Глава 18

Я вышел за калитку. Пригнанного мной мотоцикла возле нее уже не было — красноармеец Михаил уже оприходовал технику. Солнце полностью вынырнуло из–за горизонта и било прямо в глаза. Утро обещало быть жарким. От мокрой после росы травы поднимался лёгкий пар, и воздух был напоен запахами влажной земли, полыни и бензина. В кроне одной из уцелевших яблонь возились птицы — не то зяблики, не то какие–то местные пичуги, я в орнитологии был не силён.

Пункт временной дислокации постепенно просыпался. От колодца шёл боец с полным ведром, расплёскивая воду на тропинку. Возле броневика «БА–10», накрытого маскировочной сетью, возились с мотором двое красноармейцев — вполголоса матерясь, искали «ушедшую в землю» искру. Откуда–то из тыла потянуло дымком полевой кухни — значит, скоро будут кормить.

Я поправил ремень трофейного «МР–40», висевшего за спиной, и зашагал по знакомой тропинке вверх на холм, к позициям своего подразделения. Тело, на удивление, слушалось великолепно — несмотря на двое суток беспрерывных «приключений», идти было легко, — молодой организм стойко перенес все «трудности и лишения» армейской жизни.

Ход сообщения встретил меня прохладой. Здесь пока еще было тихо и сумрачно — солнечный свет не успел проникнуть. Я заметил, что многочисленные завалы после артобстрелов первого дня, были убраны, плетеные ограждения стенок траншеи починены — защитники не теряли зря времени, восстановили позиции.

В этот ранний утренний час в окопах было малолюдно — только через каждые сорок–пятьдесят метров в стрелковых ячейках стояли наблюдатели. Они поворачивали головы при моем приближении и провожали удивленным взглядом. Из–за задернутых плащ–палатками входов в блиндажи доносился приглушённый храп — личный состав отдыхал перед новым днем. У входа в один из блиндажей, прямо на земле, сидел красноармеец в нательной рубахе и сосредоточенно пришивал к гимнастерке чистый подворотничок. Увидев меня, он поднял голову и кивнул — просто узнал и поздоровался, без лишних слов. Его лицо показалось мне знакомым — похоже, что я дошел до расположения своей роты. Осталось найти взводный блиндаж.

На перекрёстке двух ходов стоял часовой. Совсем молодой парень, лет девятнадцати, с выгоревшими на солнце бровями и облупленным носом. У него на плече висела «СВТ». Услышав мои шаги, он ловким движением перекинул винтовку в руки, но, всмотревшись в моё лицо, опустил оружие и неожиданно улыбнулся:

— А, это ты, Сошников? Где пропадал?

— Мотался в Кобрин по заданию комдива, — ответил я, останавливаясь.

— И как там? — с жадным любопытством поинтересовался боец.

— Да, как и везде — жопа! — ответил я. — Немцы прут.

— Вот ведь суки! — дернул подбородком боец. — Вчера три атаки отбили. В третьей они почти прорвались. Комроты погиб, слышал? Капитан Тарасов. Жаль мужика. Он хоть и строгий был, но службу тащил исправно.

— Слышал, в штабе дивизии сказали, — кивнул я. — Подскажи, братишка, я тут малость заблудился: где сержант Зимин?

— Твой взвод вон в том блиндаже отсыпается, — показал рукой красноармеец.

Метров через пятнадцать я вышел к массивной двери, сколоченной из дюймовых досок. Перекрытие в три наката из толстенных брёвен, поверх которых лежал слой утрамбованного грунта толщиной не меньше двух метров, достойно выдержал все обстрелы — всё было в том же виде, который я запомнил при отъезде позавчера. Я потянул створку на себя и вошёл.

Внутри было тепло и ничего не видно. Глаза не сразу привыкли к полумраку. Карбидная шахтёрская лампа на столе горела вполнакала, и её свет выхватывал из темноты обшитые горбылём стены, лавки, двухъярусные нары. На нарах, укрывшись плащ–палатками, спали бойцы — их осталось человек десять — о потерях взвода напоминали многочисленные пустые «спальные» места.

