Глава 4

Мужик стоял передо мной и сверлил мрачным взглядом. Глаза светлые, почти бесцветные, с красными прожилками. Левая рука на перевязи — аккуратная белая косынка, но бинтом замотана только кисть. Сукно гимнастёрки на груди потемнело от пота, на воротнике — малиновые петлицы с одной рубиновой шпалой'.

Я тоже смотрел на этого непонятного мужика и пытался сообразить: это кто? Понятно, что офицер, или, как сейчас принято говорить — командир Красной Армии. Он не удосужился представиться и обращался ко мне по фамилии — значит, знал лично.

— Что молчишь, Сошников? — рявкнул незнакомый командир. Голос у него был сухой, с металлическим скрежетом, как плохо смазанный затвор, и я чувствовал, как внутри у него кипит гнев — глухой, сдерживаемый, оттого ещё более опасный. — Ты понимаешь, что такое мародёрство?

Я выпрямился, как мог, вытянул руки по швам, молодцевато выпятил грудь.

— Понимаю!

— И что же ты понимаешь? — язвительно уточнил мужик.

— Мародёрство — это хищение имущества у убитых и раненых, а также у гражданского населения! — четко отбарабанил я. — Наказание в военное время — вплоть до высшей меры!

Командир чуть склонил голову набок. Его левая рука на перевязи дрогнула — то ли от боли, то ли от удивления такой четкой, отточенной формулировкой.

— Хорошо, что ты знаешь законы, Сошников. Тогда объясни, что ты собирал с трупов?

Я медленно выдохнул и оглянулся. Поле вокруг нас было усеяно серыми фигурами — убитые немцы лежали вповалку, некоторые друг на друге. Наши активно собирали оружие и боеприпасы — кто–то лязгал затвором «Маузера», кто–то вытряхивал патроны из вражеского подсумка.

— Я собирал перевязочные пакеты, товарищ командир! — я протянул ладони, на которых лежали свертки, обмотанные шпагатом. И, подумав, добавил: — И документы. Больше ничего не брал.

— Какие еще документы? — удивился командир.

— Удостоверения личности. Там написаны фамилии солдат, номера частей. Они могут пригодится разведотделу дивизии.

— Самый умный, да? Ты, Сошников, я давно заметил, любишь умничать! — глухо проворчал командир.

Я открыл было рот, чтобы вставить еще «пять копеек», но тут он оглушительно рявкнул:

— Молчать! Как стоишь⁈ Смир–рно! Тело командира вашего взвода ещё не остыло, а вы уже распустились до полного безобразия! Где временно исполняющий его обязанности? Где сержант Зимин⁈

Последние слова он выкрикнул громко, обернувшись в сторону окопов. Я стоял навытяжку, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Только что закончился тяжелый бой, а этот непонятный хрен в практически идеально чистой гимнастерке, с белейшей косынкой на руке, «строит» меня, как пацана.

Сзади послышались быстрые шаги. Я скосил глаза — к нам бежал Зимин. Он мгновенно оценил ситуацию и встал между мной и командиром, загородив меня широкой спиной.

— Товарищ капитан! — выдохнул он, вытягиваясь по стойке «смирно». — Докладываю: после успешного отражения атаки, вверенный мне взвод занимается сбором трофейного оружия и боеприпасов. Собрали три пулемета и тридцать две винтовки. Патронов найдено…

— Зимин! — перебил сержанта капитан. — Что происходит? Почему Сошников шарит по карманам немцев?

Сержант скосил на меня глаза через плечо. Я показал ему свертки и произнес всего одно слово:

— Бинты!

И умница Зимин сразу понял, что это означает.

— Красноармеец Сошников действовал по моему приказу. Я лично приказал собрать с тел врагов перевязочные материалы, — четко отрапортовал сержант. — У нас во взводе почти не осталось бинтов. Виноват, если что не так.

Капитан пристально посмотрел на Зимина. Взгляд у него был тяжёлый, буравящий. Он понимал — сержант выгораживает бойца. Понимал и то, что формально Зимин прав: есть приказ непосредственного командира — нет нарушения. Но именно это понимание и раздражало его больше всего. Сержант, который должен быть опорой дисциплины, выступает на стороне нарушителя.

— Сержант, — голос капитана стал сухим, — ваша задача — командовать взводом, а не адвокатствовать. Красноармеец Сошников будет препровождён под арест до выяснения обстоятельств. Если его действия признают правомерными — вернётся. Нет — ответит по законам военного времени. Выполняйте приказ!

