Глава 22

Генерал ушел. Его гордо выпрямленная спина в пропотевшей гимнастерке мелькнула среди дымящихся остовов танков и исчезла за поворотом оборонительной позиции, а мы остались стоять, глядя ему вслед. Слова, которые он бросил нам — «Подкреплений не будет» — были, по сути, приговором.

Я смотрел на поле боя, которое еще час назад ревело и грохотало, а теперь затихло, словно огромный, смертельно раненый зверь, и чувствовал, как меня накрывает та самая, особенная, знакомая по прошлой жизни усталость — не физическая, когда гудят мышцы и заплетаются ноги, а душевная, когда пустота внутри становится больше, чем всё, что тебя окружает.

Солнце, висевшее прямо над головой, казалось налитым кровью глазом, его багровые лучи окрашивали рваные облака дыма в цвета запекшейся раны, и в этом жутковатом, неестественном свете всё поле — с горящими танками, перевернутыми бронетранспортерами, телами в серых и зеленых гимнастерках — выглядело как декорация к какой–то грандиозной, апокалиптической пьесе, в которой мы все были и актерами, и зрителями одновременно.

Зимин сплюнул под ноги, и длинно, заковыристо выругался, используя незнакомые мне обороты и сочетания вроде бы давно известных матерных слов — словно выплескивая горечь и злость, успевшие накопиться за утро. Его лицо, покрытое коркой засохшей крови, было похоже на африканскую маску, и только глаза, воспаленные, красные, жили отдельной, яростной жизнью.

— Пошли, Вовка, — бросил он, не глядя на меня. Голос у него был хриплый, сорванный, но в нем слышалась та самая командирская, не терпящая возражений интонация, которая заставляет людей подниматься и идти даже тогда, когда кажется, что все силы уже кончились. — Чего встал столбом? Надо раненым помощь оказать. И павших прибрать.

Я молча кивнул, и мы двинулись обратно к линии траншей. Брустверы осыпались, превратившись в бесформенные груды земли вперемешку с обломками досок. Ходы сообщения были завалены трупами и стонущими ранеными. Среди этого хаоса бродили выжившие — такие же серые от пыли и гари, как и мы. Они, без лишних команд, перевязывали своих раненых, добивали врагов, стаскивали в груды валяющиеся повсюду оружие, накрывали плащ–палатками тех, кому уже ничем нельзя было помочь.

Двух дней оказалось достаточно, чтобы вчерашние призывники двигались с той особой, скупой экономией движений, которая свойственна только обстрелянным, познавшим цену каждому неосторожному шагу солдатам. Война быстро учит.

Возле нашего взводного блиндажа, чудом уцелевшего при артобстреле, нас встретил лейтенант Смирнов. Он стоял, широко расставив ноги, и смотрел на поле боя тем самым особенным, ничего не выражающим взглядом, каким смотрят на пожарище или на внезапно обмелевшую реку. Гимнастерка на нем была в грязи и копоти, левый рукав насквозь промок от крови. Каска съехала на затылок, открывая слипшиеся от пота темные волосы, на лбу, над самой бровью, багровел свежий, еще не запекшийся шрам. В пальцах левой руки он машинально крутил стреляную гильзу от «ТТ», и этот мелкий, нервный жест был единственным, что выдавало его внутреннее напряжение. Взгляд, который он бросил на нас, был цепким, оценивающим — такой взгляд бывает у людей, которые привыкли принимать решения, не оглядываясь на эмоции.

— Живые, — констатировал он вместо приветствия. Его голос звучал ровно, почти буднично. — Слава, сколько у тебя людей осталось?

Сержант, не сбавляя шага, на мгновение закатил глаза, словно мысленно пересчитывая личный состав.

— Перед началом контратаки было шестеро, вместе со мной, — ответил он, остановившись в двух шагах от Смирнова. — Вовка, вон, седьмой. Его каким–то чудом танк не закопал. Остальные… — он не договорил, только махнул рукой в сторону траншеи. Этот жест сказал больше, чем любые слова.

Смирнов поморщился, швырнул гильзу в сторону и выпрямился.

— Я примерно посчитал наши потери. От всей роты осталось не больше двух десятков, — произнес он, и в его голосе прозвучала жесткая, сухая нотка, какой говорят о потерях опытные командиры — без истерики, но и без равнодушия. — Это разгром, Слава. Настоящий разгром.

— Но позиции мы удержали, Толя! — ответил Зимин. По тому, как он перешел на «ты», и по обращению по имени, я догадался: они давно и хорошо знакомы. Скорее всего, по финской кампании — на войне быстро отбрасываются формальности и возникает братское отношение друг к другу.

