Глава 5

После обеда мои сослуживцы разошлись по блиндажу, занялись какими–то мелкими, но очень важными «делами»: кто–то чистил оружие, расстелив промасленную ветошь, кто–то дремал, положив голову на скатку, кто–то вполголоса обсуждал текущую обстановку. После пятой за день атаки тишина казалась неестественной, звенящей.

Я налил себе еще кружку и залез на нары, привалившись спиной к стене. Горячий чай приятно обжигал горло. Я чувствовал, как понемногу отпускает напряжение. Через час снаружи негромко «бумкнуло», потом еще и еще. Все «подорвались» с мест, но тревога оказалась ложной — это оказался не очередной артобстрел, а начало работы нашего «бога войны» — разместившийся за ближайшим лесочком гаубичный полк приступил, наконец, к обработке немецких позиций.

И, по видимому, попал в место скопления вражеской пехоты и техники — на берегу Буга поднялось несколько столбов черного дыма. Это привело к срыву очередной атаки — время шло, а нас никто не беспокоил. Разозленные немцы вызвали своих «богов» — и вскоре завязалась напряженная артиллерийская дуэль — тяжелые снаряды летали над нашими головами в обе стороны.

Про нас, к счастью, забыли, чем мы и пользовались — вышли из блиндажа, чтобы поправить осыпавшиеся стены траншей и стрелковых ячеек.

Я получил от Зимина большую пехотную лопату и отправился на правый фланг, в пулеметную ячейку. «ДП–27» так и стоял в ней, полностью запорошенный пылью. И первым делом я почистил так хорошо зарекомендовавший себя смертоубийственный агрегат. А потом, тихонько матерясь (и еще разочек прищемив палец), набил патронами все четыре диска. И лишь после этого, укрыв пулемет мешковиной и закатав рукава, принялся исправлять то, что наворотила вражеская граната — ремонтировать развороченную амбразуру. За этим одухотворяющим занятием меня и застал запыхавшийся посыльный — совсем молодой парнишка в выгоревшей добела пилотке, с каплями пота на переносице. За его спиной маячил Зимин.

Вестовой, оглянувшись на сержанта, негромко уточнил:

— Это и есть красноармеец Сошников?

Вероятно, мой внешний вид снова был далек от уставного.

Я поднял руку.

— Он самый! Сошников Владимир Михайлович.

— Тебя командир дивизии вызывает! Пошли в штаб! Я провожу.

Мы с Зиминым переглянулись. Он пожал плечами и кивнул — мол, иди, раз зовут. Я тщательно отряхнул гимнастерку, одернул полы, расправил складки под ремнем, раскатал рукава, застегнул пуговицы на воротнике, надел заткнутую за пояс пилотку. Посмотрел на пулемет. Заметив мой немой вопрос, сержант сказал:

— Оставь «дегтярь» здесь, я присмотрю. Если немцы вдруг попрут, он пригодится. А для «Нагана» я тебе кобуру дам. Пошли в блиндаж.

— Генерал велел срочно! — неуверенно «мяукнул» юный боец.

— Мы быстро! — сурово нахмурив брови, ответил Зимин.

И не обманул — едва нырнув в укрытие, тут же вышел и вынес поцарапанную кожаную кобуру для револьвера. Помог нацепить ее на ремень, вручил горсть патронов — штук двадцать. Пристально оглядел меня с ног до головы, поправил воротник, выровнял ремень и удовлетворенно кивнул.

— Ну, вот теперь ты, наконец, похож на нормального бойца Красной Армии, а не махновца с балалайкой.

Я не стал спрашивать, почему с балалайкой — должно быть, это была какая–то местная шутка. Пожав сержанту руку, словно прощаясь, я тяжело вздохнул и повернулся к нетерпеливо переминающемуся на месте вестовому.

— Ну, пошли, дружок! Показывай дорогу!

Боец торопливо зашагал по ходу сообщения в тыл. Солнце уже перевалило зенит и начало клониться к западу — без часов я не мог определить точное время, но должно быть около четырёх пополудни. Жара стояла невыносимая — воздух дрожал над бруствером, как над раскалённой сковородой. Пахло сухой землёй, полынью и пороховой гарью, которая, казалось, въелась в каждый сантиметр почвы, в каждую травинку, в каждую складку одежды. Над нами по–прежнему продолжали летать тяжелые снаряды, но уже гораздо реже. Где–то вдалеке, за левым флангом, где окапывались прорвавшиеся с берега полки, шла перестрелка местного значения — два или три пулемета вели беспокоящий огонь.