В воздухе густо пахло табачным дымом, оружейным маслом, карбидом, но всё перебивал запах немытых мужских тел — привычная «атмосфера» военного «жилья». Стены сотрясались от дружного храпа.

За столом, подперев голову рукой, сидел Зимин. Перед ним стояла жестяная кружка, от которой поднимался пар. Увидев меня, сержант встал — резко, едва не опрокинув лавку.

— Володя, — сказал он негромко, чтобы не разбудить остальных, но в голосе его прозвучало столько всего сразу — и радость, и облегчение, и тревога, что мне стало не по себе. — Живой!

— Зима, — ответил я, и мы обменялись рукопожатием. Ладонь у него была сухая и твёрдая.

Он посмотрел мне за спину, на закрывшуюся дверь, и спросил:

— А Орлов где?

— Олег погиб, — ответил я.

Зимин опустился на лавку. Несколько секунд он просто сидел, глядя в стол, и молчал. Потом провёл ладонью по лицу, стирая усталость, и сказал глухо:

— Эх, Олежка… Совсем ведь пацан был. Тощий, уши торчат, но смелый. — Сержант помолчал и уточнил: — Когда его?..

— Вчера вечером, — сказал я. — Осколок в печень, истек кровью на моих руках. Я схоронил его в лесу.

— От взвода, как видишь, всего одиннадцать человек осталось, — сказал Зимин, и в его голосе прозвучала суровая солдатская печаль. — От роты — пятьдесят четыре… Капитана Тарасова вчера… тоже убили.

Он замолчал, и я ничего не добавил. Да и что тут добавишь? Мы посидели минуту в тишине, нарушаемой только храпом спящих бойцов, поминая погибших, а потом Зимин тряхнул головой и вернулся в деловой режим:

— Ладно, боец. Давай по порядку. Сначала — сходим к новому командиру. Это бывший комвзвода-два лейтенант Смирнов. Он в соседнем блиндаже, сейчас уже, наверное, проснулся. Представлю тебя, доложишься. А потом вернёмся сюда и посидим, как люди. Автомат здесь оставь.

— Пошли, — согласился я, скидывая на нары «МП–40», и, вслед за ним, пояс с патронташами.

Командирский блиндаж был поменьше нашего — два на три метра. Такая же дощатая дверь, такое же перекрытие в три наката. Но внутри светлее, чем у нас — на столе горела керосиновая лампа. Лейтенант Смирнов, молодой темноволосый мужчина, ровесник Зимина, сидел за столом и что–то писал в блокноте, низко склонив голову. Увидев нас, он отложил карандаш и выпрямился.

— Товарищ лейтенант, — сказал Зимин, вытягиваясь. — Вернулся с задания красноармеец Сошников.

— Вижу, — ответил Смирнов и посмотрел на меня. Взгляд у него был спокойный и цепкий — такой бывает у людей, которые привыкли быстро оценивать обстановку и не тратить время на пустые разговоры. — Докладывайте, Сошников!

Я тоже вытянулся.

— Товарищ лейтенант! Я выполнял приказ генерала Недвигина — доставить пакет в штаб Четвёртой армии в Кобрин. Кобрин захвачен противником. Штаб эвакуирован. Пакет уничтожен. Возвращался с боем. В ходе выполнения задания погиб красноармеец Орлов.

Смирнов выслушал, не перебивая. Потом спросил:

— Почему вы отсутствовали больше суток?

— По пути встретил немецких диверсантов, переодетых в нашу форму. Принял бой, — устало вздохнув, ответил я. — Затем, следуя дальше, обнаружил высадку немецкого десанта с планеров. Принял бой. В Кобрине наткнулся на авангард противника. Принял бой. На обратном пути увидел вражеский разведвзвод. Принял бой.

Лейтенант помолчал, обдумывая мои слова. Его пальцы отбивали по столешнице какой–то ритм — медленный, размеренный. Похоже, что слегка ернический тон он все–таки заметил.

— Повоевали, значит, Сошников, — медленно проговорил Смирнов.

— Подробности могу доложить письменно или устно, как прикажете, товарищ лейтенант! — я принял вид «лихой и придурковатый».

