Глава 3

Холод пробрался под гимнастёрку задолго до рассвета. Я проснулся на охапке еловых лап, которые нарубил ножом после того, как сменился с поста. Небо на востоке только начинало сереть, солнце ещё не показалось — стало быть, время — начало четвертого. Пахло сыростью и хвоей, на траве висели капли росы.

Я сел, разминая затёкшие плечи, и увидел Зимина. Сержант уже был на ногах — стоял у капота «Опеля», склонившись над картой. Его хмурое, сосредоточенное лицо, с глубокими складками у рта, в бледных утренних сумерках казалось маской.

Я поднялся, потянулся до хруста в позвоночнике и подошёл к нему.

— Ты чего, не ложился, командир?

Зимин поднял на меня красноватые от недосыпа глаза и хмыкнул:

— Да так, придавил чутка. Час, может, полтора. Хватит. Тут такое дело, Вовка. Людей надо посмотреть. Кого мы с собой тащим, кто чего стоит, на что каждый годен. А ты давай–ка тщательно перетряси кузов «Опеля». Мы же его толком и не осмотрели — не до того было, наспех всё.

Я кивнул, соглашаясь. Действительно, когда два дня назад я захватил этот грузовик у диверсантов, мне было не до дотошного обыска. Забросил в кузов трофейное оружие, трупы красноармейцев и диверсантов, успел увидеть рацию и цинки с патронами — и всё, дальше погнал. Уже потом, когда привел к машине Зимина с разведчиками, мы выгрузили тела, предали их земле, а всё остальное барахло так и лежало неразобранным.

— Панкратов вчера три ящика с консервами нашел. И наверняка там ещё что–то полезное имеется, — добавил Зимин, сворачивая карту. — У таких гадов, как этот Птицын и его шайка, всегда при себе куча снаряжения. Так что, давай, Вовка, действуй. Возьми Мишку Седых и Тараса. А я пока наших новобранцев подниму.

Он повернулся к поляне, где на еловых лапах, свернувшись калачиком или, наоборот, вытянувшись во весь рост, спали бывшие пленные. Набрал в грудь воздуха и зычным командирским голосом скомандовал:

— Подъём! Привести себя в порядок, проверить оружие! Десять минут на всё!

Поляна зашевелилась. Бойцы просыпались, разлепляя глаза, садились на своих лежанках. Слышались стоны — у кого–то затекли мышцы, у кого–то болели раны. Кто–то глухо кашлял в кулак, кто–то щёлкал затвором винтовки, проверяя оружие. Здоровяк Панкратов уже поднялся и молча, без лишних слов, помогал легкораненым встать на ноги — протягивал руку, поддерживал за плечо.

Я тем временем направился к «Опелю». Ещё на подходе в нос снова ударил до сих так и не выветрившийся мерзкий запах разложения. Хотя тела мы выгрузили и похоронили ещё вчера, вонь въелась в доски кузова, казалось, намертво.

Следом за мной подошли Михаил Седых и Тарас Косуля. Седых, потянув носом, сплюнул под ноги и ругнулся сквозь зубы. Косуля молча сдвинул пилотку на лоб, словно это могло помочь.

— Ничего, проветрится, — неуверенно сказал я, хотя понимал, что выветрится такой запах не скоро. — Лезем.

Мы втроём забрались в кузов. Тента не было, мы сняли его накануне. Утренний свет освещал груду оружия и ящиков. Вонища здесь была еще гуще, но деваться некуда.

Первыми вытащили три ящика с чёткими готическими надписями «Sprengstoff». Когда я поддел крышку ножом, Седых присвистнул.

— Ничего себе! Это что ж, взрывчатка?

— Похоже на то, — я внимательно разглядывал содержимое.

Внутри, аккуратно уложенные в деревянные соты, лежали тротиловые шашки — «Bohrpatrone 28», как значилось на упаковке. Каждая диаметром сантиметра три, длиной с ладонь, с готовым гнездом под капсюль–детонатор. В соседнем ящике, — подрывные заряды покрупнее, «Sprengkörper 28», каждый обёрнут в вощёную бумагу. Я прикинул общий вес — килограммов тридцать, не меньше.

