Глава 8

Шоссе тянулось на восток, практически прямое и пустынное, словно вымершее. Солнце уже опустилось к верхушкам сосен, и длинные тени легли поперёк дороги, делая её похожей на полосатую ленту. Где–то за лесом, на севере, в районе Бреста, я услышал что–то похожее на раскаты грома — там долбили десятки крупнокалиберных орудий, перемешивая с землей защитников Крепости. Но здесь, на шоссе, пока что было тихо.

Я вёл мотоцикл на скорости около сорока–пятидесяти километров в час, до рези в глазах вглядываясь вдаль, чтобы вовремя успеть заметить новую опасность и иметь возможность съехать в лес. Орлов периодически начинал клевать носом, убаюканный кажущимся спокойствием и покачиванием коляски, и мне приходилось то и дело толкать его локтем — сейчас нельзя расслабляться.

Лес по обеим сторонам дороги постепенно редел, уступая место низкорослому кустарнику и молодым берёзкам. Запахло сыростью, тиной, холодной свежестью — впереди нас ждала река Рита. Начался пологий спуск. Я выключил двигатель и покатил по инерции, на нейтралке, прислушиваясь. И за небольшим поворотом, скрытом кустами, уловил громкие голоса и позвякивание металла.

— Олег, — тихонько позвал я. — Просыпайся!

Орлов встрепенулся, и сразу положил палец на спусковой крючок «дегтяря».

— Я не спал! — сонно моргая, сказал товарищ. — Что там?

— Пока не знаю. Будь готов.

Мы выкатились из–за поворота, и я увидел мост. Он был деревянным, метров пятидесяти длиной, на массивных сваях, с тремя пролётами. Брёвна потемнели от времени, перила местами покосились, но выглядел он добротным, способным выдержать и грузовик, и танк — не те громадины из моего времени, а нынешние, весом тонн по двадцать–двадцать пять. Вода в Рите казалась серо–стальной, только на стремнине поблескивали белые барашки.

Я притормозил, пытаясь разглядеть, что происходит на противоположном берегу — там шла какая–то возня, мелькали фигуры в военной форме цвета хаки, раздавались громкие окрики и звяканье железок. Присмотревшись, я понял: идет разгрузка машин — у самого въезда на дощатый настил, стояли две полуторки, набитые каким–то добром. Возле них суетились примерно с десяток бойцов с чёрными петлицами. Они вытаскивали из кузовов большие катушки с огнепроводным шнуром, и плоские деревянные ящики с ручками, в каких обычно перевозят взрывчатку. Скорее всего, сапёры собирались минировать мост.

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине — большой вопрос: это наши или опять чужие? Логично предположить, что немцам этот мост был нужен неповрежденным. Да и выглядели красноармейцы довольно привычно — в мятых выгоревших гимнастерках, в пилотках набекрень, в ботинках с обмотками. Значит, все–таки наши.

Я уже собирался запустить двигатель, когда из придорожных кустов раздался резкий, властный окрик:

— Стоять!

Голос был молодой, уверенный. Я машинально вжал голову в плечи, инстинктивно пригибаясь, и бросил взгляд влево, откуда кричали. Сначала ничего не увидел — только густую стену папоротника, высотой почти по пояс. И рядом — кусты дикой малины. И вот как раз из них, почти у самой земли, торчал ствол пулемёта, увенчанный конусовидным пламягасителем — наш родной «ДП–27». Рядом, по обе стороны, матово блестели стволы двух винтовок «СВТ»'. Три стрелка на дистанции в десять метров — они из нас решето сделают, прежде чем я успею спрыгнуть — даже дергаться бессмысленно,

Там, в зарослях, находился замаскированный наблюдательный пост — «секрет», как это называли в уставах. Настолько грамотно оборудованный, что его было невозможно заметить с дороги, пока не подойдёшь вплотную.

Я замер, держа руки на виду. Орлов тоже застыл, его пальцы, сжимающие приклад, буквально побелели. Он явно очень хотел садануть по кустам длинной очередью, но ждал моей команды. Молодец…

— Не дёргайся, — едва слышно сказал я. — Медленно убери руки с пулемёта и положи на борт коляски.

Орлов послушался, сообразив, что сейчас любое резкое движение может быть воспринято как угроза. А мы не хотим погибнуть от своих.

