Глава 21

Грохот автоматной очереди ударил по ушам, заставив меня инстинктивно вжать голову в плечи. Пули вспороли грудь «голубоглазого ангелочка», отбросили его в сторону. Карабин выпал из разжавшихся пальцев и стукнулся о землю, подняв облачко серой пыли.

Я оглянулся и увидел Зимина с «ППД» в руках, вылезающего из полузасыпаного хода сообщения. Сержант выглядел мрачно: рукав гимнастерки разорван от плеча почти до локтя, на щеке глубокая кровоточащая царапина, глаза злые, суженные в щелочки. Ствол его автомата еще дымился.

— Вовка, живой, черт! — рявкнул сержант отрывисто, и одним мощным рывком, ухватив меня за ворот гимнастерки, поднял на ноги.

Я покачнулся, но устоял, хотя земля плыла под ногами. Перед глазами все еще крутились цветные пятна, а в голове стоял неприятный гул, словно внутри черепной коробки работал маленький дизельный движок.

— Живой, — выдохнул я, сам не узнавая свой голос. Губы пересохли, в горле першило от гари, смешанной с химической вонью горящего танка.

— Тогда подбери оружие, боец! Бой еще не закончен! — Зимин немедленно вернул меня в реальность, кивнув на валяющийся «Наган».

Я, превозмогая слабость после контузии, наклонился и схватил револьвер непослушными пальцами. И тут же осознал — оставаться с разряженным оружием в разгар боя — чистое безумие. Сунул «Наган» в кобуру, и огляделся. Рядом лежал «Маузер» убитого «ангелочка». Быстро подобрал карабин, машинально передернул затвор. При этом из патронника вылетел нестреляный патрон — тот, что предназначался мне. Я подобрал его, тщательно вытер о штанину и убрал в карман.

Потом вытащил из подсумка убитого немца несколько обойм.

Зимин, пока я возился с оружием, прикрывал меня, оглядываясь и держа «ППД» наготове. Увидев финал моих манипуляций, скомандовал:

— Пошли быстрее! Там немцы прорвались! Надо нашим помочь!

Мы обогнули пылающий танк, и тут я увидел общую картину поля боя.

Впереди, по всей линии окопов, кипел рукопашный бой. Крики красноармейцев — злые, матерные, с надрывом — смешивались с немецкими воплями. Прямо перед бруствером, в пяти–десяти метрах от него, горели несколько «троек». На подмогу к своим бежали еще десятки немецких пехотинцев — вторая волна атакующих. Я видел, как они перепрыгивают через воронки, огибают пылающие танки, пригибаются под пулями. Их было много, очень много — как бы не полторы сотни. Если они успеют ворваться в траншею — нам конец.

Зимин потащил меня за собой по ходу сообщения, схватив за рукав. Стенки траншеи осыпались, дно было завалено обломками «плетней» и стреляными гильзами. Я, шел за сержантом, как бычок на привязи, механически переставляя ватные ноги, спотыкаясь о трупы красноармейцев и немцев, валяющиеся поломанное оружие, пробитые осколками каски. Потом Зимин отпустил меня — впереди, метрах в десяти, показался живой враг — пехотинец с безумно выпученными глазами. Сержант успел выстрелить первым — две пули попали немцу в грудь. Тот упал, даже не вскрикнув.

Дальше мы продвигались медленно и осторожно. За каждым изгибом окопа шла рукопашная. Бойцы дрались штыками, прикладами, ножами, лопатками, а то и просто кулаками. Я видел, как знакомый красноармеец, молодой парень с белесыми бровями, схватил немца за горло и неумело душил. Видел, как лейтенант Смирнов в упор пристрелил из «ТТ» двух солдат, прорвавшихся к пулеметному гнезду. Видел, как раненый в живот боец отмахивался топором от наседавшего на него с ножом кряжистого немца.

Зимин действовал хладнокровно и методично: стрелял из «ППД» короткими, экономными очередями, тщательно выцеливая фигуры в серых мундирах. Чтобы не задеть своих, ему приходилось иной раз почти вплотную подходить к дерущимся. Я шел в паре шагов сзади и страховал.