— Да, но какой ценой, — тихо сказал Смирнов, и перевел взгляд на меня, и в его темных, глубоко запавших глазах мелькнуло что–то похожее на интерес — короткая, как вспышка спички, искра любопытства, которая тут же погасла, уступив место прежней усталой сосредоточенности. — Значит, Сошников, тебя танк пытался задавить? А ты чего?

— Сжег его к бубеням! — я попытался усмехнуться, но улыбка получилась какой–то дерганой — мышцы лица плохо слушались. — И танкистов пристрелил. Правда, потом меня самого чуть не грохнули — хорошо, что сержант вовремя подоспел, выручил.

— Ну, герой, герой… — буркнул лейтенант и снова повернулся к Зимину. — Значит так, сержант. Слушай боевой приказ. Бери своих людей, и идите на поле, соберите всё трофейное оружие и боеприпасы, что сможете унести. Винтовки не трогайте, берите пулеметы и автоматы. Особое внимание — на запасные стволы к «МГ». Без них этот пулемет быстро превращается в кусок железа, как мы уже выяснили. Патронов побольше наберите — у нас уже почти всё закончилось.

— С винтовок все–таки надо хотя бы затворы снять, чтобы они врагам в целости не достались, — посоветовал я.

— Правильно, Сошников! — кивнул лейтенант. — Вот ты этим и займись! Затворы сложи в мешок, и притащи сюда.

Зимин выслушал, не перебивая, и только когда Смирнов замолчал, коротко кивнул:

— Понял, командир. Сделаем.

Лейтенант постоял еще несколько секунд, кивнул и ушел быстрым шагом. А мы отправились собирать парней из нашего взвода.

Реально выжили только четверо, не считая меня и Зимина, — Круглов, Добрынин, Седых и ефрейтор со смешной фамилией Косуля. Это были самые опытные, обстрелянные еще на Финской, разведчики, настоящие ветераны, с тяжелыми взглядами — невзирая на молодость — около двадцати лет. Трое были вооружены автоматами «ППД», у четвертого, Косули, — «ДП–27».

Никто из них не трясся, никто не выглядел растерянным или подавленным. На лицах — мрачная, сосредоточенная решимость людей, которые уже давно поняли, что такое война, и приняли ее правила. Один из них, коренастый Круглов, с перевязанной наспех головой — бинт уже пропитался кровью, — вопросительно посмотрел на меня.

— Сошников, а ты чего с этим дрыном ходишь? — Круглов кивнул на «Маузер», висящий у меня на плече.

— Так мне Зима утром «светку» вручил, а по ней танк проехался, — ответил я. — Пришлось этим воевать. Ничего, сейчас что–нибудь из трофейного подберу.

— Вы бы, парни, тоже себе что–нибудь из немецкого взяли, — негромко сказал Зимин. — С патронами к нашему, сами знаете, швах.

— По три десятка на ствол осталось, — качнул головой Седых. — Ладно, подберем. Эти, как их… Зольдбухи тоже брать?

— Обязательно, — ответил Зимин. — И медпакеты не забывайте. Всё как вчера. Работаем!

Бойцы кивнули и рассредоточились по полю. Каждый выбрал себе участок для поиска, и работа закипела.

Я шел между трупами немцев, стараясь не смотреть на лица — смотрел только на оружие, на снаряжение, на подсумки. Я давно научился отключать эту часть восприятия, ту, которая замечает молодость убитых врагов, их стриженые затылки, обручальные кольца на пальцах, лежащие вместе с документами личные фотографии. Гораздо проще считать этих тварей двуногим зверьем — крепче буду спать по ночам.

Это была просто работа. Грязная, рутинная, кровавая, но работа.

Я забирал у пулеметчиков не только «МГ», но и запасные стволы в металлических футлярах, набитые патронами «улитки» и целые ленты. Подбирал автоматы «МП–40» — некоторые были с полными магазинами, словно их хозяева даже выстрелить не успели. Потрошил подсумки, вынимал из–за поясов гранаты «М–24» с длинными деревянными ручками. Подбирал планшеты с офицеров, зольдбухи, медицинские пакеты — всё шло в общую кучу.

Бойцы рядом работали быстро, без лишних разговоров, и через час с небольшим, когда солнце почти подобралось к зениту, у бруствера выросла внушительная груда трофейного оружия: пять «МГ–34», два десятка «МП–40», несколько «Парабеллумов», гора патронов и гранат. В два вещмешка набили затворы от «Маузеров».

Последним усилием мы перетаскали всё это «добро» в блиндаж, и без сил попадали кто куда — на нары, на лавку, прямо на пол. Слышно было только тяжелое дыхание уставших людей. Я сел рядом с Зиминым, облокотившись локтями на стол, и закрыл глаза.