Мы обогнули голую вершину холма, вышли на обратный скат и по знакомой тропинке спустились к подножию. Я думал, что мы пойдем в Малориту, но штаб дивизии уже покинул «насиженное» место в городке и разместился в домиках того маленького хутора, окруженного вишнями и яблонями. Вестовой привел меня к калитке ближайшей хатки. Под плетнём, в высокой траве, валялся порванная сумка от противогаза и пустая консервная банка с засохшими остатками каши на жестяных краях.

Во дворе, под прикрытием раскидистой липы, стояли два мотоцикла «М–72» с колясками. Рядом, на патронных ящиках, сидели пять красноармейцев в пятнистых от пота гимнастёрках. Они негромко переговаривались, но сразу замолчали, увидев меня.

У входа в дом стоял часовой с винтовкой, примкнутый гранёный штык поблескивал на солнце. Увидев моего провожатого, он молча посторонился.

Внутри было прохладно и сумрачно. Окна задёрнуты плотными светомаскировочными шторами из грубой мешковины. В горнице стояли сразу несколько столов, занимая всё пространство. Возле них толпились командиры с черными и малиновыми петлицами. Пахло табачным дымом, лежалой бумагой и карбидом от ламп. На стенах висели большие карты, исчерченные красными и синими карандашными линиями. Телефонные аппараты с блестящими эбонитовыми трубками молчали.

Генерал Недвигин сидел в дальнем, «красном» углу, под «образами», словно почетный пост на крестьянском празднике. Перед ним лежала развёрнутая карта–километровка, на углу которой стоял граненый стакан в мельхиоровом подстаканнике. В остывшем чае плавала дохлая муха. Недвигин поднял глаза, когда я вошёл, снял очки в тонкой металлической оправе, потёр переносицу и жестом указал на табурет напротив.

— Садись, Сошников. Разговор есть.

Я молча сел, не став докладывать о прибытии. Генерал махнул рукой толпящимся в горнице командирам и они гуськом вышли из дома, оставив нас наедине. Недвигин внимательно посмотрел на меня, пожевал губами, словно раздумывая, с чего начать.

— Ты уже в курсе, что связи со штабом корпуса нет, — сказал он, наконец, голос прозвучал глухо, с хрипотцой. — Я посылал делегатов связи на мотоциклах. Троих. Ни один не вернулся. Что с ними — неизвестно. Может, погибли. Может, просто не добрались. — Он помолчал, барабаня пальцами по столу. Пальцы были жёлтые от табака, с въевшейся под ногтями черной каймой. — Но связь нужна, как воздух. Командование должно знать, что наша дивизия жива и держит позиции. Что мы ждём приказов. Подкреплений. Боеприпасов. Авиационной поддержки. Всего, что полагается. Я хочу послать тебя. Ты сегодня показал себя ловким и удачливым. И думаешь ты не как обычный красноармеец. Правильно думаешь, здраво оцениваешь обстановку. Поэтому выбор пал на тебя.

Он замолчал и посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я выдержал этот взгляд, не отводя глаз.

— Понимаю, товарищ генерал, — ответил я. — Я не подведу.

— Отправишься в Штаб 4–й Армии. Это в Кобрине. Надеюсь, что он на месте, в отличие от штаба корпуса. — Недвигин откинулся на спинку стула, и та жалобно скрипнула. — До Кобрина примерно тридцать километров, если по шоссе. Ты умеешь управлять мотоциклом?

— Так точно, товарищ генерал! — я снова машинально ответил «по–старорежимному», но тут же поправился: — Да, товарищ генерал, умею.

— Это хорошо. Я дам тебе мотоцикл с коляской. Бензина в баке — под завязку. Возьмёшь с собой кого–нибудь, — предложил генерал. — Вдвоём сподручнее. И безопаснее. Кого хочешь из своих, сам выбирай.

Я не раздумывал ни секунды.

— Орлова возьму. Олега Орлова. Моего товарища.

— Ванечка! — позвал Недвигин. В горницу вошел молодой адъютант и вопросительно посмотрел на «шефа». — Пиши приказ, Ваня!