— Ну–ну, Сошников, я вам верю! — Смирнов усмехнулся самыми кончиками губ. — Подробности расскажите как–нибудь потом, в более спокойной обстановке. А сейчас — ступайте отдыхать! Пара часов у вас есть — судя по вчерашней активности немцев, атаку они начнут не раньше восьми утра.

— Да, товарищ лейтенант! — ответил я, чуть было привычно не ляпнув «Так точно!»

— И вот ещё что, — Смирнов поднял на меня глаза. — Соболезную твоей утрате. Я слышал, что вы с Орловым были друзьями с детства.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я лейтенанта за сочувствие.

Он кивнул и вернулся к своему блокноту, давая понять, что разговор окончен. Мы с Зиминым вышли.

В нашем блиндаже Зимин усадил меня за стол, пододвинул эмалированную кружку с горячим чаем и сказал:

— Сейчас пожуём чего–нибудь. А то завтрак еще нескоро.

Он пошарил в вещмешке и выложил на стол несколько ломтей зачерствевшего хлеба, кусок пожелтевшего сала, головку лука. Потом, воровато оглянувшись на спящих бойцов, достал откуда–то из–под нар обычную армейскую флягу, обтянутую сукном, и положил на стол с каким–то особенным выражением.

— Водка, — пояснил он шёпотом. — Помянем товарищей.

Он разлил по жестяным кружкам грамм по пятьдесят. Поднял свою и сказал негромко:

— За Олега. И за всех наших, кто в бою голову сложил.

Мы выпили не чокаясь. Водка обожгла горло и провалилась в желудок горячим комком. Я на секунду прикрыл глаза. И мысленно вспомнил всех своих соратников.

«За Олега Орлова. За лейтенанта Терентьева и его пограничников, Измайлова, Захарова, Сафонова, Кузьмина, Нефёдова. За старшину Шаповаленко и комсорга Колю Воробьёва. Все они — настоящие герои!»

Меня наконец–то «отпустило» — растворился узел в душе, который был затянут последние двое суток.

— Рассказывай теперь, — сказал Зимин, нарезая сало на толстые ломти. — Всё рассказывай, без утайки. Я так понял, что вы в серьезный переплёт угодили. Что с вами стряслось?

— Это долгая история, Зима! — отмахнулся я.

— Так мы, вроде бы, никуда не торопимся, — настаивал сержант.

Я отодвинул пустую кружку и начал рассказывать.

— Ну, попрощались тогда с тобой и выехали. Едем по шоссе через лес. И видим — дорога впереди бревном перегорожена, а за ним четыре человека в нашей военной форме стоят. Я как–то сразу насторожился…

— Почему? — Зимин подался вперёд.

— Ну, сам представь, Зима, глухой лес — и вдруг какая–то застава. Зачем она там? Да и эти… все с автоматами были, а на черных петлицах — скрещенные топоры.

— Саперы с автоматами? Да, странновато, — согласился сержант.

— Нам деваться было некуда — через лес не объехать — бурелом. Разворачиваться? В спину бы расстреляли. Решил прорываться. Олегу сказал: «Если меня начнут убивать — вали всех из пулемёта». Подъехал поближе, слез с мотоцикла и к ним пошел. И тут вижу — точно не наши, ряженые! Форма на них новенькая, необмятая. И сапоги — словно только вчера со склада. Причем сразу на всех — как будто в один день вещевое довольствие получили. А ведь двое из них — командиры, капитан и старший лейтенант.

— Согласен, Володька, не бывает так! — кивнул Зимин, внимательно слушая историю. — Комсостав отдельно форму получает. И как ты их на чистую воду вывел?

— Подошел к ним, начал спрашивать — мол, чего вы тут стоите? А они молчат, как истуканы.

— Не знают русского языка? — догадался сержант.

— Там только один из них по–нашему балакал — ряженый капитан. Но говорил очень странно. Как–то… по старорежимному, что ли…

— Это как? — изумился сержант.

— Он документы потребовал, я ему свой комсомольский билет сунул, а он, с таким спесивым выражением на морде мне и говорит: что ты мне суешь, скотина, удостоверение личности давай!