Внезапно сверху, прямо с бруствера, на Зимина прыгнул здоровенный немец с засученными рукавами. Блеснуло широкое лезвие — явно не штатный штык–нож, а что–то самодельное. Сержант не успел среагировать. Солдат всей массой обрушился ему на плечи, но Зимин, крякнув, устоял — только присел под тяжестью, широко расставив ноги для упора.

Я действовал не раздумывая. Сделал шаг вперед, приставил дуло карабина прямо к каске немца, и нажал на спуск. Каска, пробитая пулей, отлетела в сторону, глухо брякнув о стенку окопа. Немец сполз с сержанта, оставляя на его гимнастерке кровавый след. Зимин бросил короткий взгляд через плечо, дернул щекой, и сказал:

— Спасибо, Вовка.

Голос у него при этом был спокойный, деловой, будто ничего особенного и не произошло. Словно я ему солонку за обедом передал. Но я заметил, как он на секунду зажмурил глаза — то ли перевел дух, то ли мысленно попрощался с жизнью. Потом встряхнулся и снова стал прежним Зиминым — собранным, быстрым, внимательным.

Возле нашего взводного блиндажа я увидел просто клубок борющихся тел — сразу несколько красноармейцев и немцев, рыча и хрипя, катались по крохотной площадке перед входом. Зимин не стал стрелять — риск попасть в кого–то из своих был слишком велик. Он выругался сквозь зубы и начал бить немцев прикладом автомата, норовя попасть по затылку. Вырубил одного, второго, третьего… Я тут же сделал «контроль», прострелив им головы. Два красноармейца выпали из распавшегося клубка, и, тяжело дыша, отползли в сторонку.

— Парни, соберитесь! — скомандовал им Зимин. — Еще ничего не закончилось! Ноги в руки — и вперед!

Бойцы начали подниматься, шатаясь, словно пьяные. А мы с сержантом двинулись дальше по траншее — туда, где еще кипела рукопашная схватка.

И в тот самый момент, когда бой достиг пика напряжения, и казалось, что еще немного — и немцы окончательно сомнут нашу оборону, донесся нарастающий крик «Ура!». Он родился где–то справа, на фланге наших позиций, и накатывал волной, становясь все громче и громче. Это были не разрозненные выкрики — это был единый, мощный, многоголосый рев, от которого у меня мурашки побежали по спине. Такой крик я слышал всего пару раз в жизни, и оба раза — в самых отчаянных ситуациях, когда люди осознанно шли на смерть, зная, что терять больше нечего.

Мы с Зиминым немедленно выглянули из окопа. Увиденное заставило мое сердце пропустить удар, а потом забиться с удвоенной силой. С правого фланга, наперерез второй волне немцев, двигалась большая группа красноармейцев и командиров. Всего человек сорок. И самое интересное — командиров среди них было больше половины. Впереди всех с пистолетом в руке, в полный рост, не кланяясь пулям, бежал генерал Недвигин.

Из окопов, мимо которых пробегал генерал, вылезали окровавленные бойцы и присоединялись к контратаке.

Зимин усмехнулся с мрачным восхищением.

— Сам комдив… Ну, держитесь, суки!

Мы с ним, не сговариваясь, полезли наверх, чтобы поддержать общий порыв. Я перевалился через бруствер, чувствуя, как земля осыпается под локтями. Сержант опередил меня и уже бежал вперед, низко пригибаясь, держа «ППД» у пояса. Я рванулся за ним, непроизвольно заорав «Ура!» вместе со всеми.

Немецкие пехотинцы, практически добежавшие до линии наших окопов, начали останавливаться и разворачиваться к угрозе с фланга. Но тут кто–то из них, не выдержав вида надвигающейся орущей орды, дрогнул и кинулся назад. За ним второй, третий… Начался «эффект домино» — не принимая боя, всё больше солдат из второй волны рванули обратно.

Атака захлебнулась. Немцы отступали по всему полю, бросая раненых. Я по инерции пробежал еще метров двадцать и остановился, переводя дух. Зимин остановился рядом и сплюнул на землю.

— Бегут, суки, — произнес он хрипло. — Смотри–ка, бегут.

Я стоял, опираясь на трофейный карабин, как на костыль, и смотрел вслед драпающим фрицам. Мир вокруг словно «перезагрузили» — выключили и снова включили, но уже с другим звуком и другими красками. Я слышал свое дыхание — тяжелое, с хрипом, — и слышал, как колотится сердце, отсчитывая удары где–то в висках.