Зашуршало с правой стороны. Я скосил туда глаза, не поворачивая головы. С другой стороны дороги, из примерно таких же зарослей дикой малины, почти не задевая ветки, видимо по заранее проделанному узкому проходу, выбрался человек и направился к нам неспешным, но уверенным шагом. На нём была обычная гимнастёрка защитного цвета, тёмно–синие галифе, сапоги со смятыми «гармошкой» голенищами, фуражка с зелёным верхом — пограничник. На петлицах два «кубаря» — лейтенант. Молодой парень, лет двадцати пяти. Лицо загорелое, обветренное, с ранней сеточкой морщин у глаз, курносый нос, светлые брови. Форма довольно чистая, но явно ношеная, выцветшая, на коленях галифе заметны пятна пыли.

В руках он сжимал «ППД», но, в отличие от давешних диверсантов, не постеснялся держать нас на мушке — палец на спусковом крючке, готов к мгновенному выстрелу. Однако лицо у пограничника было не злое, не хищное — просто сосредоточенное — он не хотел нас убивать, просто делал свою работу. Но был готов к любым неожиданностям.

Я выдохнул. Это свои. Точно свои.

Лейтенант подошёл на расстояние двух метров, остановился. Автомат не опустил, внимательно рассматривая нас, наше оружие и мотоцикл. Наконец, убедившись, что мы ведем себя смирно и прямо сейчас не кинемся в драку, пограничник сказал с нотками напряженности в голосе:

— Я лейтенант погранвойск Терентьев. Ваши документы!

— Я красноармеец Сошников, семьдесят пятая стрелковая. Документы в нагрудном кармане, — сказал я спокойным, ровным голосом, без тени вызова или страха.

И медленно, очень медленно, чтобы не вызвать огонь, достал из нагрудного кармана комсомольский билет. Развернул его и протянул лейтенанту. Орлов в коляске молчал, смотрел на лейтенанта круглыми глазами, и я чувствовал, как он встревожен — костяшки пальцев побелели, когда он сжимал борт коляски.

Терентьев сделал шаг вперёд, и, не опуская «ППД» (правая ладонь так и осталась на шейке приклада), левой рукой принял у меня документ, поднёс к глазам, вчитываясь в строчки. Потом поднял взгляд на моё лицо, сравнивая с фотографией.

— Куда направляетесь? — спросил он уже спокойнее, но автомат не убрал — ствол смотрел мне в грудь, палец на спуске.

— В Кобрин, — ответил я.

— С какой целью?

Он спросил это буднично, но я заметил, как его глаза сузились. Он ждал подвоха. И правильно делал.

— У меня есть командировочное предписание, — ответил я. — В планшете. Я достану?

Вопрос был вежливым — я давал понять, что не собираюсь совершать резких движений. Терентьев кивнул, чуть заметно дёрнув уголком рта. Я медленно расстегнул клапан планшета, вытащил сложенный вчетверо лист, аккуратно развернул и протянул.

Лейтенант опять взял бумагу левой рукой, и быстро пробежал глазами.

— Ого, подпись самого комдива, — произнес пограничник ровным тоном, — вроде бы всё верно — печать, подпись, исходящий номер. — И добавил с легкой ноткой иронии: — Суть особого задания — конечно же секретна?

— Да, не особо! — ответил я. — Требуется установить связь со штабом 4–й Армии, с полковником Сандаловым.

Терентьев расслабился, но совсем чуть–чуть — убрал палец со спускового крючка, но ладонь на шейке приклада оставил, и ствол по–прежнему смотрел в мою сторону.

— Что там у вас происходит? — спросил он. — Мы весь день стрельбу слышим.

— Немцы прут, — ответил я. — С утра пять атак отбили. С танками. А в промежутках между ними — артобстрелы. Это война, братишка.

Я произнёс слово «братишка» по старой привычке. Терентьев слегка поморщился от такого панибратского обращения, и строго сказал:

— О войне нам командование доведет отдельным распоряжением, в части, нас касающейся. А до тех пор — это всё военный конфликт.

Я усмехнулся про себя — народ в своей массе всё еще верил в чудеса. Что немцы вот–вот остановятся, отведут войска обратно за Буг и извинятся.

— Ну–ну, — ответил я неопределённо.

Он вернул мне комсомольский билет и предписание, потом задал новый вопрос:

— Так значит вы делегаты связи?

— Так и есть, — безмятежно ответил я.

Терентьев демонстративно осмотрел нас с головы до ног, обратив особое внимание на трофейный «ППД», задержал взгляд на дырках от пуль в коляске, потом снова поглядел в лицо.

— Что–то не похожи, — произнёс он задумчиво. И вдруг улыбнулся. — Глаза больно хитрые.