Лейтенант сел за соседний стол, придвинул к себе пишущую машинку марки «Ундервуд», заправил в нее три листа бумаги, проложив их копирками, снова вопросительно посмотрел на генерала.

— Приказ по дивизии. Откомандировать красноармейцев Сошникова и Орлова в распоряжение штаба для выполнения особого задания.

Адъютант быстро напечатал приказ. Ловко выдернул листочки из машинки, и подал Недвигину. Тот перечитал текст, проверяя правильность и, достав из нагрудного кармана перьевую «авторучку», размашисто расписался на каждом экземпляре. «Ванечка» всё так же безмолвно, достал откуда–то печать, три раза шлепнул и передал мне один из листов.

— Отдашь Тарасову! — пояснил Недвигин. — Он формалист, без бумаги запишет тебя в дезертиры. Ваня, не забудь в книгу приказов занести. И номер поставь!

— Обижаете, Семен Иванович! — впервые подал голос лейтенант. — Когда это я забывал?

— Задача понятна, Сошников? — Недвигин опять пристально посмотрел на меня, словно пытаясь просветить насквозь.

— Да, всё ясно и понятно, — четко ответил я. — Добраться до Кобрина, найти штаб армии, доложить обстановку, получить приказы, вернуться.

— Верно! — кивнул Недвигин. — Я тебе еще и пакет с донесением дам. В нем обстановка на участке дивизии, потери, состояние техники и вооружения, количество боеприпасов. Передашь там… кому–нибудь. Лучше всего — генералу Сандалову, — генерал выдвинул нижний ящик стола и достал оттуда кожаный планшет на длинном ремешке. — Держи! Там карта местности — километровка, компас, карандаши красный и синий, блокнот. Где пакет?

Последний вопрос предназначался адъютанту.

«Ванечка» подал мне большой конверт из плотной коричневой бумаги, перевязанный крест–накрест шпагатом, с красной сургучной печатью. Я убрал его в планшет, под клапан.

— В случае вероятности захвата противником, пакет следует уничтожить! — строго предупредил Недвигин. — Ну, вроде бы всё… Вопросы?

— Есть один вопрос, товарищ генерал, — сказал я, вешая планшет через плечо.

В тылах сейчас наверняка неразбериха и паника. В «полный рост» расцветает шпиономания. А у нас, как я успел заметить, не то, что «военного билета», даже элементарного удостоверения личности, подтверждающего, что мы красноармейцы, просто нет. Только комсомольский билет. Но в нем ни звания, ни должности, ни номера части.

— Говори! — кивнул Недвигин.

— Нужен ещё один документ!

Недвигин удивленно поднял бровь и переглянулся с адъютантом.

— Командировочное предписание. Без него нас любой патруль может задержать. Мол, такие–то следуют туда–то, выполняя приказ командования.

Недвигин прищурился, в его глазах мелькнуло что–то похожее на одобрение.

— Верно мыслишь, Сошников! — похвалил он и снова посмотрел на адъютанта. — Ваня, пиши! Красноармейцы Сошников и Орлов по приказу командира 75–й стрелковой дивизии следуют из города Малорита в Кобрин, в распоряжение штаба 4–й армии. Срок командировки — трое суток. Для предъявления на всех постах.

Через минуту новый документ занял место в планшете рядом с приказом об откомандировании. Я знал, что военную бюрократию можно победить, только встроившись в ее механизм. Как гласила солдатская мудрость: больше бумаг — чище жопа!

— Спасибо, товарищ генерал.

— Было бы за что, Сошников. Ты, главное… — он запнулся, подбирая слова. — Береги себя, боец. Такие люди, как ты, сейчас на вес золота, — и добавил нарочито суровым тоном: — Не вздумай там где–нибудь сдохнуть!

Я встал и вытянулся. Табурет проскрежетал по дощатому полу. Генерал смотрел со странным выражением — смесью надежды и тревоги. Так старшие товарищи смотрят на молодого командира перед первым самостоятельным заданием.

— Разрешите идти?

— Иди. Ваня, проводи бойца. Покажи ему мотоцикл.

Я вышел из штаба. Солнце слепило глаза, жар обжигал лицо. В ушах ещё стоял глухой голос генерала. Я глубоко вдохнул горячий июньский воздух, пахнущий пылью, нагретой листвой и далёким дымом пожаров и посмотрел на «Ванечку».

