Глава 15

Я стоял в стрелковой ячейке правого окопа, рядом с Терентьевым, и смотрел на северо–восточный берег. Вода журчала под сваями, солнце пекло макушку. Минуту назад из леса на том берегу прозвучало несколько выстрелов — одиночных, винтовочных. Скорее всего, это боец Сафонов, посланный в дозор, засёк немцев и обстрелял их, как приказал лейтенант. Значит, враг близко.

Я прикрыл глаза и мысленно перебрал, что было сделано за последний час. Аккумулятор с «BMW» мы сняли быстро — я открутил клеммы, вытащил тяжёлую чёрную коробку, поставил в нишу окопа, прикрыл плащ–палаткой от пыли. Потом мы с Орловым на плоскодонке подплыли к опорам. Лодка была старая, рассохшаяся, с облупившейся зелёной краской на бортах. Вёсел не нашлось — гребли руками, по очереди. Вода в Рите оказалась довольно холодной, градусов пятнадцать, не больше. Течение у опор было быстрым, лодку норовило развернуть бортом, и Орлову пришлось приложить немало сил, чтобы удержать нас на месте.

Я прикрепил ящики с толом к сваям. Ни веревки, ни стальной проволоки у нас не было, поэтому использовал куски кабеля — обматывал вокруг бревна и завязывал узлом. Потом вставил электродетонаторы в толовые шашки, проковыряв гнёзда под них ножом, подарком Зимина. Подсоединил провода, протянул их под настилом на берег. Там мы замаскировали кабель песком и дёрном, присыпали сухой травой.

От поливания настила бензином я отказался в последний момент. Уже снял с коляски канистру — и вдруг остановился. Что–то щёлкнуло в голове. Во–первых, бензина было слишком мало. Десяток литров, не больше. На поджог такого большого сооружения не хватит — вспыхнет, прогорит несколько досок и погаснет. Во–вторых, на жаре он быстро испарится — через час от него ничего не останется. А в–третьих, запах бензина насторожит немцев. Они не дураки. Если дозор учует горючее, сразу поймут — мост подготовлен к уничтожению. И тогда никакого «огневого мешка» не получится.

В лесу на том берегу снова хлопнули несколько выстрелов, теперь уже поближе, словно Сафонов отходил, огрызаясь огнем. Я открыл глаза и вернулся в настоящее.

На дороге показался Сафонов с винтовкой в руках. Он перебежал через мост, пригибаясь, словно под обстрелом. Добежав до окопа, прыгнул вниз, и почти минуту тяжело дышал, не в силах доложить.

— Товарищ лейтенант. Немцы! — проговорил он наконец. — Примерно двадцать пять–тридцать человек. В пятистах метрах отсюда. Спешиваются. У них шесть пулемётов. Три грузовика и один мотоцикл.

Терентьев кивнул, не отрывая взгляда от моста:

— Ждём, когда выйдут на открытое место. Молодец, Сафонов! Дуй в левый окоп. И напомни там ребятам: без команды не стрелять!

Сафонов перебежал к левой ячейке.

Я поправил установленный на бруствере «МГ–34», доставшийся мне «в наследство» от десантников. Рядом лежал «МР–40» — на случай ближнего боя. На пояс я повесил сразу два немецких патронташа на три автоматных магазина каждый. Шесть магазинов — почти полтораста патронов. Уже чуть ближе к тому запасу, который я привык таскать на себе.

Слева от меня, в центральной ячейке, стоял Терентьев с «ППД». Сразу за ним — Орлов со своей «СВТ». Еще три пограничника, с «дегтярем» и «АВС», устроились правее. План Терентьева был прежний, как в ночном бою — дать немцам втянуться на мост и расстрелять в упор. Единственное отличие — отказались от «засадного полка» — побоялись, что днем его обнаружат.

Прошло почти десять минут после появления Сафонова и вот из леса на том берегу осторожно вышли немцы. Передовой дозор — пять человек с карабинами «Маузер» в руках. Шли грамотно: один впереди, двое по бокам, двое прикрывают сзади. Дистанция — пять шагов. Карабины у плеча. Передняя тройка крутила головами на сто восемьдесят градусов, внимательно осматривая каждый метр пространства перед собой. Двое отделились, обошли сгоревшие полуторки. Один наклонился, поднял с земли обгорелую толовую шашку, сообразил, что это такое, — и тут же отбросил подальше.