— А всех предыдущих, с умными глазами, по дороге зарезали, — я мрачно посмотрел ему в глаза, и его улыбка исчезла.

Терентьев нахмурился, не поняв.

— В смысле?

— В прямом, — ответил я. — Километрах в пяти отсюда немецкие диверсанты засаду устроили. Троих наших в ножи взяли.

У лейтенанта дёрнулась жилка на виске. Он перевёл взгляд на Орлова, потом снова на меня.

— То–то я смотрю, со стороны Малориты с самого утра никого, — тихо сказал он, и в голосе его прозвучала какая–то обреченность. — Ни пешеходов, ни машин.

— Вот–вот, — кивнул я. — Всех перехватили.

— А ты как прорвался? — спросил он, и в глазах его загорелось какое–то подозрение

Я мотнул подбородком в сторону коляски, где на вертлюге поблёскивал воронёным металлом «дегтярь».

— А я умею уговаривать, — сказал я. — У меня с собой веский аргумент.

Терентьев хмыкнул, но без насмешки — скорее одобрительно. Он наконец–то убрал руку с приклада автомата, поставил его на предохранитель и сдвинул «ППД» на бок. Теперь он выглядел расслабленным, но я знал — это впечатление обманчиво. Он по–прежнему был, как взведенная пружина.

— Ну–ка, Володя, — сказал он, называя меня по имени, которое вычитал в комсомольском билете, — давай в сторонку отойдём. Ты мне подробно расскажешь, что там произошло.

Я почувствовал раздражение — каждая минута промедления отдаляла нас от Кобрина, а ночь надвигалась быстро. Но я понимал, что Терентьев прав. Он отвечает за охрану важного объекта, и информация о появившихся поблизости диверсантах для него важнее моего задания.

— Вообще–то я спешу, — сказал я, зная, что это не сработает.

— Это не займёт много времени, — твёрдо ответил Терентьев. — Мне позарез нужно знать, что происходит в зоне моей ответственности.

Я вздохнул. Ничего не поделаешь.

— Олег, — сказал я Орлову. — Сиди в коляске, никуда не лезь.

Орлов кивнул, нахохлился, как воробей, и снова положил руку на пулемёт.

Я слез с мотоцикла и пошёл за Терентьевым в сторону от дороги, к кустам, из которых он вышел. Только отсюда, подойдя вплотную, я увидел подготовленные позиции — сразу за кустами был отрыт окопчик со стрелковыми ячейками для трех человек. Всё это умело прикрыто снятым дерном. Сейчас там укрывались два бойца в зеленых фуражках, с автоматическими винтовками Симонова в руках.

Я кивнул в их сторону.

— Ловко вы тут устроились, — сказал я. — Я даже сразу и не заметил.

Терентьев усмехнулся с гордостью.

— На то и расчёт, — ответил он. — Ну, рассказывай.

Мы остановились под старой раскидистой ивой, которая росла на самом берегу Риты. Её ветви свешивались до самой воды, и казались космами седых волос. Река едва заметно журчала, и этот звук успокаивал, создавая странный контраст с далёкой канонадой. Пахло тиной и какой–то сладковатой прелью — словно неподалеку лежала куча начавших подгнивать яблок. Я опёрся плечом о шершавый ствол и начал рассказ.

— Их было шестеро, — сказал я. — Все в нашей форме, с такими же автоматами, как у тебя, новехонькими «ППД». Перегородили дорогу бревном — свежесрубленной сосной — и убивали наших связных. Мы нашли три трупа, когда с ними разобрались. Все с ножевыми ранами.

— А как ты понял, что это немцы? — спросил он с подозрением — слишком уж невероятно звучала история, что двое красноармейцев разделались с шестью диверсантами.

— Выглядели они странно — с петлицами сапёров, но уж очень чистенькие, словно на парад собрались! — пояснил я. — Я сразу неладное заподозрил. Слишком уж аккуратная форма, свежая, необмятая, сапоги довольно новые — голенища не спущены. Слишком много командиров на лесном на посту — капитан, старший лейтенант. Не по рангу.

— Хм… А ты наблюдательный! — скупо похвалил Терентьев. — Тебя бы к нам на заставу, следопытом… И чего ты дальше делал?

— Велел напарнику стрелять из «дягтеря», если меня убивать начнут. А сам подошел к ним и начал зубы заговаривать, дурачка валять. Они по–русски ничего не понимали — стояли, как истуканы, тупо пялились. Один из них русским оказался — бывший белогвардеец. В общем, я их спровоцировал и они кинулись меня резать. Тогда их Олег и перестрелял.