Зимин колебался долю секунды. Я видел, как напряглись мышцы на его шее, как пальцы сжались в кулаки. Нарушить прямой приказ — прямой путь под трибунал. Сержант знал это лучше меня.

— Есть, — выдохнул он сквозь зубы. И повернулся ко мне: — Сдай оружие, Сошников.

Я молча вытащил из–за пояса «Наган», протянул Зимину рукоятью вперёд. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись, и сержант едва заметно сжал мою ладонь.

А капитан всё не унимался — жестом подозвав двух стоящих неподалеку и наблюдающих за «бесплатным спектаклем» бойцов, он громко скомандовал:

— Отконвоируйте красноармейца Сошникова на гарнизонную гауптвахту!

— Шагай, Сошников! — велел Зимин упавшим голосом.

Мы двинулись в сторону окопов. Сержант возглавил процессию, словно показывая дорогу. Через два десятка шагов он повернулся ко мне и тихонько проворчал:

— Тарасов что–то совсем с катушек съехал. И чего лютует? Ты топай, топай, Володька. Сейчас надо подчиниться. В штабе разберутся.

Так вот кто этот грозный товарищ — командир отдельной разведывательной роты капитан Тарасов. Как и предупреждал Зимин — «говнистый мужик». Теперь стало понятно, что «Зима» имел в виду.

Мы миновали первую линию окопов и по длинному ходу сообщения двинулись в тыл. Вскоре траншея, обогнув плоскую голую вершину холма, вывела нас на обратный скат, на хорошо натоптанную и довольно широкую тропинку, ведущую к виднеющимся вдалеке домикам Малориты. Здесь сразу стало тише — звуки военного быта остались позади. Где–то справа, в ложбине, за купами деревьев, тарахтел маломощный движок. Слева, километрах в двух, поднимался чёрный столб дыма. Солнце висело в зените и припекало немилосердно. Воздух над полем дрожал и плавился, искажая очертания дальнего леса. Пахло нагретой травой и чабрецом. Птицы — какие–то мелкие пичуги — носились над кустами орешника, оглашая окрестности звонким щебетом. Они словно не замечали войны.

Тропинка спустилась к подножию холма, где стояло три домика — что–то вроде предместья городка. Белые мазанки под соломенными крышами, утопающие в густой зелени садов. На вишнях, что росли вдоль плетней, уже зеленели первые ягоды, на яблонях появились первые завязи — но будущий урожай достанется немцам, если, конечно, его вообще будет кому собирать. Липа у крайней хаты только начинала зацветать, и сладкий медовый запах плыл над тропинкой, смешиваясь с горьким дымом далёкого пожара.

Мы шли молча. Под ногами хрустели мелкие камешки, комья спекшейся глины. Кое–где поблёскивали стреляные гильзы — латунные, совсем свежие, блестящие, еще не успевшие позеленеть.

У первого домика, в тени раскидистой липы, стояла группа мужчин в военной форме — пять человек. Все в фуражках, зеленых коверкотовых гимнастёрках, в синих галифе, при портупеях и планшетах. Я чуть снова не назвал их офицерами, и мысленно прикусил язык. Один из них, высокий, чуть сутулый, говорил что–то, показывая рукой в сторону позиций. Остальные слушали, изредка кивая.

Услышав звук шагов нашей процессии, он обернулся и я узнал того самого «мужика со звездами» — генерал–майора Недвигина.

Он прервал разговор на полуслове, всмотрелся в нас и его брови поползли вверх.

— Стоять! — скомандовал он громко, делая шаг нам навстречу. — Что происходит? Куда вы ведёте бойца?

Зимин вытянулся, залихватски щелкнув каблуками сапог.

— Товарищ генерал! Капитан Тарасов приказал арестовать красноармейца Сошникова за нарушение устава и самовольный сбор трофеев. Следуем на гауптвахту.

Недвигин перевёл взгляд на меня. Я стоял в пыльных сапогах, в мятой гимнастёрке, без головного убора, с размазанной по лицу кровью и грязью. Уставной вид отсутствовал напрочь. Но генерал смотрел не на форму — он смотрел в глаза.

— Почему самовольный? — спросил он, нахмурившись. — Я ведь приказывал собирать оружие после боя.

— Он не оружие подобрал, — сказал Зимин. — Вернее, не только оружие.