— Смотри сюда, боец! — в отсутствии генерала голос адъютанта вдруг перестал был почтительным, став хамовато–презрительным. — Вот того «рысака» бери!

Лейтенант барственно тыкнул пальцем в один из стоящих во дворе мотоциклов и вальяжно удалился. Один из сидящих в тенечке красноармейцев подскочил со своего места и кинулся к крыльцу, но на полпути остановился и обреченно махнул рукой. Видимо, это бы владелец «рысака», из–за «дурацкого» приказа начальства вынужденный отдать лелеемое транспортное средство в чужие руки.

Я медленно обошел вокруг мотоцикла по кругу, разглядывая каждую деталь. «М–72» — тяжёлый, приземистый, с оппозитным двигателем, выкрашенный в тёмно–зелёный цвет, местами поцарапанный до грунтовки, внушал уважение своей солидностью. На коляске, на шкворне, крепился вертлюг для пулемёта — сейчас пустой, с торчащим стопорным болтом. Сиденье водителя — кожаное, потрескавшееся. Руль широкий, с рифлёными рукоятками. Рычаги сцепления и тормоза — массивные, грубые, но надёжные.

— Уважаемый! — вежливо обратился я к ставшему «безлошадным» бойцу. — Твой аппарат?

— Мой, — кивнул парень, грустно опуская голову. Видимо уже мысленно простившись с «аппаратом» навсегда.

— Как зовут? — я знал, что надо наладить с этим парнем добрые отношения — от этого зависело в каком состоянии мне передадут технику. А то сейчас он от обиды закрутит какой–нибудь краник на бензопроводе или проводок отсоединит.

— Мишка! — обиженно шмыгнул носом парень.

— Михаил, покажи, как что работает! — предложил я. И решил подсластить пилюлю: — Я ж не забираю твой ценный механизм! А только одалживаю на некоторое время. Обещаю обращаться бережно!

Боец поднял голову и взглянул на меня с надеждой.

— Особенно если сам расскажешь обо всех особенностях аппарата! Тогда точно верну в целости и сохранности! — «добил» я «байкера».

— Ладно, всё покажу и объясню! — согласился Михаил. — Ну, смотри — ты обещал!

Миша включил зажигание и крутанул ногой рычаг кик–стартера. Двигатель ожил после третьего рывка, зарокотал глухо и ровно. Выхлопная труба выбросила облачко сизого дыма.

— Коробка передач — четырёхступенчатая, с задним ходом, переключение — ножным рычагом слева, — горделивым голосом начал «обзорную экскурсию» Миша. — Сцепление — ручное, на левой рукоятке. Газ — на правой. Тормоз — ножной и ручной. Аппарат немного неповоротлив на малых скоростях, но на прямой держит дорогу уверенно. Садись, брат!

Я осторожно сел в седло и положил руки на руль, приноравливаясь к управлению.

— А ты до сих пор мотоцикл–то хоть раз водил? — запоздало спохватился Миша.

— Было дело, — усмехнулся я, включая первую передачу и подкручивая манжету сцепления, одновременно с акселератором. «М–72» на удивление плавно, без рывков, тронулся с места. Я медленно объехал по периметру двора, провожаемый странными взглядами остальных красноармейцев. Ну, еще бы — в это время водитель, он же «шофёр» — профессия редкая, и потому ценная. Их знания — сакральная мудрость! А тут пришел какой–то парень, из презираемой этими «небожителями» пехоты, и с ходу принялся управлять мотоциклом, словно делал это всю жизнь.

Я выехал на дорогу и там встал, жестом подозвав «байкера».

— Михаил, а какие у тебя есть секретики? — громко спросил я, перекрикивая рычание двигателя.

Водитель замялся.

— Миха, только от тебя сейчас зависит, в каком состоянии вернется твой «рысак»! — нажал я.

— Ладно, — скривился, как от лимона, Михаил. — Проверяй провод на свечах — контакт от тряски становится слабым!

— Спасибо, братишка! — поблагодарил я и рванул с места. От подножия холма, подпрыгивая на ухабах, я пулей взлетел прямо по тропинке наверх, но на вершину, конечно, выезжать не стал. Загнал мотоцикл в небольшую промоину на обратном скате, заглушил движок и дальше пошел пешком.