Терентьев слушал молча, не перебивая. Его глаза сузились, он словно пытался представить себе эту картину.

— А не врёшь? — спросил он, когда я закончил. — Вдвоём шестерых? Это точно немцы были?

— У них грузовик был немецкий, — ответил я. — Внутри немецкая радиостанция. Ты можешь проверить, если хочешь. Место найти легко — километрах в пяти отсюда, на обочине лежит свежесрубленная сосна. Рядом мы мотоциклы в кустах спрятали. А грузовик чуть дальше, в лесу замаскировали.

Потом я рассказал ему еще о двух группах диверсантов, подробно передал численность, описание командиров, позывные.

По мере рассказа Терентьев мрачнел всё больше. Он смотрел на реку, на тёмную воду, в которой отражался багровый закат. Муха ползала по его щеке, он не смахивал — даже не шевелился. Он был умным мужиком — понимал, что это не обман — слишком много конкретных деталей. Через пару минут лейтенант перевёл взгляд на меня.

— Как–то всё это… — начал он и не закончил.

— Сказку напоминает? — закончил я за него. — Но нет. Всё так и было.

Он покачал головой, словно отгоняя сомнения, и сказал решительно:

— Я пошлю пару бойцов проверить.

— Дело твоё, — пожал я плечами. — Я могу дальше ехать? Хочу до темноты в Кобрин добраться.

Терентьев поднял глаза к небу. Солнце висело низко над горизонтом, багряная полоска на горизонте явственно напоминала, что день подходит к концу. Темнеть начнет часа через два. Лейтенант помолчал около минуты, перебирая в уме все «за» и «против», потом кивнул.

— Ладно, езжай.

Я выдохнул с облегчением и уже повернулся, чтобы идти к мотоциклу, как вдруг услышал гул. Низкий, раскатистый, он шёл откуда–то сверху. Сначала я подумал, что это опять артиллерия, но гул нарастал, становился глубже — это ревели авиационные двигатели. Много двигателей.

Я поднял голову — со стороны заката летели самолёты. Они шли, выстроившись четырьмя неровными треугольниками — двенадцать штук, целая эскадрилья. Двухмоторные, с сильно вытянутыми вперед мотогондолами и остекленными носами. На крыльях — черные кресты. Это были «Юнкерсы–88». Они шли на высоте метров восемьсот, ровным строем, курсом на восток — на Кобрин, или на Пружаны.

На дороге, у полуторок, кто–то из сапёров заорал дурным голосом:

— Воздух! Ложись!

В этом крике было столько ужаса, что я сам чуть не поддался панике. Видимо сапёр впервые в жизни увидел чужие самолёты с крестами и не знал, чего от них ждать. Бойцы попадали на землю, кто–то побежал в лес, бросив ящики со взрывчаткой. Катушка со шнуром покатилась под откос и с плеском упала в реку.

Терентьев тоже смотрел в небо, но лицо его не выражало страха — только озабоченность. Он медленно оглянулся на мост, на полуторки, на своих бойцов, которые, пригнувшись в своем окопчике, с тревогой глядели на бомбардировщики.

— Надо бы в укрытие! — сказал лейтенант, делая шаг в сторону.

Я не двинулся. Проследив за полетом самолётов, явно идущих мимо нас по своим фашистским делам, оглянулся на пограничника, и спокойно сказал:

— Не бойся, это не по нашу душу. Немцам этот мост целым нужен.

К солидному мощному гулу двигателей вдруг примешалась какая–то звонкая нотка. Я задрал голову, вглядываясь в синеву неба. И там, почти на грани видимости, километра на полтора выше бомберов, разглядел маленькие черные точки. Четыре штуки.

Истребительное прикрытие.

Они шли «ромбом», поблёскивая в лучах солнца, как крошечные искры. Но внезапно «сломали» строй — два самолета отделились от группы и пошли вниз. Не вертикально, не в пике, а плавно снижая высоту, под небольшим углом, держа курс точно на мост.

Скорость снижения была обманчивой — вроде бы вот только сейчас «точки» выросли до размеров «крестиков» — и уже через минуту два небольших самолетика пронеслись вдоль русла реки прямо над мостом, на высоте метров в тридцать. Я успел разглядеть острые носы, жёлтые капоты двигателей, огромный черный крест с белой окантовкой на узком фюзеляже, и даже тёмные силуэты пилотов в фонарях кабин. «Мессершмитты Bf–109».

Двигатели взвыли на форсаже, этот вой резанул по ушам, заставил сжаться внутренности — истребители набирали высоту, но поднявшись метров на двести, развернулись и полетели обратно. Вот теперь меня проняло по–настоящему!