— А что ещё? — уточнил генерал.

— Перевязочные пакеты и документы, — вместо сержанта ответил я.

Недвигин заинтересованно склонил голову.

— Перевязочные пакеты — это хорошее дело. Мне докладывали, что бинты на исходе. В санчасти почти ничего не осталось. А что за документы?

Я полез в нагрудный карман гимнастёрки и достал три серо–зелёных книжицы с тиснёным орлом на обложке. Протянул генералу.

Недвигин взял одну, раскрыл. Полистал. Раскрыл другую, третью. Потом поднял глаза на своих спутников.

— Здесь написано: третий батальон четыреста шестьдесят пятого пехотного полка двести пятьдесят пятой пехотной дивизии, — произнёс он медленно. — А вы мне всё утро докладывали, что только примерно знаете, кто нам противостоит.

Командиры молчали. Один из них, немолодой мужчина с двумя «шпалами» на петлицах, кашлянул в кулак.

— Так точно, Семён Иванович. Данные разведки противоречивые.

— А простой красноармеец, — Недвигин повысил голос, — сообразил взять у убитых удостоверения личности! Просто подошел к телу врага и взял. — Он повернулся к молодому лейтенанту с полевой сумкой через плечо, должно быть адъютанту: — Ванечка, забери. Передашь в разведотдел, пусть изучат. И передай мой приказ: отныне собирать эти книжки со всех убитых немцев.

Лейтенант шагнул вперёд, бережно, двумя руками, как какую–то ценную хрупкую вещь, принял у генерала документы, убрал в сумку.

— Зольдбухи, — негромко подсказал я.

Недвигин удивлённо посмотрел на меня.

— Что?

— Это солдатские книжки. По–немецки — «зольдбух».

Генерал задумчиво прищурился. Потом перевёл взгляд на Зимина.

— Ещё раз, сержант: что именно сказал капитан Тарасов, приказывая арестовать Сошникова? Сформулируйте максимально точно!

Зимин чётко отрапортовал:

— Капитан Тарасов обвинил красноармейца Сошникова в нарушении уставного вида — у него отсутствует головной убор и расстёгнут воротник гимнастёрки. А также в мародёрстве. Хотя Сошников брал с тел убитых немецких солдат только перевязочные пакеты.

Недвигин помолчал. Зимин приоткрыл было рот, чтобы дополнить и генерал это заметил:

— Что–то еще, сержант?

— Разрешите доложить, товарищ генерал? — вытянувшись так, что хрустнул позвоночник, рявкнул Зимин.

— Докладывайте, — махнул рукой Недвигин.

Зимин набрал в грудь воздуха и заговорил — громче, чем требовал устав, звенящим от напряжения голосом:

— Во время отражения последней атаки красноармеец Сошников вёл огонь из ручного пулемёта с фланговой позиции. Уничтожил до сорока солдат противника и пулеметный расчет. После израсходования боезапаса, участвовал в контратаке.

Генерал чуть заметно усмехнулся.

— Опять, значит, Сошников геройствует?

Он обвёл взглядом своих сопровождающих, потом решительно рубанул рукой воздух:

— Я своей властью отменяю приказ капитана Тарасова об аресте. Следуйте за мной!

И зашагал вверх по склону, к линии окопов.

Мы устремились за ним. Генерал шёл быстро, несмотря на жару, и нам приходилось почти бежать. Позиции встретили нас привычным уже запахами — пороховой гари, сырой земли от воронок, нагретой на солнце оружейной смазки. Бойцы в окопах, завидя генерала, вытягивались. Мы миновали стрелковые ячейки, пулемётные гнёзда, завалы от попаданий вражеских снарядов и вышли к небольшому блиндажу.

Он стоял чуть в стороне от основной линии. Два наката толстенных брёвен. Сверху — утрамбованный грунт, уже успевший порасти молодой травкой. Вход низкий, завешанный выгоревшей на солнце плащ–палаткой. Рядом — самодельная скамейка и пустой цинк из–под патронов, полный окурков.

Недвигин остановился, повернулся к сопровождающим.

— Всем оставаться снаружи. Я сам.

Откинул плащ–палатку и, пригнувшись, вошёл внутрь.

Мы остались снаружи. Я стоял рядом с Зиминым. Адъютант «Ванечка» нервно поправлял ремень сумки. Два конвоира переглядывались. Командиры деликатно отошли в сторону, делая вид, что обсуждают позиции.