— Отличная находка, — сказал я, скорее себе, чем остальным. — Для сапёра это целое состояние.

Седых посмотрел на ящики с некоторой опаской:

— И чего с ней делать будем? Неужели с собой повезем?

— Зимину доложу. Пусть решает. Но такое добро выбрасывать нельзя.

Следующим на свет божий мы извлекли металлический кофр — плоский, с защёлками, выкрашенный в тёмно–серый цвет. Я открыл его и на секунду задержал дыхание. Внутри, в гнёздах, обитых сукном, лежало целое богатство для подрывника: катушка тонкого медного кабеля, два десятка электровзрывателей — аккуратных, с блестящими контактами. И — самое главное — подрывная машинка «Glühzünder 37», чуть более компактнее нашей «ПМ–1». Я осторожно взял её в руки, осмотрел. Клеммы чистые, рукоятка ходит плавно, без заеданий. Рабочая. Полный комплект для того, чтобы в любой момент подорвать что угодно — от моста до железнодорожного полотна.

— Это нам очень пригодится, — сказал я, аккуратно закрывая кофр.

Косуля тем временем вытащил на свет ранцевую радиостанцию — с ребристыми корпусами аккумуляторов и складной штыревой антенной. На корпусе белела надпись: «Torn.Fu.d2».

— Глянь–ка, Володя! — Тарас повертел находку в руках. — Это ж ихняя рация?

— «Телефункен», — кивнул я. — Переносная. Тут и аккумуляторы, и запасные лампы, и телеграфный ключ Морзе, и головные телефоны — наушники.

— Умеешь с ней обращаться? — спросил Косуля.

— Кто бы меня научил! — мотнул я головой. — Придется разбираться методом тыка.

Седых, который до этого молча перебирал ящики с тушенкой у переднего борта, вдруг выпрямился и протянул мне планшетку из чёрной эрзац–кожи. Ту самую, в которую я мельком заглядывал дня назад. Но тогда мне было не до подробного изучения.

— Вот. В ней какие–то бумаги, — сказал Седых. — Ты глянь, может, важное.

Я расстегнул планшетку. Внутри лежала топографическая карта, и тонкая книжечка с колонками цифр, написанных от руки, с пометками на полях. Шифроблокнот я сразу отложил в сторонку — это был самый ценный трофей, но нам не с руки с ним возиться, надо передать кому–то более компетентному. Карту развернул тут же, на ящике — насколько я помнил, на ней были указаны места схронов — в окрестностях Малориты, Кобрина и Пинска красным карандашом поставлены шесть точек. Рядом с каждой аккуратная надпись готическим шрифтом: «Ablagepunkt» — тайник, место закладки. Немцы основательно подготовились к проведению диверсий — со слов Фогеля–Птицына схроны с оружием, боеприпасами и продовольствием — всё, что нужно для долгой автономной работы в тылу, были сделаны еще перед войной.

Я обратил внимание, что одна из красных точек находилась совсем недалеко от нашего маршрута на Пинск, чуть севернее проселка, по которому мы собирались ехать. Запомнив примерное место, я сложил карту и спрятал в планшетку.

Дальше пошли находки помельче, но тоже полезные. Упаковка сухого спирта — два десятка таблеток в жестяной коробке. Несколько плиток «Шока–колы» — немецкого шоколада в характерной коричневой упаковке. Ящик с перевязочными пакетами в обёрточной бумаге — штук сорок, не меньше, настоящее богатство для нашего отряда.

Затем я добрался до мешка с пистолетами, которые снял с трупов диверсантов и просто свалил в одну кучу, не разбирая. Их было четыре штуки: «Вальтер ППК», «Вальтер П–38», «Браунинг 1903» и «Маузер М1910». Все в рабочем состоянии, с запасными магазинами. Я взял один из «Вальтеров ППК» — такой же, что я потерял в бою накануне, и сунул в карман штанов.