— Ложись! — заорал я, хватая Терентьева за плечо и швыряя на землю.

Сам упал рядом, в папоротник, машинально прикрывая голову руками. А потом ударили пушки.

Очереди были короткими, всего по две–три секунды, но в них было столько мощи, что воздух, казалось, разорвало на куски. Трассирующие снаряды прочертили оранжевые линии — они ушли вниз, в сторону другого конца моста, туда, где стояли полуторки.

Малокалиберные снаряды пробили кузова, кабины, моторы. Кто–то из сапёров закричал — коротко, страшно, и крик сразу оборвался. Брызнули щепки от досок бортов. Одна из полуторок дёрнулась, словно живая, и осела на простреленных шинах.

А истребители пронеслись мимо — как мне с перепугу показалось — едва не касаясь фюзеляжами водной глади.

— Твою мать! — выдохнул лежавший рядом Терентьев, вжимаясь в землю.

«Мессеры» проскочили над мостом, и ушли вверх, догоняя своих «коллег».

Первая полуторка взорвалась. Детонировали ящики с толом. Взрыв был такой силы, что меня подбросило на земле, заложило уши, и на несколько секунд мир погрузился в белую вату. Над рекой встал чёрный гриб, подсвеченный оранжевыми языками. Вторая полуторка просто загорелась — но через пару секунд превратилась в огромный костёр.

Саперы, охваченные пламенем, метались по берегу. Кто–то нырнул в воду, кто–то катался по земле. В воздухе отчетливо запахло горелым мясом.

Истребители, снова построившись «ромбом», взяли курс на восток и через минуту превратились в маленькие черные точки, а потом и вовсе растаяли в светлом небе.

Я поднял голову и огляделся.

Тишина. Только треск горящих грузовиков и шипение воды — охваченные пламенем обломки падали в реку.

Терентьев поднялся первым. Он стряхнул с себя листья папоротника, посмотрел на дымящиеся остовы грузовиков, на разбросанные обломки, на разбросанных, как тряпичные куклы людей и повернулся ко мне. Его лицо было бледным, даже несмотря на загар, в глазах плескалась боль.

— Ты говорил — они не по нашу душу… — сказал он глухо, без упрёка, просто констатируя факт.

— Я ошибся, — хрипло ответил я. — Прости.

Я чувствовал горечь во рту — от пыли, от гари, от собственной самонадеянности. Война не терпит уверенных прогнозов.

Терентьев посмотрел на своих бойцов — те выбирались из окопчиков, оглядывались, переговаривались вполголоса испуганными голосами. Мост не пострадал, даже доски настила не обгорели — истребители били только по грузовикам на другом берегу.

Орлов сидел в коляске с трясущимися губами, судорожно сжимая приклад «дегтяря».

— Зачем они это сделали? — спросил он, ни к кому не обращаясь.

— Чтобы не заминировали мост, — ответил я. — А может, просто развлекались. Чувствуют себя безнаказанными.

Я помнил, что в первый год войны так называемые «благородные рыцари Люфтваффе» гонялись за каждой машиной, за каждой группкой людей, в том числе гражданских, стреляли по санитарным автомобилям, по палаткам с красными крестами.

— Ты вот что, лейтенант… — я подошел к мотоциклу и непроизвольным жестом отряхнул колени, — я всё–таки поехал. Ты тут держись, братишка. До встречи.

Терентьев только молча кивнул. И вдруг протянул ладонь. Мы обменялись крепким рукопожатием.

— Удачи тебе, боец! — напутствовал пограничник.

Я завел двигатель и осторожно вывел мотоцикл на мост. Доски едва слышно скрипели, внизу журчала вода, омывая опоры, а на берегу догорали остатки двух армейских грузовиков и лежали обгоревшие тела.

— Это была разведка боем, — сказал я Олегу, когда мы переехали реку и снова покатили по шоссе. — Они нам показали, что ошибки на войне стоят дорого. Сапёры ведь могли полуторки под деревьями поставить, метрах в сорока от моста, но им, видимо, не хотелось тяжести издалека таскать.

Орлов мрачно молчал, поглаживая приклад пулемёта. А я думал о том, что до Кобрина ещё километров тридцать, и полная неизвестность, грозящая новыми жуткими «приключениями».

Уважаемые читатели, если история вам нравится — ставьте лайки и пишите комментарии. Помогите сделать так, чтобы о нашей книге узнало как можно больше читателей! 🤝