Голоса из блиндажа доносились приглушённо, но разобрать можно было почти каждое слово.

Первым заговорил Недвигин.

— Объясни мне, капитан, что ты устроил? Боец только что танк подбил и фрицев несколько десятков покосил — а ты его под арест? За перевязочные пакеты?

— Товарищ генерал, — голос Тарасова был глухим, но твёрдым, — устав един для всех. Если каждый боец начнёт действовать по своему усмотрению, порядка в армии не будет. А без порядка не будет и обороны.

— Устав хорошо исполнять с точностью до буквы в мирное время! А у нас — война. Твой Сошников сегодня сделал больше, чем вся рота. Он не просто стрелял — он думал. Документы взял — теперь знаем, кто перед нами. Пакеты собрал — а у нас в санчасти бинтов нет. Ты это знаешь?

— Знаю. Но порядок…

— Что — порядок⁈ — почти сорвался на крик генерал. — Ты мне скажи: ты когда в последний раз сам в штыковую ходил?

Тарасов ответил только после длинной паузы:

— Я командир роты. Моя задача — управлять.

— Твоя задача — сохранить людей и удержать позиции. А ты вместо этого устраиваешь показательные аресты лучших бойцов.

— Сошников имел неподобающий вид и начал собирать эти… медпакеты без моего приказа! — упорствовал Тарасов. — К тому же он делает так не в первый раз! Считает себя самым умным!

— Ты понимаешь, капитан, что будет, если по дивизии слух разнесётся? — вкрадчиво спросил генерал. — Что героя арестовали за неподобающий вид и сбор бинтов без приказа? Бойцы вообще перестанут проявлять инициативу. Будут сидеть и ждать команды на любой чих.

— Я не хотел навредить, товарищ генерал. Я хотел сохранить дисциплину! — устало сказал Тарасов. — Я должен пресекать любой хаос.

— Пресекай, — согласился генерал. — Но с умом. Не унижай тех, кто воюет! Вполне ведь мог обойтись простым замечанием, а не арестовывать бойца.

Опять наступила пауза. На этот раз более долгая. Скрипнули доски под сапогами.

— Что воды в рот набрал, капитан? — не дождавшись внятной реакции Тарасова, спросил генерал. — Я ценил твою строгость и доскональное следование уставам. Это было хорошо в мирное время. Но сейчас у нас совсем другая обстановка. Я даю тебе неделю, чтобы перестроиться. Научись работать с людьми. Не сможешь — найду другого комроты. Всё понял?

— Да, — тихо ответил Тарасов.

— Вот и молодец! — весело сказал Недвигин. — Что у тебя с рукой?

— Царапина, товарищ генерал! — с тяжким вздохом ответил Тарасов.

— А чего ты тогда руку на перевязи носишь? — с сарказмом спросил Недвигин. — Ладно, пошли. Скажешь бойцу, что он свободен. При свидетелях.

Плащ–палатка отдёрнулась. Первым вышел Недвигин — быстрым, решительным шагом. Поправил фуражку. Следом, помедлив, выбрался Тарасов.

Лицо у капитана было белое, как свежеструганное дерево. Губы сжаты в тонкую линию. Желваки ходили под скулами. Он обвёл взглядом собравшихся — Зимина, меня, конвоиров, — и остановился на мне.

Недвигин легонько, почти по–свойски, ткнул его кулаком в бок:

— Ну, капитан. Говори!

Каждое слово давалось Тарасову с видимым трудом:

— Красноармеец Сошников свободен. Можете возвращаться в расположение взвода.

И сухо добавил:

— Верните ему оружие.

Вот так! Никаких извинений за самодурство, никаких «виноват», «погорячился» — просто констатация факта. Но и прежнего металла в голосе уже не было.

Зимин и бойцы–конвоиры с облегчением выдохнули.

Генерал кивнул:

— Вот так–то лучше.

Развернулся ко мне.

— Пойдём, Сошников, потолкуем.

Он зашагал по ходу сообщения, не оглядываясь. Я — за ним. Адъютант и остальные сопровождающие дёрнулись было следом, но генерал махнул рукой:

— Останьтесь. Я позову.

Мы прошли метров двадцать, обогнули изгиб траншеи и оказались у пустой стрелковой ячейки. Бруствер частично обрушился, на дне валялись стреляные гильзы и обрывок окровавленного бинта. Солнце светило прямо сюда, и в ячейке было жарко, как в бане.

