Глава 23

Смирнов обвел взглядом бойцов, проверяя, все ли всё поняли. Все понимали. На лицах читалась та самая сосредоточенная готовность, которая отличает профессионалов от любителей.

— За позиции не беспокойтесь — нашу роту сменит батальон двадцать восьмого стрелкового полка, — продолжил Смирнов. — У них осталось около сотни человек. Мы им оставляем все трофеи, кроме того, что возьмем с собой. А сами уходим налегке. Рота займет оборону ближе к командному пункту дивизии.

Зимин, стоявший у стола, потер подбородок. Его глаза сузились, он прикидывал что–то в уме, шевеля губами, словно пережевывая невесомую травинку.

— Командир, до Пинска около ста пятидесяти километров, — произнес он наконец. — Это если по прямой. Пехом по проселочным дорогам, с оружием и боеприпасами — это двое–трое суток. Пока мы туда дойдем, пока назад вернемся — все разведданные протухнут. Комдив транспорт даст?

Смирнов выпрямился. Свежий шрам над бровью, слегка дернулся, словно от нервного тика. Лейтенант бросил быстрый взгляд на Зимина, и в этом взгляде мелькнула горечь.

— С транспортом плохо, Слава. Много грузовиков немцы сожгли еще в первый день. Осталось едва пара десятков полуторок, но самое печальное — с топливом совсем беда. Генерал Недвигин сказал прямо: транспорт предоставить он не сможет. Но вы же разведчики — неужели не добудете машину у немцев?

Я, до этого молча сидевший на лавке и перебиравший в уме маршрут, поднял голову.

— Километрах в пяти по шоссе на Кобрин стоят три мотоцикла и немецкий грузовик, — произнес я, и голос мой прозвучал буднично, словно я говорил о стоящих у забора велосипедах.

Зимин бросил на меня короткий взгляд. В его серых глазах мелькнула искра понимания.

— Это от тех диверсантов осталось, что ли? Тех, из «Бранденбурга», которых вы с Орловым порешили?

Я молча кивнул. Смирнов уставился на меня с каким–то усталым любопытством.

— А вы, оказывается, скромняга, Сошников. Когда докладывали о бое с диверсантами и десантниками, ничего про трофеи не сказали.

— Хотел чуть позже доложить, товарищ лейтенант. Вечерком… — пожал я плечами.

Зимин хмыкнул и с иронией в голосе добавил:

— Там длинная история, Толя. Вовка за последние два дня такое натворил — на три наградных листа хватит. Но сейчас главное — транспорт. Если грузовик и мотоциклы на ходу, то наша задача сильно облегчается. До самого Пинска с ветерком домчим.

Сослуживцы при этих словах смотрели попеременно то на Зимина, то на Смирнова, то на меня. Добрынин даже рот от удивления открыл.

— В следующий раз, Сошников, во время доклада упоминайте чуть больше полезных для общего дела деталей! — с легкой усмешкой сказал Смирнов. — Вам понятно, боец?

— Да, товарищ лейтенант, — подтвердил я, вскакивая и вытягиваясь.

Смирнов еще пару секунд сверлил меня взглядом, потом, очевидно приняв решение не тратить время на полноценный разнос, резко кивнул.

— Хорошо. Потом расскажите всё с подробностями, красноармеец Сошников. В красках. А сейчас — время! Приступайте к подготовке.

Воздух в блиндаже мгновенно наполнился той особой энергией, которая предшествует выходу на задание. Бойцы, еще минуту назад выглядевшие уставшими, подобрались, словно гончие перед охотой. Началась знакомая мне до боли подготовка к рейду, в которой нет ни одного лишнего движения.

Первым делом разобрались с оружием. Свои штатные «ППД», верой и правдой послужившие в предшествующих боях, разведчики, виновато переглянувшись, аккуратно сложили в углу. Патронов к ним оставалось по три десятка на ствол — с этим не то, что идти в рейд, обороняться невозможно. Поэтому каждый, следуя примеру Зимина, выбирал себе трофей из груды, наваленной у входа.

Круглов, Добрынин и Седых, как опытные автоматчики, взяли по «МР–40». Они придирчиво осматривали каждый ствол, откидывали приклады, передергивали затворы, проверяли, как вставляются в приёмник магазины, выбирая те экземпляры, что поновее, без вмятин и царапин. Пулеметчик Косуля подхватил «МГ–34». Он поднял крышку ствольной коробки, изучил подаватель, заглянул в ствол.