— Так и сказал? — усмехнулся сержант. — Удостоверение личности? Он чего, думал, ты ему красноармейскую книжку покажешь? Не знал, получается, что их в декабре прошлого года упразднили?

— Выходит, что не знал! — для меня самого эта реплика сержанта стала новостью — а я еще удивлялся — почему в карманах никакого другого документа, кроме комсомольского билета, нет. — Тут я уже окончательно понял, что это враги. Но решил пробить их до донышка — спровоцировать на драку! Полез к ним чуть ли не обниматься.

— Не побоялся, что ошибёшься? — спросил Зимин. — Вдруг и правда свои?

— Боялся. Но если бы они оказались своими — ну, получил бы выговор за хамство, — пожал я плечами. — Только они жестко отреагировали — этот их «капитан» дал команду на немецком. И они сразу схватились за оружие.

— Ни хрена себе! — даже немного отшатнулся сержант. — А вы?

— Одного я твоим ножиком пырнул, остальных Олег из «дегтяря» положил, — я не стал говорить Зимину о задержке с открытием огня. — Там еще двое в кустах сидело — их тоже покрошили.

— Ну вы, блин, даете! — со странной интонацией произнес сержант после небольшой паузы. — Сколько их всего было?

— Шестеро, — пояснил я. — Их командира, того ряженого «капитана», мы живьем взяли. Он назвался оберлейтенантом Теодором Фогелем. Но оказался бывшим «беляком» — поручиком Фёдором Птицыным.

Зимин присвистнул.

— Вот же гнида… — он покачал головой. — Своих продал, значит.

— Продал, — подтвердил я. — Причем два раза — перед смертью много мне успел интересного поведать. Про то, что этих диверсантов аж целый полк, под названием «Бранденбург–восемьсот», про другие группы в тылу, про их задачи.

Зимин хмыкнул, но выспрашивать причину откровений Птицына не стал. Вместо этого он тихо спросил:

— И что ты с этим беляком потом сделал?

Я посмотрел сержанту в глаза.

— Я его казнил, Зима. Пристрелил, как собаку. Лучше не оставлять за спиной живых врагов.

Зимин понимающе кивнул. Ни слова осуждения, ни тени сомнения. Он и сам был вояка опытный и знал цену таким решениям.

— А дальше что было?

— Дальше мы осмотрели всё вокруг. Нашли тела делегатов связи, которых Недвигин утром высылал и их мотоциклы. А в кустах немецкий грузовик стоял. С рацией.

— Стало быть точно — немецкие диверсанты, — несколько раз кивнул сержант. — И что ты со всем этим добром сделал?

— Да в лес загнал и дальше поехал, — усмехнулся я. — Но на мосту через Риту нас остановили пограничники. Их поставили мост охранять, они возле дороги несколько «секретов» оборудовали. А рядом саперы — настоящие, наши, — полуторки разгружали, собирались мост минировать. И тут — вжих! — налетели немецкие самолеты и саперов вместе с грузовиками — в дым! В машинах–то взрывчатка была, она детонировала.

— Вас не зацепило? — с трогательной заботой в голосе спросил Зимин, покосившись на запекшуюся кровь на моем рукаве.

— Нет, мы на другом берегу стояли, — ответил я. — Да и вообще — мост был нужен немцам целым, поэтому они стреляли очень аккуратно.

— Целым? Зачем? — уточнил сержант.

— Как потом пленный сказал — для продвижения частей 255–й дивизии, — ответил я.

— Вы потом и пленного взяли? — восхитился сержант.

— Ну, не мы… Вернее — взяли его при нашем участии, — сказал я. — Мы же в тот вечер так до Кобрина и не добрались. Едва от моста отъехали, увидели, как на поле немецкие планеры садятся. С десантом!

— Ого! — поразился сержант. — И ты, похоже, не сумел пройти мимо.

— И ты бы так поступил, Зима — встретил бы вражин пулеметным огнем! — ответил я.

— По планерам? Да, конечно же! — усмехнулся сержант.