Потом они двинулись к мосту.

Терентьев тихо, сквозь зубы, пробормотал:

— Тихо, спокойно! Без команды не стрелять! Не шуметь и даже не дышать! Ждём…

Немцы шли медленно. Доски скрипели под подошвами. Первый солдат замер, что–то заметив на настиле. Опустился на корточки, провёл пальцами по древесине. Второй подошёл, наклонился. Первый указал на тёмное пятно крови, уже успевшее впитаться и дырки от пуль. Они обменялись короткими фразами — я не расслышал слов, но через секунду двинулись дальше.

Дошли до конца моста. Остановились. Осмотрели наш берег — кусты, иву, дорогу. Никого. Пошли дальше по дороге, вглубь леса. Замаскированный «секрет» не обнаружили — мы сидели тихо, не шевелились. Немцы прошли по дороге около ста метров, ничего не нашли и через несколько минут вернулись на мост. Старший дозора поднял руку и дал отмашку основным силам.

Из–за деревьев выдвинулась пехотная цепь.

Двадцать пять человек. Шли небыстро, но уверенно, с интервалами в три–четыре шага. Шесть пулемётов распределены по фронту. Командовал ими вроде бы такой же, как все, солдат, в каске. Он шёл чуть позади цепи, и подгонял солдат резкими окриками. С такого расстояния я не видел погоны — от прочих его отличало лишь оружие — висевший на груди «МР–40». Вероятней всего взводом командовал не офицер, а фельдфебель.

Немцы двигались спокойно, без перебежек — они, похоже, уверились в отсутствии засады — дозор доложил, что в округе никого нет. Но, подойдя к мосту метров на двадцать, фельдфебель поднял руку, и солдаты остановились, кто где был. Командир подозвал к себе одного из пулемётчиков, начал о чём–то с ним говорить, показывая рукой на наш берег, и на сгоревшие полуторки. Я предположил, что они совещаются — пересекать ли реку всем взводом или выслать небольшую группу.

Фельдфебель, видимо, решил не рисковать. Он отдал короткий приказ, и от цепи отделилась пятёрка. Остальные остались на берегу, распределившись вдоль кромки воды, взяв оружие наизготовку.

Новая пятерка пошла на соединение с дозором, солдаты которого так и стояли на нашем берегу, буквально в пятнадцати метрах от «секрета». Когда они дошли до середины, Терентьев резко выдохнул:

— Огонь!

Я вжал приклад «МГ–34» в плечо, левой рукой надавил сверху на шейку приклада, гася подброс. Длинной, на половину «улитки», очередью, прошелся по противоположному берегу, целясь в то место, где стоял фельдфебель.

Он упал вместе со своим соседом–пулеметчиком — пули перечеркнули их поперёк груди. Топчущийся рядом «второй номер» попытался бежать, но моя очередь догнала его через несколько шагов.

А на мосту творился сущий ад — первая пятерка, стоящая к нам ближе всех, погибла мгновенно — дозорные даже не успели понять, что их убивают. Вторая пятёрка заметалась по мосту. Один упал сразу — пуля вошла ему в грудь, и он рухнул на колени, выронив карабин. Второй встал в стойку для стрельбы с колена, но вскинуть оружие не успел — пулеметная очередь прошлась по доскам, взметая щепки, и он опрокинулся на спину. Оставшиеся трое залегли, вжимая головы в плечи, — инстинкт, бесполезный на таком открытом месте. Один вскочил, побежал обратно, к своим, — и тут же упал, срезанный пулей.

Двое последних сообразили, что укрытия нет. Один перемахнул через перила и прыгнул в реку. Второй замешкался — и очередь из «дегтяря» догнала его уже на краю — он упал в воду плашмя. Первый грёб отчаянно, но вода вокруг него словно вскипела от пуль и он, не сделав и десятка гребков, ушел на дно.

Немцы на том берегу залегли, практически мгновенно открыв ответный огонь. Пять пулемётов ударили по нашим позициям. Пули секли бруствер, впивались в дёрн, расщепляли стволы деревьев. Одна прошла у самого моего виска, обдав горячим воздухом. Другая ударила прямо перед Терентьевым, выбив фонтанчик земли. Лейтенант даже не пригнулся — он стрелял из «ППД» короткими очередями, целясь по вражеским пулеметчикам.