— Хорошая машинка, удобная, — констатировал он с ноткой уважения в голосе. — Родной «дегтярь», тоже, конечно, неплох, но у «немца» ленточное питание. Правда, с его бешеной скорострельностью, патроны он жрет, как голодная собака.

Я взял себе почти новый «МР–40» с минимумом потертостей на воронении. К нему — сразу два кожаных подсумка на три магазина. Кобуру с пустым «Наганом» отстегнул и положил на нары. Взамен, порывшись в куче оружия, извлек «Парабеллум» — легендарный пистолет Люгера с изумительно удобной, словно сама собой прилипающей к ладони, рукояткой. Передернул затвор — механизм работал мягко, с каким–то «масляным» щелчком. Замечательное оружие. Остальные разведчики, заметив мой выбор, последовали примеру — «Парабеллумы» мгновенно разошлись по рукам.

С патронами не скромничали. Каждый нацепил на пояс по два стандартных трехкарманных подсумка к «МР–40» — итого по шесть снаряженных магазинов. В вещмешки засунули еще по десятку снаряженных «рожков». Я запихнул в свой сидор сразу пятнадцать — не из жадности, а следуя старой солдатской заповеди: боеприпасов много не бывает, бывает либо просто мало, либо мало, но больше уже не унести.

Косуля, озабоченный прожорливостью своего нового «друга», настоял, чтобы каждый боец взвода повесил на себя по две ленты к «МГ» — еще по сотне патронов на брата. Свинца в поклаже было столько, что лямки вещмешка врезались в плечи.

Смирнов, наблюдавший за сборами, одобрительно кивнул.

— Забирайте всю оставшуюся еду, — скомандовал он. — И медпакеты. Сюда вы уже не вернетесь.

Выдвинулись около двух часов пополудни. Дневная жара обрушилась на нас всей своей мощью, едва только мы покинули спасительную прохладу блиндажа. Небо над головой раскинулось белесое, без единого облачка, словно полинявшая старая простыня. Воздух был густым и неподвижным, пах гарью, и сладковатым запашком разлагающейся человеческой плоти. Над подбитыми танками все еще поднимались тонкие, дрожащие струйки дыма.

Разведчики построились в цепочку. Головным встал Круглов, замыкающим Зимин. Мне досталось место в середине, сразу за пулеметчиком Косулей. Мы попрыгали, проверяясь на стук и бряк, попрощались за руку с лейтенантом Смирновым и потопали к шоссе на Кобрин.

Я шагал по тропинке вниз с холма, автоматически сканируя небо, будто ожидая налёта «мавиков». Однако, пялился, как тут же выяснилось, не зря — высоко в небе парил силуэт, который я узнал бы из тысячи. Двухфюзеляжный, с коротким, тупым носом и длинными, словно у стрекозы, крыльями — «рама», тактический разведчик «Фокке–Вульф–189», «Flugauge». Он словно висел на одном месте над нашими позициями на высоте около трех километров.

— Воздух! — машинально крикнул я, и группа мгновенно рассредоточилась, присев в высокой траве на обочине.

— Отбой! — секунд через десять скомандовал Зимин — он был прав — «Рама» не представляла опасности конкретно для нас.

«Летающий глаз» кружил над Малоритой минут пятнадцать, а потом, блеснув стеклами кабины, медленно, как сытый стервятник, удалился на северо–восток, в сторону Кобрина.

— Засекли, суки, — сплюнул Круглов, поднимаясь и отряхивая колени от рыжей пыли.

— Да мы им на хрен не сдались, — возразил Зимин. — Они позиции артиллерии ищут.

Через полчаса мы вышли к линии окопов, прикрывающий узел обороны дивизии с севера. Они были вырыты накануне второпях и сейчас бойцы углубляли траншеи и ячейки, маскировали брустверы. Работали на совесть, прекрасно понимая, что у них есть для улучшения позиций небольшая передышка.

Здесь нас встретил тот самый капитан с красными от недосыпа глазами, комбат двадцать восьмого полка, с которым я встретился утром, и сержант Коваленко. Увидев меня, Коваленко расплылся в улыбке, а капитан хмуро сказал:

— О, Сошников, опять ты! Не навоевался еще?

— Приказано продолжать, товарищ капитан, — ответил я.

— Куда путь держите? — поинтересовался капитан, оглядывая нашу группу с ног до головы. Его взгляд задержался на трофейных автоматах, на раздутых патронами вещмешках, и в этом взгляде читалась не подозрение, а какая–то белая зависть.