— Вот и мы с Олегом врезали по ним от всей души! Почти половину десантников перебили. И рванули обратно к мосту, чтобы погранцов предупредить. А те устроили немчуре отличную ловушку — заманили на мост и порезали там всех продольным огнем. Ну, и мы с Олегом слегка помогли. Ни один гад не ушел. Командир у пограничников грамотный — лейтенант Терентьев. Вот как раз тогда, ночью, погранцы пленного и взяли. Он нам про особый интерес немцев к этому мосту и рассказал.

— Так, а когда вы до Кобрина–то доехали? — усмехнулся Зимин.

— На рассвете. Город уже горел. На улицах беженцы и кучки красноармейцев без командиров. Штаба Четвёртой армии на месте не оказалось — эвакуировались ещё вечером. На Советской улице мы вдруг нашли стоящую в скверике гаубицу «МЛ–20». И рядом с ней два человека — старшина Шаповаленко и комсорг Коля Воробьёв.

— А чего это они?.. — начал Зимин, но я перебил:

— У них был сломан тягач и поэтому они решили остаться и дать бой. Не смогли бросить свою гаубицу. У них было всего пять снарядов. Когда мы с Олегом уезжали из Кобрина, нас на выезде немецкий авангард встретил. Мотоцикл сожгли, прижали пулеметным огнем. И тогда старшина влупил из своей «дуры». Успел выстрелить три раза! Положил снаряды точно в цель. Мы смогли уйти из города только благодаря им.

Зимин долго молчал, представляя себе, должно быть, этот бой. Потом сказал негромко:

— Вот это люди. Вот на таких всё и держится.

Я лишь кивнул в ответ.

Сержант быстро разлил еще по «пятьдесят» и мы выпили водку, не чокаясь. Потом сидели минут пять, просто уставившись в стол.

— А потом? — первым «очнулся» Зимин.

— Мы пошли пешком по шоссе. Но вскоре нас обогнала немецкая колонна — три грузовика с мотоциклами. Они тоже были нацелены на мост. Но по пути решили на привал встать — расположились, как на пикнике, поросенка на вертеле жарили. Ну, я и не выдержал — зарезал часового и угнал мотоцикл. Добрался до моста, предупредил погранцов.

— И, конечно, остался с ними? — прищурился сержант, не сомневаясь в ответе.

— Конечно, Зима! — кивнул я. — Не мог же я оставить парней одних против целого взвода немцев. Но первую атаку отбили довольно легко — те дуриком сунулись прямо на мост, как их диверсанты ночью. И получили по полной — потеряли половину взвода. Поэтому вызвали подкрепление. И вот тут начался настоящий ад. Немцы открыли огонь из минометов. Перепахали минами весь берег. Потом начали штурм под прикрытием бронетранспортеров. Пограничники полегли один за другим. Олегу осколок попал в бок. Лейтенант Терентьев, раненый, подполз к мосту и взорвал его. Два пролёта рухнули в реку. Бронетранспортёр с пехотой ушёл под воду. А я… — горло перехватило спазмом при воспоминании об этом бое. — А я вытащил Орлова. Уложил в коляску мотоцикла и поехал. Он умер через пару часов, Я похоронил его в лесу, под сосной. И вернулся к вам.

Зимин долго сидел, опустив голову, «переваривая» услышанное. Потом снова плеснул водки и поднял кружку.

— Спасибо, что рассказал, Володя. Земля пухом всем нашим погибшим товарищам!

Он резким движением опрокинул водку в рот, встал, медленно прошёлся по блиндажу, остановился у нар и, не оборачиваясь, произнёс:

— Ложись, Володь. Отдыхай. Времени у тебя — часа два, не больше. Немцы сейчас кофию попьют, потом на оправку сходят и только после этого полезут.

Я стянул сапоги, размотал пропотевшие портянки, развесил их на голенищах и лёг на нары, подложив под голову свой вещмешок. Доски были жёсткие, но после двух суток, проведённых в седле мотоцикла и на голой земле, они казались пуховой периной. И как только затылок коснулся импровизированной «подушки» — провалился в сон. Глубокий, чёрный, без сновидений.