Глава 19

Грохот близкого «прилёта» ударил по ушам, и я мгновенно сел на нарах, едва не приложившись макушкой о низкий дощатый потолок. В блиндаже было пусто и сумрачно. Карбидная лампа на столе погасла, и только сквозь щели в дверном проёме пробивались яркие утренние лучи, в которых лениво плавала пыль.

Снаружи грохнуло ещё раз, гораздо ближе. Затряслась земля, с потолка посыпалась труха. Я сбросил с себя сонную одурь, и спустил ноги на земляной пол, нащупывая сапоги. Голова была тяжёлой, во рту стоял металлический привкус — последствия утреннего распития водки. Гимнастёрка промокла от пота, прилипла к лопаткам. Я потянулся, разминая затёкшие плечи, и только тут заметил, что в блиндаже действительно никого нет. Нары пусты. Оружия тоже нигде не видно — все красноармейцы моего взвода уже ушли на позиции. Один я, как барин, продолжал «давить на массу» и пропустил подготовку к предстоящему бою. Надо побыстрее наверстать.

Новый разрыв заставил меня непроизвольно вздрогнуть. На этот раз снаряд лёг где–то совсем рядом — взрывная волна качнула дверь, и та жалобно скрипнула на петлях. Я быстро, но крайне аккуратно намотал портянки, помня, что если сейчас сделаю это второпях — буду мучиться весь день. Вряд ли у меня выпадет свободная минутка, чтобы перемотать. Надев сапоги, встал, опоясался ремнем с кобурой «Наган», проверил лежавший в кармане штанов трофейный «Вальтер ППК». Затем бросил задумчивый взгляд на стоящий у стены «МР–40» — к нему оставался всего один полный магазин — много не навоюешь.

На столе, прямо по центру, стоял котелок, прикрытый чистой тряпицей. Я заглянул внутрь — там была гречневая каша, чуть тёплая, но не остывшая окончательно. Сверху лежал слегка размокший ломоть серого хлеба. Похоже, что ребята специально не стали меня будить, давая отдохнуть, и даже оставили завтрак. От этого простого жеста внимания у меня вдруг перехватило горло. Забота о сослуживце на войне — штука редкая и оттого особенно ценная. Я сел на лавку и быстро, почти не жуя, съел кашу, не обращая внимания на грохочущие снаружи взрывы.

Закончив с едой, я привел себя в порядок — одёрнул гимнастёрку, поправил складки за ремнем, надел пилотку и уже собирался выходить, когда дверь блиндажа отворилась, и внутрь шагнул Зимин.

Сержант уже был в каске, с «ППД» на груди. На ремне висели два подсумка с запасными дисками, фляга и малая пехотная лопатка в брезентовом чехле. Усы его, обычно лихо закрученные вверх, сейчас обвисли, а под глазами залегли глубокие тени.

— Проснулся, Вовка? — он окинул меня цепким взглядом, глянул на опустевший котелок. — Утренний прием пищи не пропустил? Добро!

— Спасибо за заботу, Зима! — искренне поблагодарил я, закидывая за спину «МР–40». — Слышу, началось? Молотят чем–то серьезным?

— Похоже на то! — Зимин снял каску, вытер вспотевший лоб тыльной стороной ладони. — Вчера били из лёгких гаубиц, калибр до ста пяти миллиметров. А сейчас… слышишь?

Я слышал — каждый «прилёт» сотрясал землю так, что с потолка блиндажа сыпалась сухая глина.

— Сто пятьдесят пять, не меньше, — сказал я, прикидывая мощность взрывов. — Может, и все сто семьдесят.

— Вот и я про то, — Зимин кивнул. — Гаубицы тяжёлые. Дивизионная артиллерия. Не к добру это, Вовка. Если уж они тяжёлую артиллерию подтянули, значит, готовят не просто атаку, а решили разобраться с нами окончательно.

— Слушай, Зима, а оружия посерьезней у тебя не найдется? — я вытащил из–за спины «МР–40», — а то у меня к этому трофею всего один полный магазин остался.

Сержант посмотрел на меня с каким–то странным выражением, словно хотел что–то сказать, но не решался. Потом вздохнул и достал из угла блиндажа «СВТ». Винтовка была не новая — лак на прикладе потёрт, на ствольной коробке царапины, но выглядела ухоженной.

— Держи, — Зимин протянул мне оружие. — Владей! Её хозяину она уже без надобности. Петька Прокурин вчера днем осколок словил. Не насмерть, к счастью. Хороший был стрелок, почти как ты.