Отыскав Зимина, наблюдающего за подготовкой бойцов, я перечислил всё, что мы нашли. Когда упомянул карту с многочисленными красными точками, сержант заметно помрачнел.

— Значит, у них тут уже перед войной паутина сплетена была, — медленно произнёс он. — Не один Птицын по нашим тылам шастал.

— Он мне ещё о двух группах рассказал, — добавил я. — Перед тем, как я его кончил. Одна должна была действовать в районе Кобрина, другая — где–то здесь, южнее. И вряд ли они последние — наверняка Птицын не о всех группах знал.

— Ладно, с этим позже разберемся! — решил Зимин. — Взрывчатку и детонаторы — на особый контроль. Отвечать за них будешь ты! А сейчас начнем знакомство.

Он повернулся к поляне, где собрались и разведчики, и бывшие пленные. Круглова не было — он остался на посту, у выезда на проселок. Красноармейцы сгрудились в небольшую толпу, переминаясь с ноги на ногу, поёживаясь от утреннего холодка. Рядом стояли разведчики — Седых, Косуля, Добрынин, — для них знакомство с новичками было важным. Им с этими людьми в бой идти.

— Становись! — скомандовал Зимин.

Двенадцать человек начали выстраиваться в шеренгу. Первоначально строй получился неровный, не по росту, с разрывами. Но через полминуты, после нескольких замечаний от Панкратова, шеренга выровнялась. Бойцы стояли в гимнастёрках, опоясанных трофейными ремнями, с немецкими карабинами у ноги.

— Равняйсь! — рявкнул Зимин. — Смирно!

Сержант неторопливо прошелся вдоль вытянувшихся красноармейцев, внимательно рассматривая каждого, словно взвешивая на невидимых весах. Солнце уже окрасило горизонт в оранжево–красный цвет и его лучи, пробившись сквозь кроны сосен, ложились косыми полосами на поляну, и в этом свете лица бойцов казались особенно рельефными — была видна каждая складка, каждая морщинка, а также синяки и ссадины.

— Я — сержант Зимин, — негромко сказал наш командир, и в утренней тишине его слова разносились отчётливо. — С этого момента вы — бойцы третьего взвода пятьдесят четвёртой отдельной разведывательной роты семьдесят пятой стрелковой дивизии. Командую здесь я. Плена стыдиться не надо. Искупите в бою. А теперь — шаг вперёд по одному. Называете фамилию, имя, возраст, подразделение, военно–учётную специальность.

Первым вперёд шагнул Панкратов. Он возвышался над строем на полголовы — квадратная челюсть, бычья шея, огромные руки, которые он держал по швам с какой–то особой, спокойной силой. Даже сейчас, после плена, после всего пережитого, он выглядел так, будто только что вернулся с учебного полигона. Единственное, что выдавало недавние события, — грязная, задубевшая от пота гимнастёрка и бурое пятно на груди, оставшееся после вчерашней казни немецкого офицера.

— Ефрейтор Панкратов Матвей Степанович. Двадцать два года. Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый отдельный мотоциклетный полк. Военно–учётная специальность — пулемётчик.

Зимин выслушал его и кивнул:

— Панкратов, будешь командиром отделения.

— Есть, — коротко ответил Панкратов и встал обратно в строй.

Ни тени удивления, ни тени гордости — просто принял приказ как данность.

Следующим из строя вышел коренастый парень с натруженными руками и спокойным взглядом. Лицо простое, с крупными чертами, на скуле — сине–багровый синячище.

— Красноармеец Завьялов Илья Петрович. Двадцать лет. Четырнадцатый мехкорпус, тридцатая танковая дивизия. Механик–водитель танка «Т–26». На гражданке был механиком МТС. Хорошо разбираюсь в двигателях.

Зимин оживился:

— В двигателях, говоришь, разбираешься? Отлично! Ты, Завьялов, сядешь за руль «Опеля». Он у нас теперь главная боевая колесница. И чтобы был на ходу в любую минуту. Понял?