Справа вскрикнули. Я скосил глаза. Захаров завалился на бок, схватившись за плечо. Сквозь пальцы текла кровь.

— Захар! Живой? — крикнул Терентьев, не оборачиваясь.

— Живой, товарищ лейтенант! — ответил Захаров сквозь зубы. — Кость, кажется, цела.

— Перевяжись! Кузьмин, помоги ему!

Кузьмин отложил «АВС», подполз к Захарову, достал трофейный индивидуальный пакет. А бой продолжался. Немцы на голом берегу были как на ладони. Я бил по ним короткими очередями — по два–три патрона, не больше, чтобы не перегревать ствол, стараясь выцеливать пулеметчиков. Один вражеский пулемёт замолк, потом второй — его снял Терентьев.

Прошло минут пять. Бой плавно перетёк в стадию позиционной перестрелки. Но преимущество постепенно переходило к нам. Ведь немцы лежали на берегу, вжимаясь в траву и корни деревьев. А мы стояли в окопах, защищённые бруствером.

И кто–то из уцелевших вражеских командиров, унтер–офицер или гефрайтер, все–таки понял бесперспективность атаки и дал команду отступить. Солдаты начали отходить короткими перебежками, прикрывая друг друга, таща раненых.

Пара минут — и они скрылись за деревьями, оставив на берегу шесть тел.

Я перевёл дух, сменил «улитку» — последнюю, больше не осталось. Терентьев вытер пот со лба, посмотрел на меня.

— Кажется, они поняли, что нахрапом нас не взять, — сказал я. — Больше на мост не сунутся. Потеряли почти половину взвода.

Терентьев глянул на опустевший берег.

— Поняли. Как думаешь, что они будут делать?

— Сейчас они тщательно оценят риски и сообразят, что без артиллерии эту позицию не взять. Фланговый обход невозможен. А мост простреливается насквозь. Думаю, они обязательно вызовут подкрепление — хотя бы пару пушек.

— У них есть рация? — спросил Терентьев.

— На грузовиках я её не видел. Но они могут послать на мотоцикле нарочного к основным силам. Это надолго — туда–обратно — несколько часов. В лучшем случае подкрепление появится вечером. Но скорее всего — завтра утром.

Терентьев задумчиво посмотрел на аккумулятор в нише. Провода от него уходили под бруствер, к мосту. Он молчал, и я понимал, о чём он думает. Мост заминирован. Одно движение — и два пролёта рухнут в воду. Но приказа на уничтожение нет. И не будет — связь со штабом потеряна. Значит, решение придётся принимать ему самому. И отвечать за него — тоже самому.

— Значит, у нас есть время, — сказал он наконец.

— Командуй, а я, пожалуй, посплю — уже сутки на ногах. Разбуди, как только немцы зашевелятся.

Я сел на дно окопа, прислонился спиной к прохладной земляной стенке и закрыл глаза. Пахло травой, порохом и речной свежестью. Где–то в лесу стучал дятел — монотонно и гулко, как маятник. Усталость навалилась, как бетонная плита. Но уснуть не получалось — слишком много мыслей крутилось в голове.

Первый день войны. Сутки. Всего сутки прошли с того момента, как я очнулся в теле молодого красноармейца, под грохот танковых пушек и пулемётных очередей. А казалось, что прошла целая жизнь — слишком долго тянулся самый длинный день в году — 22 июня 1941 года. Контуженный, ничего не понимающий, я очнулся в этом мире всего двадцать четыре часа назад. Вокруг — танки с крестами на броне, немцы, как на кадрах кинохроники — только цветные, живые и очень злобные. Я успел поучаствовать в отражении танковой атаки всего с одной гранатой и «Наганом», кинжальным фланговым огнём сорвал атаку немецкой пехоты из станкового «Максима», сходил в рукопашную, был арестован командиром роты за мародёрство и нарушение формы одежды, «отмазан» комдивом, послан для налаживания связи в Кобрин. С трудом прорвался туда через заслоны вражеских диверсантов из полка «Бранденбург-800» и десантников из Первого парашютно–егерского полка — только чтобы увидеть пустое здание штаба армии. И утренние приключения — потерял мотоцикл, добыл новый, заминировал мост, — и вот теперь сижу в окопе у реки Рита, жду новой атаки.

Терентьев подошёл и сел рядом. Он долго молчал, потом сказал:

— Спасибо, Володя. Ты много для нас сделал.