Первым тишину нарушил сержант. Он извлек из тайника знакомую флягу и тряхнул ей в воздухе, добившись отчетливого «булька». Красноармейцы, услышав этот звук, синхронно подняли головы.

— Помянем ребят, — тихо сказал Зимин, скручивая пробку.

Бойцы потянулись к командиру, протягивая жестяные кружки. Сержант разливал молча, стараясь не пролить ни капли, и в этом старании было что–то трогательное, почти ритуальное. В нос ударил резкий запах водки.

Зимин поднял свою кружку и обвел взглядом красноармейцев. В белом свете карбидной лампы его лицо казалось высеченным из камня.

— Пусть земля будет им пухом, — произнес сержант, и голос его дрогнул, но тут же окреп, набрал силу. — Выпьем за наших пацанов, что сегодня полегли. За Ивана Криворучко, пулеметчика. За Сашку Белова. За Петьку Синицына, гармониста нашего… эх, кто ж нам теперь «Катюшу» сыграет… — сержант горестно вздохнул. — За Николая Гаврилова, за Степана Портного.

— И за всех остальных, кто не дожил до этого часа… — добавил Круглов. — Ну, не чокаясь.

Он опрокинул водку в рот, даже не поморщившись. Я поднес свою кружку к губам и сделал глоток. Водка была теплая, она обожгла горло, и почти сразу хмель ударил в голову, но легче не стало.

Я посмотрел на боевых товарищей. Зимин пил зажмурившись. Добрынин, молодой парень с перебитым носом, глотал, давясь слезами. Седых сидел с неподвижным лицом, его пальцы, сжимавшие кружку, побелели от напряжения. Косуля мрачно глядел в стену перед собой.

Мы посидели в молчании минуту, другую. Потом Зимин тяжело поднялся и тронул меня за плечо.

— Выйдем–ка на воздух, Вовка. Поговорить надо. Наедине.

Мы вышли из блиндажа и отошли метров на десять, к изгибу траншеи, где нас никто не мог слышать. Солнце достигло середины небосвода и заливало нас ярко–золотистым, каким–то неестественно мирным светом, каким обычно бывает освещена сцена в детском театре перед началом новогоднего утренника. Над подбитыми танками всё еще поднимался черный дым, и ветер, налетавший порывами, доносил запах гари и горячей стали.

Зимин повернулся ко мне и заглянул в глаза. Долго молчал, покусывая кончик уса. Потом заговорил, и в его голосе прозвучало какое–то усталое любопытство.

— Слышь, Вовка, я тут немного подумал… — Он потер щеку, от чего запекшаяся корка на царапине отлетела и снова показалась кровь. Но Зимин не обратил на это внимания, продолжив говорить. — Ты на себя прежнего не похож. Совсем другой человек. Никакой контузией это не объяснить. Я же тебя с марта помню, когда пополнение пришло. Грамотный парень, старательный, всё схватывал на лету, но неопытный. В первом бою, на рассвете, руки тряслись. А теперь… — он покачал головой. — Ты воюешь как черт. И знаешь то, чего знать не должен. Про зольдбухи эти, про медпакеты, про запасные стволы… С танком в одиночку справился… Я финскую кампанию от начала до конца прошел, но такого не видел и не слышал. Что за хрень с тобой приключилась, а?

Я опустил глаза, уставившись на носки своих сапог, покрытых коркой засохшей грязи и какой–то бурой дряни. Что я мог ему ответить? Правду? Что я — пятидесятилетний мужик из две тысячи двадцать пятого года, проведший десятки штурмов вражеских опорников и погибший при подрыве блиндажа под Красноармейском? Что я попал сюда непонятно как, непонятно зачем, и единственное, что я знаю точно — это то, что большинство его сослуживцев погибнут в «котлах» сорок первого, а война затянется на долгих четыре года и закончится только в сорок пятом, в Берлине? Это было немыслимо. Это было бы слишком. Но и врать ему, этому простому русскому парню, который сегодня спас мне жизнь и с которым мне еще идти в бой, я не мог.

Я поднял голову и посмотрел Зимину прямо в глаза.

— Ты прав, Зима, — сказал я тихо, но твердо. — Со мной кое–что произошло… — я запнулся, подбирая слова. — Это сложно объяснить.

Зимин нахмурился, но не перебил. Его серые глаза смотрели на меня в упор — цепко, внимательно, но без угрозы.

