Глава 14

Двигатель свежезатрофеенного «BMW» работал ровно, Орлов сидел в коляске, поставив «СВТ» между колен и молча глядел вперёд. Он осунулся за прошедшие сутки, под глазами залегли тени, но пацан держался. Молодец. Друг детства настоящего Володи Сошникова наверняка чувствует мою «инаковость». Ведь смену характера и появление новых знаний амнезией не объяснить. Но Олег с вопросами в душу не лезет. Да и что он может спросить? «Кто ты такой и куда дел настоящего Вовчука?» Так его самого за сумасшедшего примут. Или он просто не хочет спрашивать — ведь первый день войны — не лучшее время для задушевных разговоров.

Солнце уже поднялось в зенит, и его лучи золотили дорожную пыль, делая её похожей на взвесь бронзы в воздухе. День был ясным, небо над головой — глубокое, синее, с редкими перьями облаков на западе.

По сторонам дороги тянулся смешанный лес — сосны и берёзы, густой подлесок из орешника и рябины. Пахло хвоей и разогретой на солнце смолой.

Вскоре миновали поле с десантными планерами — я не стал останавливаться — наверняка десантники подобрали всё ценное, от автоматов до последнего патрона.

Проехав это четкий ориентир, я сбавил скорость и стал внимательнее вглядываться — вскоре впереди должен был показаться мост через Риту. И возле него, в замаскированных окопах, сидят лейтенант Терентьев и его пограничники. И мне не хотелось влететь под прицельную пулемётную очередь — на трофейном мотоцикле с трофейным оружием меня сходу примут за врага. И сперва угостят свинцом, а потом будут разбираться и, может даже немного погрустят.

Лес начал редеть, уступая место кустарнику и молодым берёзкам. В воздухе запахло водой и тиной. Я заглушил двигатель и дальше покатил по инерции, на нейтралке. Перед поворотом, где дорога ныряла вниз, к мосту, я и вовсе остановился.

— Олег, — тихо сказал я. — Дальше я пойду пешком. Вдруг там уже немцы? Глупо будет напороться. А ты прикрывай!

Орлов рывком вылез из коляски, кивнул, взял винтовку наизготовку.

— Зайду левее!

— Давай! Не забывай мой основной приказ: если меня завалят — уходи в лес и пробирайся к Малорите. Доложишь генералу, что Кобрин пуст, штаб эвакуировался. Понял?

— Понял, — ответил он, и в его голосе прозвучала обида. Ему явно не нравилось, что я снова иду на риск один.

Я вставил в «машиненпистоль» полный магазин, передёрнул затвор и, пригибаясь, двинулся вдоль обочины. Здесь, у поворота, росли густые кусты ольшаника и высокая трава. Я шёл медленно, стараясь не шуметь, а сам вслушивался и вглядывался.

Где–то в глубине леса, слева от дороги, стучал дятел — размеренно и гулко, как маятник старых часов. Над обочиной порхали жёлтые бабочки–лимонницы. Мирная картина. Слишком мирная для войны. Но война была здесь. Она пряталась в свежих воронках у моста, в обгорелом остове грузовика, что валялся неподалеку с задранными к небу колёсами, в сорванных взрывной волной ветках деревьев, что теперь увядали на солнце. Война чувствовалась в напряжённом молчании Орлова, в его пальцах, побелевших на прикладе «СВТ», в моей собственной настороженности, с которой я сканировал окружающую местность.

С виду мост практически не изменился — те же пролёты на массивных деревянных сваях, тёмных от времени и воды. Покосившиеся, местами сломанные перила. Река Рита — серая, спокойная, с белыми барашками на стремнине. И тишина. Никого.

Но я знал, что это обман — где–то в кустах прячется «секрет» пограничников. Наверняка Терентьев после ночного нападения немецких десантников приказал устроить и на этом берегу такие же позиции, как на юго–западном. Если я сделаю ещё шагов десять, меня просто пристрелят без предупреждения.

Я остановился и громко сказал в пространство:

— Лейтенант Терентьев! Это Сошников! Я вернулся!