— Да, товарищ сержант, — ответил Завьялов и вернулся в строй.

Третьим шагнул вперёд худой парень с длинными пальцами музыканта. Глаза умные, цепкие.

— Красноармеец Кулешов Николай Фёдорович. Девятнадцать лет. Двести пятая моторизованная дивизия. Радиотелеграфист. До войны был радиолюбителем–коротковолновиком. Когда немцы ворвались в расположение штаба полка, я свою рацию сломал, чтобы им не досталась.

Он говорил быстро, чуть заикаясь от волнения, но последние слова произнёс с какой–то особой твёрдостью. Зимин это заметил.

— Сломал, значит? Правильно сделал. А теперь принимай новую. В кузове трофейный «Телефункен» лежит — ранцевая рация, немецкая. Разберись с ней. Сможешь?

Глаза Кулешова загорелись:

— Смогу, товарищ сержант! Это ведь тоже коротковолновик, только в армейском исполнении. Разберусь.

— Вот и займись, — кивнул Зимин. — Следующий!

Четвёртым вышел круглолицый, розовощёкий парень. Движения мягкие, а на лице какая–то виноватая улыбка. Он шагнул вперёд, и я заметил, что из–за голенища его сапога торчит половник — видимо, единственное имущество, которое он сумел сохранить при пленении.

— Красноармеец Ступин Иван Григорьевич. Двадцать один год. Двести пятая моторизованная дивизия. Повар полевой кухни.

По строю пробежал лёгкий смешок. Зимин чуть приподнял бровь, но тут же осёк строй взглядом, и смех стих.

— Повар — это хорошо, — сказал он. — Горячее пища бойцам нужна не меньше, чем патроны. Ступин, будешь у нас старшим по кухне. Проверь запасы продуктов в грузовике, составь список.

— Есть, товарищ сержант! — Ступин вытянулся, и его виноватая улыбка сменилась уверенной.

Пятым вперёд шагнул невысокий, но очень широкий в плечах парень. Шеи у него почти не было — плечи начинались прямо от ушей. Кисти рук большие, пальцы короткие, как болты. Он смотрел прямо, не прятал глаз, а когда заговорил, в голосе прозвучала отчетливая нотка гордости.

— Красноармеец Бойко Ефим Трофимович. Двадцать лет. Тридцатая танковая дивизия. Наводчик танкового орудия. В плен не сдавался! В бою наш танк получил снаряд в корму и загорелся. Я выскочил, но тут меня контузило близким разрывом.

Зимин окинул его оценивающим взглядом — задержался на плечах, на руках.

— В плен не сдавался, но в плену оказался, — скаламбурил сержант, чтобы немного сбить с Бойко непонятную спесь. — Герой!

— Скажите тоже, — смутился Бойко.

— С каким орудием работал? — уточнил сержант.

— Двадцать Ка, сорок пять миллиметров, — ответил Бойко.

— Пойдёшь вторым номером к Панкратову, ленты к «MГ–34» таскать. Справишься?

— Справлюсь, — коротко ответил Бойко и шагнул обратно в строй.

Шестым вышел жилистый парень с заметными залысинами на лбу, из–за которых он выглядел старше своих лет. Лицо вытянутое, нос с горбинкой, взгляд цепкий, исподлобья — такой бывает у людей, которые привыкли всё замечать и не спешить с выводами.

— Красноармеец Гаврилюк Григорий Саввич. Двадцать один год. Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый отдельный мотоциклетный полк. Водитель мотоцикла. На гражданке работал в колхозе на Кубани.

Он говорил с лёгким южнорусским акцентом, и этот мягкий говор странно контрастировал с его жёстким, цепким взглядом.

— Водитель мотоцикла — это то, что надо, — сказал Зимин. — У нас как раз Круглов на «одиночке» без напарника. Будешь подменять, когда он устанет.

— Понял, товарищ сержант, — кивнул Гаврилюк.

