Я сейчас. Остальных ребят проверю.

Я, пригибаясь, подобрался к левому окопу. Здесь всё было ещё хуже. Прямое попадание. Измайлов и Захаров лежали навзничь, с окровавленными лицами, истерзанные осколками так, что я не сразу понял — кто из них кто. В углу сидел Сафонов. Я наклонился над ним, увидел распахнутые, неподвижные глаза и понял — мёртв. В паре метров от окопа валялось что–то серое, похожее на кучу тряпья — я даже не сразу сообразил, что это пленный десантник — оберфельдфебель Шварц. Видимо именно его выбросило их укрытия взрывной волной.

Погиб весь небольшой отряд пограничников, все шестеро. Я остался один с умирающим Олегом. Мост взорван и больше меня здесь ничего не удерживало.

Надо было срочно валить, пока немцы не опомнились. До кустов, где был спрятан мотоцикл, было метров пятьдесят. Я бережно подхватил на руки, как ребенка, легкое худое тело Орлова и побрёл по дороге, прислушиваясь к дыханию товарища.

«BMW R75» стоял на своем месте без видимых повреждений, хотя неподалеку я увидел несколько воронок от мин. Я уложил Орлова в коляску, машинально стараясь не тревожить рану, хотя это уже не имело особого смысла. Он застонал, но не очнулся. Я сел за руль, включил зажигание, нажал на кик–стартёр. Но двигатель даже не чихнул. Я уже решил, что он поврежден. Но тут же вспомнил — аккумулятор остался где-то там на берегу. Придется заводить «с толкача». Слез с седла и принялся толкать машину. Чуть разогнав тяжелый мотоцикл, я снова запрыгнул в седло, включил передачу и отпустил сцепление. Двигатель взревел, и почти сразу с того берега снова засвистели мины. Первая легла метрах в тридцати позади, вторая — чуть ближе. Били без корректировки, просто на звук.

Я выжал сцепление, дал газ, и мотоцикл рванул по шоссе прочь от моста. Мины ложились позади — ещё одна, потом ещё. Но ни одна не попала, и вскоре взрывы затихли вдали. Мы оторвались. Я с трудом удерживал руль — руки дрожали от усталости. Орлов молчал. Я слышал только рёв двигателя и свист ветра.

Мы проехали километров пять, не меньше. Темнота полностью поглотила лес, и пришлось включить фару. В ее свете вдруг мелькнул валяющийся на обочине ствол сосны с нелепым срубом — мы приехали к месту вчерашней засады диверсантов из «Бранденбурга». Здесь, в кустах, мы припрятали мотоциклы, грузовик и десяток стволов оружия, сотни патронов. И, что самое важное в текущих обстоятельствах — несколько медпакетов.

Я остановился. Заглушил двигатель. Тишина навалилась оглушительная, только кровь стучала в висках.

Первым делом я бережно вынул из коляски Орлова и усадил на траву, прислонив спиной к стволу сосны. В свете фары его лицо казалось восковым, глаза запали, губы запеклись, потрескались. Я осмотрел повязку — крови выступило немного, но это и было худшим симптомом — Олег умирал от внутреннего кровотечения, и я ничего не мог с этим поделать.

Орлов открыл глаза и прошептал.

— Пить… Вовчук… пить…

Я достал флягу, отвинтил пробку. Воды оставалось на донышке. Поднёс горлышко к губам товарища. Он сделал глоток, потом ещё один. Закашлялся. На губах выступила розовая пена.

— Хорошо… — выдохнул Олег.

Стемнело окончательно. Над лесом высыпали звёзды — яркие, июньские, совсем не военные. Где–то в кронах заухал филин. Орлов долго молчал, собираясь с силами. Я сидел рядом, держа его за руку. Ладонь была холодной и влажной, пальцы едва заметно подрагивали.

— Вовчук… Ты… ты стал совсем другим… — вдруг слабым голосом сказал Олег. — Не тем парнем, с которым я в детдоме рос… Словно чужой человек.

Я замер. И ответил лишь после долгой паузы.

— Ты прав, Олег. Твой друг, Вовчук Сошников… он погиб. Еще вчера, после артобстрела. А я… я сам не знаю, как это объяснить. Но мое сознание, или душа, заняли его тело. Меня тоже зовут Владимир Сошников, только я из другого времени. Из будущего. Из 21 века.

Орлов закашлялся, выплевывая сгустки крови.

— Вот оно что… Я почти сразу заметил, что с тобой что–то не так, — продолжал он, глядя куда–то в тёмное небо. — Я догадался, что не в контузии дело — никакая потеря памяти не объяснит изменение характера. И новые знания — нас не учили минировать мосты, а ты это делал так, словно не в первый раз.

— Да, Олег, ты меня разоблачил, — тихо ответил я.

— Разоблачил… — Орлов слабо улыбнулся. Помолчал и задал самый важный сейчас вопрос: — Скажи, мы победим?

Я ответил, с трудом подбирая слова:

— Конечно победим, Олег. У русских традиция такая — мы всегда побеждаем. Только потратим на это почти четыре года. Война закончится в сорок пятом. Наши парни поднимут красный флаг над поверженным Берлином. А мы, ваши потомки, будем праздновать день победы даже через восемьдесят лет!

— Значит… всё не зря? — медленно проговорил Орлов совсем слабым голосом.

— Не зря! Клянусь тебе, не зря! — ответил я, слегка сжав его ладонь.

Орлов затих, свесив голову на грудь. Его дыхание стало прерывистым. Но он вдруг вскинул на меня глаза, встретился взглядом и попросил:

— Расскажи… какое оно, будущее? На Луну полетели?..

И я стал рассказывать. О красивых и чистых городах, утопающих в зелени, о широких проспектах, залитых электрическим светом, по которым ездят тысячи ярко раскрашенных автомобилей, о многоэтажных домах, о скоростных поездах, о пассажирских самолетах, могущих унести тебя в любой уголок Земли, о космических кораблях, достигших Луны и Марса. Я не стал говорить ему о распаде Советского Союза, о новых войнах, о том, что наша Родина снова в кольце врагов. Зачем? Пусть умирает с верой, что всё было не зря.

Орлов слушал, закрыв глаза. Он больше не задавал вопросов, только иногда чуть заметно кивал.

— Хорошо… — прошептал он наконец. — Я знал, что в будущем всё будет хорошо.

Спустя несколько секунд он глубоко вздохнул. Потом ещё раз. И затих.