Бойцы разведроты, увидев меня, оживились, кто–то присвистнул, кто–то помахал рукой. Я что — уже успел стать в подразделении легендой?

Капитан сидел в своём блиндаже, маленьком и тесном, заваленном какими–то ящиками. Пахло табачным дымом и йодоформом — он только что сменил повязку на раненой руке — возле самодельного стола лежал окровавленный бинт. Увидев меня, Тарасов сразу нахмурился, да так, что брови сошлись к переносице.

— Сошников. Что у тебя?

Я молча протянул ему приказ за подписью Недвигина. Он взял бумагу здоровой рукой, пробежал глазами. Желваки на его скулах заходили ходуном. Он явно был недоволен. Но ничего не мог с этим поделать.

— Ясно, — сказал он сухо, возвращая бумагу. Голос его звучал ровно, но чувствовалось, что ему стоит усилий сдерживать раздражение. — Вы с Орловым поступаете в распоряжение штаба дивизии. Когда выезжаете?

— Как только соберусь. Минут через десять.

— Добро. Иди.

Ни слова напутствия. Ни пожелания удачи. Просто — иди.

Зимин ждал меня у моей пулемётной ячейки. Рядом с ним стоял Орлов, на его лице читалась тревога, перемешанная с любопытством.

— Чего тебя в штаб вызывали, Володь? — спросил Зимин, щурясь от солнца.

— Комдив приказал ехать в Кобрин, установить связь со штабом армии, — ответил я. — Олег отправляется со мной. Тарасова я в известность уже поставил. Вот приказ… — я протянул сержанту бумагу.

— Мы в Кобрин поедем? — даже как–то обрадовался Орлов. — Здорово!

— Ну, вдвоём веселее, — сержант вернул мне бумагу и дружески хлопнул по плечу. — Вас на машине повезут или пешедралом отправитесь?

— Нет, нас личным транспортом обеспечили! — усмехнулся я. — Выдали мотоцикл с коляской.

— Ух, ты! — еще больше обрадовался Орлов.

— Тогда… Возьми с собой пулемет! — сказал Зимин. — С ним оно как–то… надежней. Патронов возьмите побольше. Дисков четыре штуки, но в цинке еще почти пара сотен осталась.

— Спасибо, «Зима», — искренне поблагодарил я. — «Дегтярь» — это серьезно!

Я взял на руки, как ребенка, «ДП–27», поднял — тяжёлый, зараза, больше десяти кило, таскать его всё время на себе было бы утомительно. Но если на мотоцикле — почему нет?

Мы зашли во взводный блиндаж. Я взял свой вещевой мешок. Там лежало моё нехитрое солдатское добро: смена белья, сухие портянки, зубной порошок, мыло. Зимин сунул две банки тушёнки, пачку галет в плотной серой бумаге, флягу с водой в брезентовом чехле.

— Вот, припасы. Мало ли — застрянете где! — заботливо сказал сержант.

Орлов суетился, укладывая в «сидор» свои вещи. У него тоже было негусто с багажом. Зимин стоял, глядя на нас. Потом шагнул ко мне и вдруг обнял — крепко, по–мужски, похлопав по спине.

— Ты это, Володька… Береги себя. И Орлова береги.

Он отстранился и нагнулся, запустив руку в голенище правого сапога.

— Вот, держи. Подарок.

И протянул мне нож. Я взял его и сразу понял — вещь стоящая. Финский нож, так называемый «пуукко». Клинок короткий, сантиметров двенадцать, широкий у основания и сужающийся к острию. Без гарды, с утолщением в задней части рукоятки. Рукоять деревянная, тёмная, отполированная ладонями — видно, не один год служила хозяину. Ножны кожаные, простые, с металлическим наконечником. Я провёл пальцем по лезвию — острое, как бритва.

Это было не боевое оружие, а именно инструмент — верёвку перерезать, консервы открыть, ветку обстругать. Но в умелых руках — страшная вещь. Если знать, как держать при ударе, чтобы пальцы не соскочили на клинок. Я сунул нож в голенище правого сапога. Он вошёл плотно, рукоять легла ровно вдоль ноги — не мешала.

— Откуда такое чудо? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Так ведь с финской привёз, я ведь уже рассказывал. А, так ты же не помнишь! — Зимин усмехнулся. — Снайпера–«кукушку» мы как–то… прижали. Вот на память я его нож себе оставил.