Седьмым из строя шагнул парень с перевязанной головой. Очень бледный, к тому же белобрысый — волосы светлые, ресницы белёсые, глаза красноватые, как у кролика — вид, как у восставшего из гроба вампира. Видно было, что ему больно, но он старается не показывать виду.

— Красноармеец Нефёдов Виктор Андреевич. Двадцать лет. Двести пятая моторизованная дивизия. Стрелок.

Зимин бросил взгляд на его повязку — сквозь ткань проступало бурое пятно.

— Что с головой?

— Работает, — тихо, но твёрдо ответил Нефёдов. — Небольшая царапина. До свадьбы заживёт.

— Вот и хорошо. Помогай Ступину с продовольствием. В бою — по обстановке.

Восьмым вышел высокий, жилистый парень с длинными руками. Он прихрамывал на правую ногу, но старался ступать твёрдо.

— Красноармеец Сомов Михаил Данилович. Двадцать один год. Двести пятая моторизованная дивизия. Стрелок.

— Нога как? — спросил Зимин.

— До свадьбы заживет, — усмехнулся Сомов. — Как у Нефёдова.

— Тогда пойдёшь помощником к Завьялову. Из кабины без нужды не вылезай, а то разбередишь рану.

— Понял, товарищ сержант.

Девятым вперёд вышел настоящий здоровяк. По комплекции он был похож на Панкратова — такие же мощные плечи, такие же крупные предплечья. Но лицо у него было другое — с мелкими тонкими чертами, с высокими скулами. Голос — настоящий звонкий баритон, как у оперного певца.

— Красноармеец Климчук Пётр Емельянович. Двадцать два года. Двести пятая моторизованная дивизия. Сапёр. До армии работал шахтёром в городе Сталино.

Я вздрогнул при слове «Сталино». Через двадцать лет этот город переименуют в Донецк. Для меня это название прозвучало как нежданный привет из прошлой жизни. Я мотнул головой, отгоняя ненужные сейчас мысли, и сосредоточился на бойце.

— Сапёр — это отлично, — сказал Зимин. — У нас тут как раз три ящика тротила и полный набор детонаторов. После построения подойдёшь к Сошникову, он тебе отдельное задание даст.

Климчук кивнул — спокойно, без лишних слов, и встал обратно в строй.

Десятым вышел невысокий, худощавый парень с вздёрнутым носом и веснушками по всему лицу.

— Красноармеец Седых Андрей Иванович. Девятнадцать лет. Тридцатая танковая дивизия. Пулемётчик.

Зимин усмехнулся в усы.

— Седых? У нас тут один Седых уже есть — вон, стоит, — он кивнул в сторону разведчика. — Михаилом кличут. Интересно, вы не родственники?

— Я из Читы, — сказал Андрей. — Это такой город в Сибири.

— О, так я тоже из Забайкалья! — оживился Михаил. — Поселок Атамановка.

— Так это же рядом с Читой! — обрадовался Андрей. — А твоего отца, случайно, не Алексеем звали?

— Точно, Алексеем! А твоего, значит, Иваном! Так это же брат моего батьки! Выходит, что мы…

— Хорош, Седых! — рявкнул Зимин, — Обоих касается! Степень родства потом установите! Мишка, бери этого мелкого под свое крыло. Раз он пулеметчик, выдай ему «дегтярь» из запасов. У нас их два.

Оба Седых перемигнулись и младший вернулся в строй.

— Следующий! — махнул рукой Зимин.

Одиннадцатым из строя вышел совсем молодой парнишка на вид, словно школьник — стрижка ёжиком, на шее свежий красный шрам, словно от удушения верёвкой или проволокой. Глаза у него были большие, встревоженные, но держался он прямо.

— Красноармеец Коваль Олег Викторович. Девятнадцать лет. Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый отдельный мотоциклетный полк. Стрелок.

Зимин посмотрел на него, на шрам, на то, как он старается не дёргаться, и сказал ровным тоном:

— Понял. Вставай в строй. Держись своих.

Коваль выдохнул и вернулся на место.