— Пока не за что, — ответил я. — Вот когда мост взлетит на воздух вместе с немецкими танками — тогда и поблагодаришь.

— Ты думаешь, они пустят танки впереди пехоты? Что–то сомневаюсь! — даже привстал Терентьев.

— Нет, не пустят, конечно же, а жаль, — усмехнулся я и покачал головой. — Сейчас они подтянут артиллерию, размолотят тут всё в радиусе ста метров. Потом снова пошлют разведку. Потом пехоту. И только потом, если всё это сработает, — танки.

Терентьев сидел рядом и молчал. Его лицо казалось старше своих лет. Глубокие морщины у глаз, седина на висках, плотно сжатые губы. Ему было не больше двадцати пяти, но он уже выглядел как человек, прошедший через всё.

— О чём думаешь? — спросил я, чтобы нарушить молчание.

— О приказе, — ответил он. — Я всё думаю — может, ты прав? Может, стоит взорвать мост прямо сейчас и уходить? Сохранить людей.

— А что тебе мешает?

— Ты знаешь, — он горько усмехнулся. — У меня есть приказ командира отряда. «Охранять объект до особого распоряжения. Уничтожить только при явной угрозе захвата противником и невозможности его дальнейшего удержания».

— Слушай, лейтенант, а вот, к примеру, приказ комдива Недвигина, будет для тебя обоснованным распоряжением? — заинтересовался я. — Если я сейчас метнусь в Малориту, и привезу тебе приказ взорвать мост и отходить на соединение с основными силами, ты как поступишь?

Терентьев глубоко задумался.

Мы снова замолчали. Солнце начало клонится к западу. В окопе пахло сырой землёй, и оружейной смазкой. От реки тянуло прохладой. Где–то в лесу закуковала кукушка, в унисон со стуком дятла.

— Знаешь, Володя, — вдруг сказал Терентьев, — я ведь вчера, когда ты уехал, долго думал над твоими словами. Ну, про то, что немцы — не люди, а упыри.

— И что надумал? — пробурчал я.

— Я раньше никогда не убивал… людей. Стрелять по ним — не страшно, почти как на стрельбище по мишеням. Но вот потом, когда видишь их лица… молодые… еще минуту назад полные жизни… наваливается ужас. Но ты сказал, что они не люди — и мне сразу стало легче.

— Привыкнешь, — сказал я. — Эта война надолго.

— Ты так уверенно говоришь, — он посмотрел на меня искоса. — Будто знаешь что–то, чего не знаю я.

Я промолчал. Объяснять ему, что я знаю будущее, было бессмысленно. Всё равно не поверит.

— Ладно, — Терентьев поднялся. — Пойду проверю ребят. Отдыхай пока.

Он выбрался из окопа и ушёл. Я закрыл глаза и начал проваливаться в сон.

Проснулся от того, что кто–то тряс меня за плечо. Открыл глаза — Орлов. Лицо встревоженное, глаза широко раскрыты.

— Вовчук, — сказал он шёпотом, — кажется, опять началось.

Я вскочил, схватил автомат и выглянул из окопа. Солнце почти коснулось горизонта. Значит, я проспал несколько часов. На том берегу, на опушке леса, было заметно какое–то движение. Мелькали тени, слышался отдалённый гул моторов.

Терентьев уже был на месте. Он стоял у бруствера с биноклем в руках и напряжённо всматривался в противоположный берег.

— Ну, что там? — спросил я.

— Я вижу за деревьями на дороге три мотоцикла, и бронетранспортёр. — ответил он, не отрываясь от бинокля. — Стоят там и чего–то ждут.

— Скорее всего их командир сейчас тоже за нами наблюдает в бинокль, — сказал я. — Вот по результатам его наблюдения они и будут дальше действовать.

Я отложил автомат и проверил пулемет, снял его с предохранителя. Орлов приложился к «СВТ». Пограничники изготовились к бою — я слышал, как они передёргивают затворы, тихо переговариваются, поправляют подсумки с патронами.

Тишина стояла такая, что было слышно, как муха жужжит над бруствером. Только река журчала под сваями да на другом берегу еле слышно гудели моторы.

— Ждем! — тихо сказал Терентьев. — Что же они там затеяли…

Я прижался щекой к прикладу и поймал в прорезь прицела опушку леса на том берегу. Там, между стволами сосен, уже отчётливо виднелись характерные очертания немецких касок.