Я положил на нары автомат и взял винтовку. Сразу же машинально проверил — оттянул затвор, заглянул в патронник, отсоединил и снова присоединил магазин. Механизм работал мягко, без заеданий — видно, что прежний владелец следил за оружием.

— Вот еще магазины, — Зимин выложил на стол четыре стальных «коробочки». — Ещё десять пачек с патронами.

— Маловато, — сказал я, прикидывая боекомплект. Четыре магазина по десять патронов — это минут на пять боя.

— Больше нет, — развёл руками Зимин. — Подзаряжай обоймами. Не забыл, что их можно прямо сверху вставлять, не снимая магазин?

Я кивнул — про такой способ подзарядки мне рассказывали знакомые реконструкторы.

— Эх, ладно… Как зеницу ока берег, но другу не жалко! — сказал вдруг Зимин и выложил на стол ещё два магазина. — Последние. Больше не проси — всё, что было, отдал.

— Гранаты есть? — спросил я.

— Одна осталась, — Зимин вручил мне РГД–33. — Противотанковых тоже давно нет — в первый день все израсходовали.

Я сунул гранату за пояс.

— И вот ещё, — Зимин протянул мне поллитровую бутылку, закупоренную резиновой пробкой. Внутри плескалась мутноватая желто–зеленая жидкость. — Зажигательная смесь «КС». Если танк подойдёт близко — кидай на мотор! Поджигать не надо — она на воздухе самовозгорается.

Я бережно принял бутылку, припомнив, что фронтовики расшифровывали название смеси по фамилии изобретателя Кошкина — «Кошкина смесь», но были и варианты сурового солдатского юмора — «Конкретно секретная», «Коктейль смерти» и даже «Коньяк старый».

— Спасибо, Зима, отличный подарочек! — сказал я.

— Не за что, — сержант хмуро усмехнулся. — Ты мне ещё живым пригодишься. А теперь слушай задачу: идёшь на правый фланг. Помнишь ту ячейку, из которой ты два дня назад из «дегтяря» немцев косил?

— Помню.

— Вот туда и давай. Её вчера вечером отремонтировали — бруствер поправили, амбразуру доской укрепили, дёрном прикрыли. Эта позиция — стык с соседней ротой. Место самое опасное: если немцы там прорвутся, сразу выйдут во фланг всему батальону.

— Понял, — кивнул я.

— Ну и добро. — Зимин хлопнул меня по плечу и хотел добавить что–то еще, но в этот момент стихла вражеская «арта».

В наступившей тишине до нас даже через толстенное перекрытие донесся далёкий гул моторов. Не одного, не двух — а сразу нескольких десятков мощных двигателей.

— Слышишь? — спросил Зимин, хотя ответ был очевиден. — Это танки. Много танков.

Он быстрым движением надел каску, повернулся и вышел из блиндажа, зацепив плечом дверной косяк. Я сразу же последовал за ним.

Утро встретило меня прохладным ветром, принесшим запахи сырой земли, развороченной взрывами, и едкую гарь, от которой начали слезиться глаза. Вокруг позиций курились черным дымом десятки свежих воронок. Дым поднимался к ярко–голубому небу столбами, норовя заслонить солнце.

Я быстро зашагал по ходу сообщения к правому флангу. Только недавно отремонтированный окоп снова был забит завалами. Стенки во многих местах осыпались, но в стрелковых ячейках уже стояли приготовившиеся к бою красноармейцы, вглядываясь в дальний край поля.

Навстречу мне попался тот самый молодой часовой, встреченный на рассвете — с выгоревшими на солнце бровями и облупленным носом. Он сидел на дне окопа, привалившись спиной к земляной стенке, и сосредоточенно протирал ветошью свою «СВТ». Увидев меня, он улыбнулся и подмигнул. Я кивнул в ответ и прошёл дальше.

Моя ячейка оказалась неповрежденной при артобстреле. Её действительно отремонтировали: бруствер был аккуратно подправлен, сверху уложен слой дёрна для маскировки, а над амбразурой установлена толстая доска, прикрытая сверху всё тем же дёрном. Первым делом я проверил сектор стрельбы — вести отсюда прицельный огонь ничего не мешало. Потом я убрал в нишу под бруствером гранату и бутылку с зажигательной смесью.