— По приказу комдива идем в разведку, — ответил Зимин. — Пропустите, товарищ капитан.

— Документ на выход есть? — спросил капитан, не из вредности, а для соблюдения формальностей — он не мог просто так выпустить за линию обороны увешанных вражеским оружием бойцов.

Зимин молча вытащил из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист бумаги. Капитан развернул его, пробежал глазами текст, кивнул каким–то своим мыслям и вернул сержанту.

— Всё верно, приказ генерала Недвигина за его подписью. Можете идти. Удачи вам, парни. И, это… — он замялся, подбирая слова. — Возвращайтесь живыми!

Он махнул рукой и отвернулся. Сержант Коваленко горячо пожал каждому разведчику руку и посторонился, освобождая проход. Мы один за другим перемахнули через бруствер и, низко пригибаясь, бегом преодолели открытое пространство перед лесом. Через десять минут кусты и деревья полностью заслонили окопы.

Вскоре мы углубились в лес, кроны сосен сомкнулись высоко над головой, образуя сплошной темно–зеленый свод. Жара здесь почти не чувствовалась — легкий ветерок, пролетая через лапы елей, словно охлаждался и напитывался ароматом хвои. Солнечные лучи через редкие проёмы в кронах падали вниз широкими, золотистыми столбами, и в этих столбах медленно, словно нечто живое, танцевали пылинки. Укатанная серая щебенка мягко похрустывала под сапогами. Обочины густо заросли иван–чаем и высокой, еще зеленой травой.

Мы шли цепочкой, выдерживая интервал в пять–семь метров, не разговаривая, слушая лес. Лес отвечал нам мерным, усыпляющим гудением шмелей, да редким, деловитым стуком невидимого дятла где–то неподалеку.

Шоссе, по которому мы шли, было практически прямым, и снова совершенно пустым. Я шел, внимательно оглядываясь по сторонам, чтобы не пропустить нужный ориентир — лежащий на обочине ствол недавно срубленной сосны, которым диверсанты перекрывали дорогу, и который мы с Олегом оттащили в сторону.

Через полтора часа, когда пот уже заливал глаза и лямки вещмешка натерли плечи, я остановился возле этого бревна, разглядывая нелепый корявый сруб, сделанный неумелыми руками кого–то из покойных «бранденбургов».

— Здесь.

Мотоциклы стояли в густом ельнике, метрах в пятнадцати от дороги. Мы их замаскировали на совесть — даже я с трудом узнал место. Три машины: две наши, и одна немецкая. Один «М–72» с коляской, на которой имелось крепление для пулемета. Второй — «одиночка». Немецкий «БМВ» стоял без аккумулятора, и трогать его сейчас не было смысла.

— Вот это красотища! — присвистнул Круглов, любовно стряхивая ладонью упавшую хвою с кожаного сиденья «М–72». — На колесах — оно завсегда лучше, чем пешкодралом!

— Неплохое приобретение, — усмехнулся Зимин. — Вовка, а где обещанный грузовик?

— В пятистах метрах дальше по шоссе, в лесу, — ответил я. — Заводите мотоциклы и за мной.

Зимин вдруг, вспомнив о чем–то, застыл на месте и его лицо, покрытое бисеринками пота, стало каким–то отстраненным.

— Погоди, Вовка, — произнес он тихо, и в его голосе прорезалась незнакомая мне тоска. — Ты же Орлова где–то здесь похоронил?

Я молча кивнул.

— Покажи, — сказал Зимин. Это была не просьба. Это был приказ — неформальный, идущий откуда–то изнутри.

Я повел его сквозь густой подлесок. Метров через тридцать, за старой, разлапистой елью, открылась небольшая поляна, залитая золотистым, процеженным сквозь кроны светом. В центре, под вывороченными корнями упавшей сосны, виднелось большое пятно свежей земли.

— Тут он лежит, Зима, — глухо выдохнул я.

Сержант снял пилотку, пригладил ладонью слипшиеся от пота волосы и замер. Его губы что–то беззвучно шептали. Потом он резко развернулся и ушел обратно к разведчикам. Мне показалось, что в его глазах блеснули слезы — но, скорее всего, я ошибся — не стал бы ветеран, схоронивший десятки друзей, плакать над могилой молодого новобранца.