Поле перед нашими позициями было усеяно трупами в серых мундирах. Сотнями трупов — они лежали по всему склону холма, в самых разных позах: кто скорчившись, кто раскинув руки, кто лицом вниз, уткнувшись в землю. Между ними валялось брошенное оружие — винтовки, автоматы, пулеметы. Россыпи стреляных гильз сверкали в примятой траве. Над горящими танками дрожал горячий воздух, создавая причудливые миражи — казалось, что черно–серые громады, это какие–то огромные мертвые звери. Из открытых люков валил черный маслянистый дым, поднимаясь столбами в голубое небо. Пыль, поднятая сапогами и гусеницами, висела в воздухе рыжеватым облаком, медленно опускаясь на траву, на окровавленные тела, на дымящиеся остовы техники. Солнце, пробиваясь сквозь эту завесу, окрашивало все в багровые и оранжевые тона, словно само поле боя пылало огнем.

Два легких «Pz.II», единственные уцелевшие из всей танковой роты, развернулись и на полной скорости неслись к лесу, подпрыгивая на неровностях. За ними устремились несколько бронетранспортёров, примерно половина от первоначальной численности. Прикрываясь их корпусами, отступали пехотинцы — жалкие остатки той армады, которая накатила на нас всего лишь час назад. Я машинально подсчитал «на глазок»: немцы потеряли больше половины личного состава.

Это была победа. Тяжелая, кровавая, но победа.

Краем глаза я заметил движение. К нам приближался генерал Недвигин. Он шел один, без свиты, с пистолетом «ТТ» в руке. Гимнастерка на нем была расстегнута, ворот нательной рубахи под ней потемнел от пота. Фуражку он потерял где–то в ходе атаки, и его седеющие волосы были взъерошены. Лицо — багровое, в капельках пота, но глаза горели тем особым огнем, который бывает у людей, только что вышедших из боя и еще не остывших от его ярости. Он остановился в нескольких шагах и тоже посмотрел на поле. Я видел, как он тяжело дышит — грудь вздымалась и опускалась под гимнастеркой, как кузнечные меха. Потом он перевел взгляд на меня.

— Сошников, и ты здесь?

Это был риторический вопрос, скорее констатация факта, чем попытка получить ответ. Я пожал плечами — движение отозвалось болью в отдавленных грунтом мышцах, и спокойно ответил:

— А где мне еще быть?

Генерал хмыкнул, вытер лоб тыльной стороной ладони, в которой все еще сжимал «ТТ». Затвор пистолета замер в крайнем заднем положении. Значит, магазин пуст. Недвигин израсходовал по врагам все патроны.

— Еле отбились, — Недвигин говорил медленно, словно еще переваривая произошедшее. — Я на НП был, когда немцы в окопы ворвались. Увидел, что еще немного — и все, оборона рухнет. Собрал всех — штабных, охрану, связистов… А что еще оставалось?

Я посмотрел на него. Генерал–майор, командир дивизии лично повел в контратаку последний резерв — собственный штаб. Это было жестом отчаяния.

— Спасибо, товарищ генерал, выручили, — искренне поблагодарил я.

— Я уж думал, нам конец! — добавил Зимин. — От взвода пять человек осталось. Остальные там… полегли.

Он махнул рукой в сторону траншеи, где лежали те, с кем я еще сегодня утром спал на одних нарах. Сержант помолчал и только теперь, казалось, осознал, что стоит перед комдивом. Он вытянулся, насколько позволяла усталость.

— Простите, товарищ генерал.

Недвигин махнул рукой — мол, не до «политеса». Потом молча повернулся и пошел прочь, на ходу сунув пистолет в кобуру и начав застегивать гимнастерку — пальцы плохо слушались, пуговицы не хотели входить в петли. Но, отойдя на несколько шагов, генерал вдруг остановился. Повернулся. Солнце ударило ему в лицо, и я увидел, как глубоко залегли морщины на его лбу и вокруг рта. Он медленно обвел взглядом меня, Зимина, потом поле боя, усеянное трупами и горящей техникой, — и сказал негромко, но отчетливо:

— Держитесь тут, братцы, сколько сможете. Подкреплений не будет.