Гул моторов становился всё громче. Он шёл из дальнего леса, за которым вилась серая лента Буга. И сейчас к нему прибавился лязг гусениц. Прошло не больше пяти минут — и вот на фоне деревьев начали появляться угловатые силуэты. Сначала — смутные, едва различимые. Потом — всё более чёткие.

Танки шли широким фронтом, уже развернувшись в боевой порядок. Их было не меньше полутора десятков. В первой линии, ближе к нашему левому флангу, двигались средние танки. На таком расстоянии — метров восемьсот — я не мог точно определить, «тройки» это или «четвёрки». Чуть правее, почти напротив меня, шли легкие «Pz.II» — сразу узнаваемые по торчащим из башни двум стволам — пулемета и двадцатимиллиметровой автоматической пушки. За ними, во второй линии, маячили бронетранспортеры — не меньше двадцати штук.

Позади стальной лавины густыми цепями шла пехота. Много. Очень много. Не меньше батальона — несколько сотен человек. Солдаты двигались вроде бы неторопливо, но я знал, что это для того, чтобы удержать строй и не отставать от техники.

Я смотрел на эту армаду и понимал: за нас взялись всерьёз. Немецкое командование, задолбавшись, видимо, два дня топтаться на месте, бросило в бой резервы, предназначенные первоначально для развития прорыва. Судя по количеству танков — целую танковую роту. Судя по количеству пехоты — батальон, а то и два. Против понесшего большие потери стрелкового полка, занимавшего позиции на этом холме. Решили покончить с нами одним мощным ударом — вот потому нас полчаса обрабатывали тяжелые гаубицы.

— Это есть наш последний и решительный бой, — пробормотал я себе под нос, снимая винтовку с предохранителя.

Немцы приближались, постепенно расширяя фронт атаки, расползаясь в стороны, охватывая фланги — танки увеличили дистанцию между друг другом, пехотинцы двигались более разреженными цепями.

До них оставалось около шестисот метров.

Стрелять уже можно, но вот попасть — затруднительно.

Подожду.

Пятьсот метров. Я уже различал отдельные фигуры пехотинцев, видел, как танки объезжают воронки от снарядов.

Четыреста метров. Вся эта орда как–то вдруг почти одновременно прибавила скорость — над танками взвились сизые дымки прибавивших газу движков, пехотинцы ускорили шаг.

Триста метров. Я поймал в прицел одного из солдат, идущего с автоматом «МР–40» наперевес, — наверняка унтера или фельдфебеля, — но стрелять пока не стал. Ждал.

И вот из центра позиций нашей роты прозвучала громкая команда:

— Огонь!!!

И холм словно взорвался!

Застучали длинными очередями «дегтяри» и «Максимы», сухо «затявкали» «ППД», резко захлопали винтовки. Рота открыла массированный огонь — в ней было много бойцов с автоматическим оружием, и сейчас все они стреляли, не жалея патронов.

Я тоже нажал на спуск. «СВТ» толкнулась в плечо на удивление мягко. Первый выстрел — и автоматчик, в которого я целился, споткнулся на бегу, сделал ещё шаг по инерции и рухнул лицом вниз.

Второй выстрел — мимо, я видел, как пуля взбила фонтанчик земли в метре левее цели.

Третий выстрел — ещё один упал.

Четвёртый, пятый — трупы.

Я работал методично, стараясь не тратить патроны впустую. Каждый выстрел — прицельный. Каждая пуля — точно в цель.

Пока немцы были относительно далеко, я использовал для дозарядки обоймы. Не вынимая опустевшего магазина, вставлял в направляющие пазы обойму с пятью патронами, большим пальцем давил сверху. Набитые магазины решил приберечь для боя на короткой дистанции.

Пехота противника несла ощутимые потери, но не останавливалась. Солдаты перешагивали через тела упавших камрадов и продолжали идти вперёд, прикрываясь корпусами танков, постепенно выстраиваясь в эдакие «штурмовые колонны». Я заметил, что они стараются не отходить далеко от техники — держатся сзади в пяти–десяти метрах. Повторить мой трюк с залезанием на танк и броском гранаты в люк они не дадут — пристрелят ещё на подходе. Об этом нечего было и думать.

Дистанция до немцев сократилась до ста метров. Я уже мог видеть лица врагов. И продолжал стрелять, укладывая их одного за другим на русскую землю. Ствол «СВТ» нагрелся, от цевья шел запах горелого дерева, над дульным тормозом дрожало марево горячего воздуха, мешая целиться. Уши болели от непрерывного грохота, и это заставило вспомнить мои тактические наушники.