— Спасибо, «Зима». Сочтёмся.

— После войны сочтёмся, — он махнул рукой.

Мы дошли до мотоцикла. Я водрузил пулемёт на вертлюг, закрепил стопорный болт, проверил — сидит плотно, не шатается. Орлов тем временем укладывал в коляску запасные магазины и цинк с патронами, рядом уложил «сидор». Свою «светку» воткнул за сиденье, чтобы не мешала работать с «дегтярем».

Не успевший остыть двигатель завёлся с пол–оборота. Я выжал сцепление, включил передачу и медленно тронулся вниз по склону. За хутором вырулил на проселочную дорогу, ведущую в Малориту. Ехали небыстро — километров под тридцать. Я слегка подрабатывал рулем, объезжая воронки, появившиеся после артобстрела, и рытвины, которые были здесь всегда.

В самом городке стало чуть полегче — улицы, хоть и немощеные, были довольно ровными. Из благ цивилизации — только деревянные тротуары и водоразборные колонки на перекрестках.

Орлов крутил головой по сторонам.

— Смотри, Вовчук, — сказал он, показывая рукой в сторону невысокого каменного здания с выбитыми окнами и сорванной взрывной волной водосточной трубой, свисавшей с карниза. — Это казарма нашей роты.

Я скосил глаза. Казарма была длинная, одноэтажная, с облупившейся штукатуркой. Часть кровли обрушилась — видимо, близкий разрыв снаряда. Перед входом валялись перевёрнутые койки, какие–то ящики, бочки. Над входом висел кумачовый транспарант: «Боец Красной Армии! Будь бдителен…» Вторая часть плаката с окончанием надписи оказалась оторвана.

— А вон там, — Орлов показал в другую сторону, на небольшой массив деревьев, темневший за площадью, — городской парк. Туда мы в увольнение ходили. Там музыка играла… Духовой оркестр, семь человек. Девушки на танцы приходили, местные. — Он вздохнул, и в этом вздохе было всё. — Я тебе рассказывал, но ты, наверное, не помнишь — познакомился с одной, Галей зовут. В библиотеке работала, в городской. Такая… худенькая, в ситцевом платье в горошек. Мы с ней два раза танцевали вальс…

Он замолчал.

Да, дружок, теперь ты не скоро увидишь свою пассию.

Мы выехали на центральную улицу. Здесь мостовая была вымощена булыжником, но сейчас на ней зияли воронки. У обочины стояла подвода, гружённая какими–то мешками и узлами. Рядом суетились женщина в тёмном платке, сбившемся на плечи, и двое мужчин в гражданском — один пожилой, седой, другой совсем молодой, почти подросток, с перевязанной головой — оба с ярко выраженной семитской внешностью. На узлах сидела девочка лет семи, весело улыбаясь — эвакуация казалась ей смешной игрой. Женщина подняла на нас темные глаза, в которых отражалась вся скорбь еврейского народа и торопливо отвернулась. Кажется, она уже поняла про эту войну всё и не ждала защиты от Красной Армии.

— А вот здесь располагался сам штаб дивизии! — тоном экскурсовода сказал Олег, когда мы выехали на небольшую площадь в центре городка.

Трехэтажное здание, сложенное из красного кирпича, выглядело так, словно подверглось массовому разграблению — несколько окон выбиты, ступеньки перед входом усыпаны какими–то бумажками. Рядом стояли две потрепанные полуторки, в кузовах которых громоздилась разнообразная мебель — стулья, столы и даже бархатное кресло. Из парадной двери два худых красноармейца вытаскивали массивный шкаф. Служба тыла подчищала свои закрома.

Я прибавил газ, и мотоцикл, рыча, покатил к выезду из городка. Орлов, явно нервничая, принялся возиться с пулемётом, проверяя легкость его хода на вертлюге.

За Малоритой дорога стала лучше. «Шоссированная» — покрытая укатанной щебёнкой. Слева простирался луг, заросший высокой, по пояс, травой с вкраплениями луговых цветов: ромашек, колокольчиков, каких–то жёлтых соцветий. Справа — какие–то колоски, а дальше, примерно в километре, темнела полоска леса. Небо над головой было ярко–голубое, с редкими белыми облаками, похожими на клочья ваты.

Я хотел было прибавить скорость, но почти сразу мы уткнулись в хвост колонны. Сотни людей шли по дороге пешком, растянувшись до самого леса.