Недвигин достал из кармана галифе мятую пачку «Казбека», вытряхнул папиросу. Протянул пачку мне — я мотнул головой.

— Не курю, товарищ генерал.

— Молодец. А я вот никак не брошу.

Он взял папиросу, но закуривать не стал. Просто вертел её в пальцах — туда–сюда, туда–сюда, задумчиво разглядывая табачные крошки, прилипшие к жёлтой папиросной бумаге. Потом поднял на меня глаза.

— Я смотрю, ты мыслишь нестандартно, Сошников. Это хорошо. Расскажи–ка мне, как ведут себя немцы. Всё, что заметил. Как идут, как стреляют, как дерутся.

Я набрал в грудь воздуха. Вот он — момент, когда можно сказать правду. Вернее, ту часть правды, которую я мог знать по наблюдениям в двух последних боях.

— Немцы наступают редкими цепями, тремя шеренгами, товарищ генерал. Первая шеренга — самая многочисленная, за ней, метрах в ста, вторая, и дальше — третья, резервная. Перемещаются короткими перебежками. Много стреляют с колена. Это замедляет их, но позволяет вести огонь на подавление прямо в движении.

Недвигин кивнул.

— Дальше.

— Основное огневое воздействие ведут пулеметы. Их у них примерно столько же, сколько у нас — по два на отделение. Но, во–первых, в отличие от «дегтяря», они довольно метко стреляют не залегая — со спины второго номера. А во–вторых, у «МГ–34» ленточное питание и более высокая скорострельность. Что вкупе дает гораздо более высокую плотность огня.

— Какое–нибудь еще стрелковое оружие они в атаке применяют? — уточнил Недвигин. — Мне тут рассказывали, что они массово используют пистолеты–пулеметы.

— Массово — нет. Большинство пехотинцев в цепях идут с карабинами «Маузер». Автоматы только у унтеров и офицеров — по одной штуке на тридцать–сорок человек. И никакой существенной роли они не играют. У страха глаза велики! — уверенно ответил я. — А массирование автоматического огня создается именно пулеметами.

— А как у них с рукопашным боем? Ты ведь сегодня уже несколько раз поучаствовал? — спросил Недвигин. И добавил после небольшой паузы: — Да и я разок успел сходить, тряхнул стариной…

Я чуть усмехнулся.

— А вот с рукопашной у них довольно плохо. Когда мы поднялись в контратаку, они пытались отстреливаться, но быстро «сломались». Буквально через минуту. Видно, что их не учили работать штыком. Как только начался настоящий «замес» — немцы побежали. Бросали оружие, подсумки, даже пулемёты. Это была настоящая паника, а не организованное отступление.

Недвигин перестал вертеть папиросу. Посмотрел на меня долгим взглядом.

— Дельные наблюдения, Сошников. Очень дельные. Про пулемёты я знаю — их «МГ–34» действительно скорострельнее наших «ДП». Но вот про панику при рукопашной… Это ценное замечание, Сошников. Если их можно сломать штыковой — мы это используем.

— Рад стараться, товарищ генерал! — брякнул я, вытягиваясь в струнку.

— Как ты сказал? Рад стараться? — удивился Недвигин. — С Империалистической этого выражения не слышал. Где нахватался?

— От какого–то старика слышал в детстве, — растерянно пожал я плечами. — И почему–то запомнилось.

— Ты хороший боец, Сошников! — с самым серьезным видом похвалил Недвигин. — Смелый, грамотный и, самое главное, — думающий. Жаль, что Тарасов этого не понял.

Он немного помолчал, а потом сказал с отеческой заботой:

— Но мой тебе совет: приведи себя в порядок. Головной убор надень. Гимнастерку хоть немного почисти. Понимаю — после боя не до этого, но ты теперь на виду. Будь примером!

— Так точно, товарищ генерал! — ответил я.

Недвигин коротко рассмеялся.

— Ну вот, опять выражение из царской армии! Тебя тот старик покусал что ли?

— Никак нет! — машинально брякнул я, и мы рассмеялись уже вдвоем.

— Разрешите вопрос, товарищ генерал? — сказал я, решив воспользоваться доброжелательным настроением начальства.

— Спрашивай, Сошников! — генерал обмахнулся ладонью, продолжая улыбаться.

— Как общая обстановка? На фронте?

Улыбка мгновенно пропала с лица Недвигина, так и не прикуренная папироса треснула в пальцах, он усмехнулся — кривовато, горько.