В ответ — тишина. Только вода журчит под сваями, да неутомимый дятел стучит.

— Не стреляйте, я один! — добавил я.

Прошло секунд десять. Потом из кустов послышался знакомый голос:

— Медленно иди вперед. Руки держи на виду.

Я улыбнулся, и двинулся вперед, подняв руки с зажатым в них автоматом над головой. Из замаскированного окопа поднялась фигура в зелёной фуражке — лейтенант Терентьев. Он держал «ППД» наизготовку, но, узнав меня, опустил ствол. Его лицо его, осунувшееся за бессонную ночь, осветилось чем–то похожим на радость. Впрочем, он тут же взял себя в руки и вернул привычную сдержанность.

— Живой, Сошников, — сказал он. — А я уж думал, не свидимся.

— Я тоже рад тебя видеть, лейтенант, — ответил я. — Там, за поворотом, Орлов с мотоциклом. Разреши подъехать?

Терентьев кивнул и махнул рукой своим — мол, отбой тревоги. Я вернулся к Орлову, завёл мотоцикл и выкатился к мосту.

Когда я остановился, Терентьев уже стоял на дороге, поджидая нас.

— Ну, рассказывай, — сказал Терентьев, с любопытством осматривая мотоцикл и висевший у меня на плече «МР–40». — Я гляжу, ты с обновками?

— Всё расскажу. Только сначала дай воды, — попросил я. — В горле пересохло.

Лейтенант снял с пояса флягу в суконном чехле, протянул мне. Я сделал несколько жадных глотков. Вода была тёплой, с металлическим привкусом, но сейчас она казалась вкуснее любого вина.

— Спасибо, — я вернул флягу и вытер губы. — Значит так, лейтенант. Кобрин захвачен врагом. Штаба 4–й армии там нет, эвакуировались ещё вчера вечером. Город горит, полно беженцев. Мы с Орловым еле ноги унесли.

Терентьев нахмурился, но промолчал, ожидая продолжения.

— Когда выезжали из города, наткнулись на передовой дозор немцев. Мотоциклисты. Орлов их положил, но наш мотоцикл сожгли. Отходили пешком, потом нарвались на колонну — три грузовика с пехотой, мотоциклы. Они двигались в твоем направлении. Мы их обогнали, когда они встали на привал, вот этот мотоцикл у них увели и автоматом разжились. Но часа через два–три они будут здесь.

— Танки? — быстро спросил Терентьев.

— Танков не видел. Пока только пехота и мотоциклисты. Человек тридцать, при пяти–шести пулеметах. Но танки тоже появятся, не переживай. Вслед за разведкой неминуемо придут основные силы.

Терентьев помолчал, переваривая информацию. Потом обернулся к кустам и громко сказал:

— Сафонов! Метнись по дороге на северо–восток, заляг на том местечке, что мы утром приметили. Увидишь противника — стреляй и отходи сюда. Измайлов, сгоняй на тот берег, предупреди наших, что немцы идут.

Пограничники молча выбрались из «секрета» и разошлись в указанных направлениях.

Мы остались втроем у въезда на мост. Я огляделся. Тел немецких десантников нигде не было. О ночном бое напоминали лишь свежие сколы от пуль на досках настила, да тёмные пятна крови, которые ещё не успели впитаться в старую древесину.

— Я гляжу, вы прибрались? — спросил я.

— Да, — ответил Терентьев. — Не оставлять же трупы на жаре. Оттащили в лес… — он поморщился. — Там, за ивняком, овраг есть. Сложили их туда, укрыли лапником. Не стал я их хоронить по–человечески — некогда возиться.

— Правильно, лейтенант, — кивнул я. — Не заслужили.

— Своих, конечно, достойно похоронили, — нахмурился Терентьев. — Сапёров, которых «мессеры» пожгли, — в братской могиле, на опушке. Сложили в промоину, накрыли плащ–палатками, засыпали. Я на карте отметил — после войны перезахороним с почестями.

Я не стал говорить, что вряд ли это захоронение потревожат хоть когда–нибудь.