— Беженцы, — сказал я.

— Точно, — Орлов привстал в коляске, вглядываясь. — Много их. И с детьми…

Я сбросил скорость до минимума и медленно покатил, огибая процессию по обочине. Беженцы даже не поднимали глаза. Женщины, старики, дети. Почти все пешком, в пыльной, потной одежде. Некоторые толкали перед собой тележки, гружённые скарбом. Другие несли на плечах узлы, из которых торчали края одежды, кастрюли, детские игрушки. Несколько подвод, запряжённых низкорослыми лошадёнками, были доверху завалены домашним барахлом. На одной из подвод, поверх узлов, лежала швейная машинка «Зингер» с блестящим металлическим корпусом. Рядом сидела старуха в чёрном платке и прижимала к груди икону в золочёном окладе.

Высокая худая женщина с измождённым лицом несла на руках спящую девочку лет трёх. Девочка была в грязном ситцевом платьице, одна её босая нога безжизненно болталась, и было видно, что мать едва держится на ногах от усталости. Двое мальчишек, лет семи и девяти, шли рядом, держась за её юбку. Младший хныкал, просил пить.

Дед с белой, как снег, бородой толкал перед собой тачку, на которой сидела его жена — совсем дряхлая старуха, укрытая старым ватным одеялом. Старуха смотрела прямо перед собой остановившимся взглядом, и в её глазах не было ничего — только пустота.

Молодая женщина, почти девушка, вела за руку мальчика лет пяти. У мальчика была забинтована голова, из–под бинтов проступила кровь. Он не плакал — просто шёл, спотыкаясь, и молчал.

Был слышен только топот сотен ног по щебёнке, скрип тележных колёс, редкие детские голоса. И этот молчаливый исход казался ещё более жутким, чем если бы они рыдали навзрыд.

Мы долго, почти двадцать минут, ехали вдоль этого потока. На нас почти не смотрели — люди были слишком поглощены своим горем.

Я чувствовал, как где–то внутри закипает глухая ярость. Та самая, что помогала мне в бою. Холодная, расчётливая. Я знал, что будет дальше. Я помнил, что Брест падёт через день, хотя Крепость продержится гораздо дольше. Что эти люди, идущие сейчас по дороге, не спасутся — большинство из них погибнет под бомбами, в огне пожаров, в лагерях. И я знал, что ничего не могу с этим сделать. Пока — ничего.

Через полкилометра толпа стала реже, а ещё через километр мы оставили беженцев позади. Дорога нырнула в лес, и тишина обступила нас со всех сторон. По сторонам стеной стояли краснокорые сосны. Кроны почти смыкались над головой, и от этого здесь царил зелёный полумрак. Солнечные лучи пробивались сквозь ветки косыми столбами, в которых танцевала пыль. Пахло нагретой смолой, хвоей и чем–то ещё — тонким, пряным, — диким чабрецом и сухим мхом. Лес звенел птичьими голосами: где–то в вышине пересвистывались иволги, в кустах трещали дрозды.

Здесь дорога была пустынна. Ни машин, ни подвод, ни пешеходов. Это напрягало. Я сбавил скорость и поехал медленно, внимательно вглядываясь в лес по обе стороны. Потом сдвинул кобуру с «Наганом» на живот и расстегнул клапан. Орлов, заметив мою настороженность, положил руку на приклад пулемёта.

— Думаешь, засада? — спросил он негромко.

— Не знаю, — ответил я. — Но здесь слишком тихо, и это мне не нравится.

В полной боевой готовности мы проехали километров пять. Пока впереди не показалось препятствие — что–то продолговатое лежало поперек проезжей части.

Я остановился и принялся вглядываться.

Бревно.

Здоровенное сосновое бревно перегораживало дорогу. Слева от бревна, на обочине, замерли два мотоцикла с колясками. «М–72» — такие же, как у нас. Только пулемётов на колясках не было. Рядом стояли четверо.

Все в красноармейской форме. Гимнастёрки с отложными воротниками, пилотки, сапоги. У всех — автоматы «ППД» на груди, с характерными дисковыми магазинами. Блокпост? Здесь, в лесу? Поголовно вооруженный автоматами?

— Вот мы, кажись, и приплыли, — сказал я Орлову, не оборачиваясь.