— Вот как… Уже и «на фронте» говоришь? А ведь правильно, Сошников. Это теперь фронт. — Он вздохнул, провёл ладонью по подбородку. — Обстановка, если честно, хреновая. С командованием связи нет. Послал троих делегатов на мотоциклах, никто не вернулся. Штаб Четвёртой армии, похоже, даже не знает, что мы ещё живы. А может, и сам штаб уже неживой.

Он замолчал, глядя куда–то поверх бруствера.

— Но есть и хорошие новости. Два полка дивизии, которые с утра были окружены у Буга, прорвались. С потерями — но вышли к Малорите. Занимают позиции правее вас. И артиллерия ожила — артполк и гаубичный полк получили, наконец, снаряды на складе. Теперь могут поддержать нас огнём. Так что позицию, думаю, удержим. По крайней мере — до темноты.

Он посмотрел на меня.

— Ещё вопросы?

— Нет, товарищ генерал.

— Тогда приведи себя в порядок, поешь, передохни. Если в течение двух часов не будет новой атаки — вызову тебя в штаб. Ты мне понадобишься для одного задания. — Он помедлил. — Так что береги себя, Сошников.

Я хотел козырнуть, но вспомнил, что всё ещё без пилотки. Просто вытянулся по стойке «смирно».

— Спасибо, товарищ генерал. Постараюсь.

— Ступай.

Я двинулся обратно по ходу сообщения. Чувства были смешанные. С одной стороны — меня только что выслушал и поддержал командир дивизии. С другой — впереди было ещё столько неизвестного, что радость быстро угасла.

Блиндаж разведвзвода встретил меня знакомым полумраком и запахом. Когда я вошёл, все головы повернулись ко мне. Разговоры стихли.

Внутри было человек десять. Они разместились на лавках вокруг стола. Во главе которого сидели Зимин и Орлов. На столе стояли несколько вскрытых банок тушёнки и большой жестяной чайник, исходящий паром. Тут же лежали ломти крупно нарезанного чёрного хлеба.

Зимин поднялся навстречу:

— Ну что, Володька, жив? — ухмыльнулся. — Я ж говорил — прорвёмся. Присаживайся. Война войной, а обед по расписанию.

Орлов уже суетился — пододвинул ко мне кружку с горячим чаем, придвинул банку тушёнки, дал горбушку хлеба. Хлеб был вчерашний, чуть зачерствевший, но пах потрясающе.

— Ешь, Вовчук, — тихо сказал Олег. — Мы тебя ждали.

Я сел. Взял кружку. Сделал глоток — чай был горячий, сладкий, с каким–то травяным привкусом. Тепло разлилось по телу.

Кто–то из бойцов негромко проворчал:

— Хорошо, что генерал нашему ротному укорот дал! Где это видано — за расстегнутый воротник на губу сажать!

— Тарасов легко отделался, — поддержал его второй.

Зимин поднял руку:

— Отставить базар. Командира роты не обсуждаем. Что было — то было. Сошников здесь, с нами. Генерал разобрался. Всем отдыхать.

Он повернулся ко мне, протянул «Наган»:

— Держи оружие. И ешь давай. Горяченького бы сейчас, но где его взять….

Я кивнул и принялся за еду. Тушёнка была нежирная, с крупными кусками мяса. Хлеб — ржаной, чуть кисловатый. Я ел и чувствовал, как силы возвращаются.

Зимин, сидя напротив, отхлебнул чаю, и, нагнувшись ко мне, сказал вполголоса:

— Володька, пока ты с генералом разговоры разговаривал, я тут прикинул наши дела. Во взводе двенадцать человек осталось. Боеприпасов — по сотне патронов на винтовку, и по двести к пулеметам. Дюжина гранат.

— Немного, — огорчился я.

— На ротном пункте боепитания больше ничего нет! — уныло кивнул Зимин. — Обещали к вечеру с дивизионного склада подвезти.

— А пополнение будет? — поинтересовался я.

— Точно — нет! В линейных батальонах потери еще выше.

Орлов, примостившийся с краю, тихо сказал:

— Слушай, Вовчук. Про Тарасова. Ты на него не обижайся. Он не со зла. Он просто так устроен. Ему порядок важнее людей. Не потому что плохой — он по–другому не умеет.

Я молча кивнул.

— Ладно, — Зимин хлопнул меня по плечу, — давай чай пить. А то остынет.