— Трофеев богато взяли, — продолжил Терентьев, и в голосе его прозвучала нотка мрачного удовлетворения. — Десять немецких автоматов, вот таких же, как у тебя. Почти новенькие, ни одной царапины. И пулемёт с запасным стволом. Правда, как его менять — мы пока не разобрались. Пять магазинов в виде «улитки» по пятьдесят патронов. Хорошая машинка. Мы его испытали — скорострельность раза в два выше, чем у «дегтяря». Трофей установили на том берегу.

— Неплохо! — похвалил я. — Пленный что–нибудь интересное рассказал?

Терентьев помрачнел. Он достал из кармана галифе сложенный вчетверо листок бумаги — видимо, протокол допроса, который он вёл для себя.

— Оберфельдфебель Вернер Шварц, — прочитал лейтенант. — Первый батальон Первого парашютно–егерского полка. Он оказался репатриантом из Риги, поэтому по-русски говорит вполне сносно. Признался, что задача группы — захватить мост и удерживать его до подхода передовых частей 4–й танковой или 255–й пехотной дивизии. Я спрашивал — почему именно этот мост? Шварц сказал, что он здесь единственный, способный выдержать танки и грузовики с артиллерией. Все остальные мосты в районе слишком ветхие. Если мост будет разрушен, дивизия потеряет минимум сутки на наведение переправы.

Я достал из кармана «зольдбух» часового и заглянул внутрь.

— Ян Дитрих, гефрайтер, 1-я рота 1-го гренадерского батальона, 3-я танковая дивизия, — перевел я. — Похоже, что нас берут в клещи — южнее наступает 4-я танковая, а севернее прорвалась 3-я. Поэтому, лейтенант, немцы будут пытаться захватить мост любой ценой. Если не удалось взять внезапностью, то попробуют силой. Подтянут пехоту, артиллерию.

Лейтенант снова поморщился от моей фамильярности, но развивать тему не стал. Похоже, он уже привык к моим странностям.

— Я понимаю, что против регулярной части со средствами усиления мне не устоять, — кивнул Терентьев.

Он замолчал и посмотрел на мост, на тёмную воду, на лес за рекой.

— Но я должен держать этот мост, Сошников, до особого распоряжения.

Терентьев стоял, заложив руки за спину, и лицо его было спокойным, даже каким–то отрешённым. Так выглядят люди, которые уже приняли решение и знают, что оно, скорее всего, будет стоить им жизни.

— Лейтенант, — сказал я тихо. — А зачем его удерживать? У тебя всего шесть человек, вместе с тобой. Даже с трофейным пулемётом ты не продержишься и часа против взвода. Давай подожжём мост и отойдем к Малорите. Организованно, с оружием и трофеями. Там моя дивизия, генерал Недвигин. Доложишь обстановку, получишь новую задачу. Принесёшь пользу, а не сгинешь здесь без толку.

Терентьев повернулся ко мне. Его глаза, серые и холодные, смотрели на меня с каким–то странным выражением — не осуждением, нет. Скорее, с сожалением, что я не понимаю очевидных для него вещей.

— Без толку? Сошников, ты предлагаешь мне уничтожить охраняемый объект без приказа и сбежать? — спросил он вроде бы спокойно, но в его голосе опасно лязгнула сталь. — Если я сожгу его сейчас, без явной угрозы, меня отдадут под трибунал. И правильно сделают — потому что я не могу знать, может, командование планирует использовать этот мост для контрудара!

Он говорил чётко, размеренно, словно зачитывал устав. Но я понимал — за этими словами стоит не только формальное выполнение распоряжения командования. За ними стоят честь командира и воинский долг, которые для людей типа Терентьева были не пустым звуком. И ещё — упрямство. Здоровое, мужское упрямство человека, который не привык отступать.

— Я предлагаю тебе сохранить жизни твоих людей, — устало ответил я. — Неужели ты же понимаешь, что никакого контрудара не будет? — спросил я. — Брест и Кобрин захвачены. Штаб 4–й армии эвакуировался. 75–я дивизия сражается в окружении. Какой контрудар?