И вдруг в этот грохот вплёлся новый звук. Резкий, отрывистый, с характерным высоким тоном — словно удар ломом по стальной плите. Так бьют противотанковые пушки.

Головной средний танк — «троечка» с буквой «R» на башне, шедший прямо на центр наших позиций, вдруг дёрнулся и встал. Из его кормы повалил густой чёрный дым, потом появилось пламя — яркое, оранжевое, с копотью. Танкисты торопливо полезли наружу через боковые и верхние люки башни.

Второй снаряд угодил в лёгкую «двоечку». Тот вспыхнул мгновенно, словно спичечный коробок. Никто из экипажа не спасся.

Третий, четвертый, пятый — на поле вспыхнуло еще несколько «костров» — орудия ПТО долбили по немцам с левого фланга. Судя по всему, там стояла тщательно замаскированная батарея «сорокапяток». Открывшая внезапный кинжальный огонь в борта хваленых «панцерманов» с «пистолетной» дистанции.

Танки противника начали маневрировать, пытаясь уйти от расстрела в упор. Часть машин развернулась в сторону батареи ПТО и открыла ответный огонь. Снаряды рвались в крохотной рощице у подножия холма, вздымая фонтаны земли. Но батарея «сорокапяток» не замолкала — вспыхнули еще две «тройки».

Однако большая группа танков, не меньше пяти, так и продолжала неуклонно надвигаться на наши позиции. А пехота, сообразив, что фланговый огонь может стать для неё губительным, начала быстро смещаться правее. Туда, где находился стык рот.

Туда, где сидел я.

Я понял это не сразу, а когда понял, уже было поздно что–то предпринимать — почти напротив моей ячейки скопилось около двух десятков немцев. Чуть впереди, прикрывая наступающих, двигался лёгкий танк.

Я открыл беглый огонь, меняя магазины в бешеном темпе, перестав возиться с обоймами. Уже не стараясь тщательно целится — времени на это не осталось. Просто ловил в прорезь прицела серо–зелёные фигуры и жал на спуск. Если я их сейчас как следует не прорежу — больно станет не только мне…

Один упал.

Второй.

Третий.

Четвертый.

Пятый споткнулся, но продолжал идти.

Еще несколько выстрелов и…

Остальные залегли метрах в пятидесяти и открыли ответный огонь из карабинов.

Магазин опустел. Я выщелкнул его, загнал последний.

И тут из танка засекли мое местоположение — я увидел, как его башня поворачивается в мою сторону, как короткий ствол автоматической пушки заглядывает точно в амбразуру.

Пригнуться успел буквально в последний момент.

Очередь двадцатимиллиметровых снарядов разнесла бруствер. Меня оглушило, ударило горячей волной и комьями земли. Доска над амбразурой разлетелась щепками. Винтовку вырвало из рук и отбросило в угол ячейки.

Я сжался на дне, пытаясь прийти в себя. В ушах стоял непрерывный звон, перед глазами плавали цветные пятна. Легкая контузия. Но сознание не потерял — и на том спасибо.

Танк дал ещё одну очередь. Снаряды вспороли землю метрах в трёх за ячейкой, полностью запорошив меня пылью. Ещё одна очередь — и от меня мокрого места не останется.

Но танк почему–то «молчал». Сквозь звон в ушах я услышал крики — немецкие пехотинцы поднялись для последнего рывка, и теперь бежали со всех ног к нашим окопам — вот поэтому танкисты прекратили огонь, чтобы не зацепить своих.

Я выхватил из ниши «РГД–33». Руки дрожали от контузии, но я заставил себя действовать. Нащупал предохранитель на рукояти и повернул её. В прорези показался красный маркер. Граната была готова к броску.

Немцы приближались. Я уже слышал топот их сапог по сухой земле, хриплое дыхание, матерные вопли «Hurensohn!» и «Zum Teufel!». Чуть–чуть приподнялся над краем ямы, в которую превратилась стрелковая ячейка, и швырнул гранату прямо в набегающую на меня кучку запыленных и злых вражин. «Эргэдэшка» рванула точно между ними.

Осколки с воем пронеслись над головой, сразу несколько глоток завопили от боли — протяжно, с подвыванием. Хорошо им досталось!

Но порадоваться я не успел — на остатки моего окопчика заполз танк. Серое днище заслонило небо, гусеницы крутились в полуметре от лица.

— Это трындец! — прошептал я пересохшими губами, пытаясь нащупать в нише бутылку с «КС». — Сейчас закопает…