Мотоциклы, простоявшие в лесу два дня, заводились крайне неохотно. Круглов раз двадцать дернул рычаг кик–стартера «одиночки», прежде чем движок чихнул, выпустил облачко сизого дыма и неровно затарахтел. Пришлось ждать, пока он прогреется, подгазовывая, и прислушиваясь к каждому сбою в работе двигателя. Со вторым «М–72» провозились еще дольше — там, похоже, засорился карбюратор, и Косуля с Добрыниным минут десять по очереди чуть ли не прыгали на стартере, матерясь сквозь зубы и вытирая пот со лба, а Круглов что–то подкручивал на поплавковой камере. Наконец, ожил и второй стальной конь.

— Это мы еще быстро управились, — с мрачной иронией констатировал Круглов, вытирая перепачканные маслом руки о штанины. — Вот помню в декабре тридцать девятого…

Закончить рассказ он не успел — Зимин повелительно рявкнул:

— По машинам!

Расселись. Добрынин с Кругловым оседлали «одиночку» — Круглов за руль. Зимин уверенно занял водительское сиденье второй машины. Косуля с важным видом сел в коляску, немедленно положив пулемет на вертлюгу. Седых, как–то хитро улыбнувшись мне, сел за спиной сержанта. Я, недолго думая, пролез между ним и Косулей, встав на рычагах крепления коляски и немного согнув колени. Долго в такой позе не проехать — ну, так нам тут недалеко.

Мотоциклы, фырча и пробуксовывая на прелой хвое, выбрались из леса на шоссе и, не набирая скорость, покатили по укатанной щебенке.

Грузовик я сперва учуял — едва мы поравнялись с узкой просекой, хранившей следы протекторов, в ноздри шибанула тошнотворная вонь, особенно заметная на контрасте с мирными лесными запахами. Смердело трупами.

Грузовик стоял на том месте, куда я его загнал — серый «Опель–Блиц» с затянутым тентом кузовом. Вонища вокруг него стояла такая, что Круглов, заглушив мотор, немедленно зажал нос рукавом гимнастерки.

— Твою мать, Володя, — выдохнул Зимин, скривившись так, что из ранки на щеке снова начала капать кровь. — Вы их прямо в кузове бросили? На такой–то жаре?

— Некогда было хоронить, — ответил я, и меня самого передернуло от подступающей к горлу тошноты. — Не до того было.

— Ясно. Но разгружать грузовик все равно придется, — мрачно сказал сержант и тут его лицо неожиданно «просветлело», словно ему в голову пришла удачная идея. — Парни, а чистые портянки все захватили?

Разведчики недоуменно переглянулись. Я, сразу сообразив, что хочет предложить Зимин, сразу полез в свой «сидор». Остальные тоже начали снимать со спины вещмешки. Запасные портянки, конечно, были у всех. Квадратные куски хлопчатобумажной ткани, еще хранящие слабый запах хозяйственного мыла.

Сержант первым намотал портянку на лицо, закрывая нос и рот. Его примеру последовали остальные. Панацеей это, конечно, не стало, но интенсивность жуткого смрада значительно снизилась.

Первым в кузов полез я — моя вина, мне и исправлять. Откинул полог тента, и волна чудовищной вони саданула так, что заслезились глаза. На дощатом полу кузова лежали восемь тел. Мы с Орловым тогда, хоть и торопились, все–таки уложили их двумя раздельными группами. Наших, делегатов связи, положили ближе к кабине — аккуратно, вытянув руки вдоль туловища. А пятерых диверсантов «Бранденбурга» вповалку, без особых церемоний, бросили у заднего борта.

Жара за двое суток сделала свое страшное дело. Лица у всех раздулись, кожа приобрела жуткий, зеленовато–черный оттенок. Над трупами жужжал целый рой жирных мух.

Работали молча. Вытаскивать распухшие тела из кузова было тяжело физически и морально. Своих однополчан мы отнесли подальше от шоссе, на крохотную, затененную полянку, окруженную стройными, как на новогодних открытках, елями. Нашли в кузове большую саперную лопату и быстро, сменяя друг друга, вырыли неглубокую могилу, благо земля в лесу была мягкой. Осторожно, словно боясь чем–то им навредить, опустили в нее тела, стараясь не смотреть на почерневшие, неузнаваемые лица. Засыпали землей, утрамбовали. Косуля снял пилотку и тихо, почти шепотом, произнес:

— Спите спокойно, братцы. Мы за вас еще поквитаемся.

Зимин кивнул, присоединяясь к словам пулеметчика, и мы, не сговариваясь, постояли минуту, опустив головы. Никаких прощальных залпов. Никаких пафосных надгробных речей. Только мерный шум сосен, да далекий, едва различимый стук дятла.