— Я этого не знаю, — твёрдо ответил Терентьев. — И ты не знаешь. Может, завтра сюда подойдёт целый мехкорпус и погонит немцев обратно к Бугу. А без моста наши танки не пройдут.

Я вздохнул. Спорить с ним было бессмысленно. Он принял решение и не отступится. И, в конце концов, я не мог его осуждать. В моём времени, там, на Донбассе, я сам поступал так же. Держал позиции до последнего, потому что был приказ, потому что за спиной были пацаны, которые верили в меня.

— Ладно, лейтенант, — сказал я. — Будем оборонять. Но давай хотя бы подготовим мост к уничтожению. Обольем его бензином из бака мотоцикла.

Я понимал, что поджечь настил — мера отчаяния — даже если немцы не успеют его потушить, и он успеет хорошо разгореться, и настил сгорит полностью — опоры останутся неповрежденными, и на восстановление переправы уйдет менее суток.

Терентьев посмотрел на меня долгим взглядом, потом усмехнулся:

— Мы тут кое что нашли, когда утром трупы убирали. От саперов осталось. Пойдем, покажу! — он махнул рукой в сторону другого берега.

— Хм, заинтриговал… — насторожился я и скомандовал Орлову: — Олег, мотоцикл откати с дороги и спрячь. А сам займи вон тот окопчик.

— Измайлов вернется, покажет, где патроны и гранаты! — пообещал Терентьев. — Идем, Сошников!

Мы пошли через мост на тот берег. Доски настила поскрипывали под ногами. Я смотрел под ноги и видел многочисленные дыры от пуль и кровавые лужи на месте смерти немецких десантников. Их, элитных егерей, которых готовили годами, убили за двадцать секунд молодые парни–пограничники. Оказалось, достаточно грамотно разместить огневые точки и метко стрелять. Наполеон ошибался — Бог не всегда на стороне «больших батальонов», иногда умение превосходит численность.

В лесу, метрах в сорока от «секретов», под лапами красавицы–ели, лежали плоские ящики с деревянными ручками и катушка с кабелем. Видимо, пограничники собрали и перенесли сюда всё уцелевшее имущество сапёров.

— Вот, — Терентьев показал на это «богатство». — Три ящика с взрывчаткой. Каждый килограммов по десять. Ещё коробка с какими–то странными патронами. И катушка кабеля. Её из реки достали, упала, когда сапёры под огонь попали. Провод вроде целый, не намок.

Я присел на корточки и осмотрел находки. Откинул крышку ящика на металлических петельках. Там лежали четырехсотграммовые толовые шашки, в бумажной обёртке, похожие на бруски хозяйственного мыла. В каждом ящике — тридцать штук, двенадцать килограммов. Для моста такого размера — маловато, но работать можно.

Рядом лежала небольшая металлическая коробка. Внутри, в гнёздах, обложенных войлоком, поблёскивали латунные гильзы электродетонаторов. Я насчитал двенадцать штук. Отлично. Катушка с кабелем — большая, армейская, с деревянными щёчками. Метров двести, не меньше, двухжильный провод в прорезиненной оплётке. Тоже хорошо.

— Больше ничего не обнаружили? — уточнил я.

— Ты же сам видел какое там после атаки самолетов месиво было, — Терентьев кивнул в сторону реки, где всё ещё торчали обгорелые остовы полуторок. — Мы весь берег прочесали. То, что было в кузовах, взорвалась или сгорело. Нашли десятки разбросанных вокруг кусков взрывчатки, многие в обгорелой бумаге. Такие мы даже трогать не стали, просто вешками отметили. Целых — только эти три ящика. Их, видимо, успели выгрузить до налета. А катушка в воде лежала у берега.

— А подрывной машинки там не видели? — спросил я. — Для инициации взрыва нужен источник тока.

— Что еще за машинка? — поинтересовался лейтенант.

— Такая бакелитовая коробка с ручкой и клеммами. Подсоединяешь к ней провода от фугаса, крутишь ручку — вырабатывается ток, и взрыватели срабатывают.