— Ты помнишь тот день, двадцать второе июня, когда нас накрыли снарядами? — продолжил я. — Меня тогда контузило. Сильно. Вы тогда подумали, что я погиб. И я, действительно, как будто переродился. В тот момент, пока я был без сознания, я словно прожил другую жизнь. Совсем другую. Я видел будущее. Видел множество войн — еще более страшных, чем эта. Видел, как люди воюют через много десятилетий, каким оружием, какими методами. Я научился там разным полезным навыкам — тактике, минно–взрывному делу, обращению с любым оружием. Я не знаю, как это объяснить. Может, это была галлюцинация. Может, дар божий. А может, проклятье. Но я точно знаю, что должен сделать всё, чтобы помочь нам всем победить. — Я помолчал, глядя ему в глаза. — Не спрашивай подробностей, Зима. Просто поверь — я знаю, как нам выжить. И я знаю, что мы их победим. Но плата будет страшной.

Я замолчал. Тишина повисла между нами — густая, звенящая, как натянутая струна. Зимин смотрел на меня, не мигая. Его усы чуть подрагивали — он обдумывал мои слова, пытался уложить их в голове, найти им хоть какое–то рациональное объяснение. Человек сорок первого года, воспитанный на атеизме и диалектическом материализме, сейчас столкнулся с тем, во что я сам бы ни за что не поверил, если бы не столкнулся с этим лично.

Молчание затянулось. Потом сержант шумно выдохнул, потер лоб ладонью — движение было усталым, каким–то даже старческим, — и сказал:

— Ладно… Я понял только то, что ничего не понимаю. Но воюешь ты правильно, Вовка. И пока ты рядом, нам всем как–то спокойнее. — Он усмехнулся в усы, но улыбка вышла невеселой. — Так что ты это… живи. И дерись. А я уж за тобой пригляжу.

Он протянул мне ладонь. Мы обменялись крепким рукопожатием, от которого хрустнули пальцы. Это был договор. Неформальный, мужской, без лишних слов и клятв. Теперь я был для него не просто бойцом. Я был своим. До конца.

— Спасибо, Зима, — только и смог выдохнуть я.

Мы вернулись в блиндаж. Зимин сразу прошел к куче оружия, а я обессиленно рухнул на нары. Внутри было тихо, бойцы дремали, восстанавливая силы перед новым боем. Я лежал и думал о том, что ждет нас впереди. О том, что по всему огромному фронту немецкие танковые клинья уже рвутся в глубину моей страны, и что этот бесконечный, кровавый июнь — только начало тяжелого кровавого пути, который закончится на ступенях Рейхстага. Я знал это. А мои новые товарищи — нет. И в этом было мое главное преимущество и мое главное проклятье.

Дверь блиндажа распахнулась, и внутрь вошел лейтенант Смирнов. За те два часа, что мы его не видели, он успел где–то умыться — с лица исчезла корка грязи, зато стал отчетливей виден свежий шрам над бровью, — но глаза оставались такими же воспаленными, а движения — резкими, дергаными, как у человека, который держится на одном внутреннем стержне. Он обвел глазами помещение, груду трофейного оружия у входа и удовлетворенно кивнул.

— Молодцы! Прилично насобирали. Сразу видно — разведчики! — похвалил он. Потом повернулся к бойцам и добавил громче: — Товарищи, прошу внимания. Общий сбор. У меня приказ от комдива.

Бойцы зашевелились, начали подтягиваться ближе. Те, кто дремал, проснулись, протерли глаза. Через минуту весь личный состав — шесть человек вместе с сержантом Зиминым и мной — стояли или сидели вокруг стола, на котором Смирнов уже расстелил карту, придавив ее углы пустыми кружками. Лампа освещала карту ровным белым светом, и от этого казалось, что линии дорог и пятна лесов выглядят, как аэрофотосъемка.

— Значит так, бойцы, — заговорил Смирнов, и голос его сразу стал тем особенным, командирским голосом, которым говорят перед важным делом — негромко, но так, что слышно каждое слово. — Меня только что вызывал генерал Недвигин. Поставил новую задачу — провести разведывательный поиск в направлении Пинска. — Он повел пальцем по карте, от точки, обозначавшей Малориту, на восток, к городу, обведенному жирным кружком. — Это ответственное задание я решил доверить вашему взводу. Основные цели поиска: уточнить обстановку по пути следования, выявить наличие противника, его силы и состав. И самое главное — попытаться установить связь с командованием. Генерал хочет знать, что происходит у нас в тылу и есть ли шанс на организованный отход или внешнюю помощь.

Друзья, моя (Гурова) новинка про военврача в 1941-м. Не проходите мимо!

Тактический медик, спасая бойца, попал в прошлое.

Позади ад, впереди — тоже. Навыки хирурга будущего против кошмара 1941 года. Честная история о прошлом и настоящем: #597528