С диверсантами поступили проще. Стащили трупы в неглубокую, заросшую папоротником промоину, и наспех забросали ветками и дерном. Возвращаться к ним мы не планировали. Я припомнил, что труп их командира, предателя Птицына, так и валяется где в лесу.

Покончив с самым неприятным, мы сорвали с кузова тент, чтобы побыстрее убрать зловоние, и принялись за осмотр трофеев.

Здесь было на что посмотреть. В кузове лежали пять новеньких «ППД» сорокового года выпуска, три цинка патронов к ним, два ручных пулемета «ДП–27» с запасными дисками. И тут мы столкнулись со сложной «морально–философской» дилеммой — какое оружие, в итоге, взять с собой?

Бойцы задумались, переглядываясь.

— Может, ну их, эти немецкие «машинки», возьмем наши? — предложил Добрынин, вертя в руках «ППД». — Все ж таки привычней.

— Но магазинов к ним, сам видишь, всего по два, — буркнул Седых. — И набивать их запаришься. А к «немцам» у нас уже по полтора десятка снаряженных. К тому же «Парабеллумы» под тот же патрон.

— И мы идем в тыл врага, где патроны к «родному» оружию будет не найти, зато этих, девятимиллиметровых — хоть жопой жуй! — напомнил я.

Косуля, уже повесивший на плечо «МГ–34», категорично покачал головой.

— Я снова «дегтярь» не возьму. К «МГ» у нас снаряженных лент в четыре раза больше. И скорострельность у него выше. Есть чем удивить супостата — бить его же оружием.

В итоге решили оставить всё как есть. А «дважды трофейные» «ППД» оставить про запас.

За руль «Опеля» сел я. Рядом разместился Добрынин. Когда грузовик задним ходом, цепляя бортами лапы елей, выехал на шоссе, я притормозил и глянул в сторону северо–востока.

— Ты чего встал, Вовка? — спросил подъехавший на мотоцикле сержант. — Погнали!

— Зима, а давай сгоняем к мосту через Риту, посмотрим, что там немцы делают! — предложил я.

Сержант удивленно приподнял бровь.

— Ты сдурел, Вовка? Там же наверняка уже немцев, как муравьев. К тому же ты сам сказал, что мост взорван. Нас комдив в другом направлении отправил — на восток.

— А ты не хочешь узнать — не грозит ли дивизии нападение с севера? — возразил я. — Мост-то взорван, но вдруг немцы сумели его починить? Разведка для того и нужна, чтобы четко засечь местоположение и численность врага, а не гадать на кофейной гуще. Давай слетаем по–быстрому, осмотримся. И назад.

Зимин смотрел на меня, обдумывая предложение.

— Ладно, уговорил, черт красноречивый. Съездим к мосту, только мы вдвоем. Всем оставаться здесь. Косуля, за старшего. Если не вернемся через час — следуйте в Пинск, как договаривались.

Мы выехали на «одиночке». Оставив грузовик и мотоцикл с коляской на попечение оставшихся бойцов. Ехали не спеша, внимательно глядя вперед.

Когда, по моим прикидкам, до цели оставалось не больше километра, мы съехали на обочину и загнали мотоцикл в густой кустарник, замаскировав его ветками. Дальше пошли пешком, стараясь держаться в тени деревьев.

И тут я начал замечать признаки присутствия противника. Сначала — свежие, четкие, словно отпечатанные на пыльной дороге, следы сапог с квадратными шляпками гвоздей. Затем, у самой обочины, под кустом орешника, мелькнуло что–то белое, чужеродное. Я наклонился и поднял окурок, на боку которого еще можно было различить надпись готическим шрифтом: «Juno».

Значит, немцы уже здесь. На этом берегу.

— Видал? — прошептал я, показывая находку Зимину.

Зимин стиснул зубы и молча кивнул. Мы удвоили осторожность, превратившись в безмолвные тени, скользящие между стволами.

Примерно в сотне метров от моста, где нам начали попадаться минометные воронки, до нас донеслись звуки. Сначала едва различимые, затем все более отчетливые. Ритмичные удары. И только после длинной паузы я догадался — это стук молотков. Десятков молотков.

Немцы чинили мост.

От автора:

Инженер из XXI века попадает в тело подмастерья эпохи Петра I. Вокруг — грязь, тяжелый труд и война со шведами. А он просто хочет выжить и подняться.

#438955