— Не, ничего такого не видели! — помотал головой Терентьев.

— Эх, жаль… — огорчился я. — У сапёров ведь наверняка была, но, видимо, сгорела вместе с грузовиком.

Я ещё раз осмотрел находки, и в голове словно щёлкнуло: а где же огнепроводный шнур? Я ведь видел вчера, как сапёры разгружали с полуторок катушки не только с электрокабелем, но и с бикфордовым шнуром.

— Лейтенант, а катушки с такой… как бы веревкой, вы не обнаружили?

— Нет, — Терентьев нахмурился. — Только эту, с медным проводом. А что?

— Сапёры, похоже, планировали дублирование инициации взрыва. Основной способ — электрический. Резервный — огневым способом, — объяснил я. — На случай, если откажет подрывная машинка, или перебьют провода, или ещё что случится. Чтобы наверняка.

Терентьев нахмурился:

— И что теперь? Без этой… машинки и… веревки никак?

— Надо подумать, лейтенант, — пожал я плечами.

— Сошников, я смотрю, ты во всем этом хозяйстве почти как сапер разбираешься! — удивился Терентьев.

— Я — боец разведроты! — с гордостью ответил я. — Нас учили многим полезным на войне навыкам.

— Так придумай что–нибудь, Сошников, раз ты такой… хм… ученый! — усмехнулся Терентьев.

— Можно использовать аккумулятор, — внезапно сообразил я. — От мотоцикла. Там шесть вольт. Для детонаторов хватит.

— Делай, что нужно, Сошников! Мы все тебе будем помогать! — сказал Терентьев. — Сумеешь заминировать мост?

— Думаю, да, — кивнул я, и помолчал, прикидывая. — Того, что осталось, — нам хватит. Сделаем электрический подрыв. Детонаторы есть, кабель есть. Аккумулятор с мотоцикла даст ток. Но точно скажу, когда осмотрю мост. Здоровенные у него опоры… Как бы к ним подлезть?

— Мы при осмотре местности нашли неподалеку отсюда плоскодонку. Весел нет, но как–нибудь выгребем руками, — радостным тоном сообщил Терентьев.

— О, это отлично! — обрадовался я. — Боялся, что вплавь придется или плотик мастерить. Показывай!

Для начала мы осмотрели мост снаружи, с берега. Он был классической конструкции — пролёты по пять метров, опирающиеся на мощные свайные опоры, собранные из четырёх брёвен, скреплённых металлическими скобами. Диаметр каждого бревна — сантиметров сорок, не меньше. Древесина старая, потемневшая от воды, местами покрытая зеленоватым налётом водорослей, но ещё крепкая. Для полного уничтожения такого сооружения нужно минимум двести килограммов взрывчатки. Но у меня было всего тридцать шесть — придется импровизировать.

Я прошёлся по мосту, прикидывая, куда закладывать заряды. В идеале — по паре толовых шашек на каждое бревно. Но у меня не было времени, да и особых навыков для такой скрупулезной работы — ведь подрывать такие сложные конструкции мне еще не доводилось. Поэтому я решил прикрепить по одному ящику на три опоры в середине — чтобы гарантированно уронить в воду два пролета.

Понятно, что немцы потом быстро починят такие повреждения — за пару–тройку дней. Но нам этой «форы» будет достаточно. Я вернулся к Терентьеву.

— Значит так, лейтенант. Тола хватит на три опоры. Когда рванёт, два пролёта рухнут в реку. Но этого мало. Немцы могут быстро растащить обломки и провести ремонт. Поэтому мы ещё подожжём мост.

— Как подожжём? — удивился Терентьев. — Костер разведем?

— Бензином! — усмехнулся я. — Я солью из бака мотоцикла, полью настил. Когда начнётся бой и станет ясно, что мост не удержать, ты дашь команду на подрыв. Взрыв перебьёт опоры, бензин вспыхнет от детонации, и мост будет гореть. Даже если немцы потушат пожар, восстанавливать там будет нечего.

Терентьев задумался, потом медленно кивнул.

— Разумно. Действуй.