Последним, двенадцатым, из строя шагнул парень со спортивной фигурой и широко развёрнутыми плечами. Его пилотка сидела набекрень, как в моей юности щеголяли дембеля. Левая рука парнишки висела на перевязи, но он не прятал ранение, даже чуть выставлял его напоказ — не из бравады, а из какого–то внутреннего достоинства. Голос у него оказался звонкий, почти мальчишеский.

— Красноармеец Кузьмин Сергей Алексеевич. Двадцать лет. Двести пятая моторизованная дивизия. Стрелок. До армии был физруком в школе. Родом из Москвы.

Зимин окинул его оценивающим взглядом — задержался на перевязи, на развёрнутых плечах.

— Москвич, значит. Как ты с такой рукой стрелять будешь?

— Кость целая, товарищ сержант, — бодро ответил Кузьмин. — Пуля навылет прошла. Через неделю буду как новенький. На мне с детства всё как на собаке заживает, любая ссадина, любая царапина. А стрелять… так правая есть! Может… пистолет дадите?

— Ага, и личного помощника, чтобы перезаряжал, — усмехнулся сержант. — Пойдешь носильщиком к Косуле. Ленты таскать будешь. Раз физруком был — тебе не привыкать тяжести тягать.

Кузьмин как–то сразу скукожился, но послушно кивнул и вернулся в строй.

Зимин обвёл взглядом шеренгу. Медленно, не торопясь, вглядываясь в каждое лицо. В лесу стояла тишина — только где–то далеко–далеко, едва слышно, погромыхивала артиллерия. Но здесь, на поляне, каждый звук — скрип сапога, позвякивание оружия, дыхание — слышался предельно отчётливо.

— Вот что, товарищи, — заговорил Зимин, и голос его теперь звучал иначе — не по–уставному, а как–то просто, по–человечески. — Мы все теперь здесь одна команда. Не важно, кто в какой дивизии служил до этого. Теперь мы — третий взвод пятьдесят четвёртой разведроты. Завтра или, может, уже сегодня кому–то из вас придётся прикрывать своего соседа по строю. И лучше, если вы будете знать, как его зовут и на что он способен. Хорошенько запомните друг друга. Запомните имена. Всё. Разойтись!

Строй рассыпался. Бойцы задвигались, заговорили — теперь уже не шёпотом, а в полный голос. Кто–то пошёл к «Опелю», кто–то к новому напарнику, Седых — за новым оружием.

Климчук подошёл ко мне.

— Товарищ Сошников, сержант сказал к вам подойти. По взрывчатке.

— Можешь обращаться ко мне по имени — Володя. Пойдём, покажу, — я кивнул в сторону «Опеля». — Там три ящика тротила и кофр с детонаторами. Правда, всё немецкое.

— А немецкое или наше — какая разница? — спокойно ответил Климчук. — Взрывчатка везде одинаковая. Главное — с детонаторами не ошибиться.

— Серьезный настрой! — похвалил я.

Показал ему всё имущество, рассказал, что к чему. Климчук всё осмотрел, всё перещупал и озвучил итог:

— Ничего сложного, Володь, справлюсь.

— Вот и зашибись! — вырвалось у меня. — В смысле — хорошо, что справишься. Бери всё это добро, и уложи в кузове так, чтобы не трясло. И так, чтобы первой шальной пулей не задело. Если всё это рванёт — мы только на небесах и увидимся в следующий раз.

— Бога нет! — очень серьезно ответил Климчук и полез в кузов. Оттуда всё еще воняло, но он даже не поморщился.

— Тогда как ты объяснишь своё освобождение? — совсем тихо проговорил я.

Тем временем на поляне кипела работа. Завьялов и Сомов колдовали над мотором «Опеля» — Завьялов что–то подкручивал, а Сомов держал инструменты.

Ступин пересчитывал банки с консервами, пачки галет. Нефёдов, морщась от боли, помогал ему — составлял список на клочке бумаги. Гаврилюк и Круглов, только что сменившийся с поста, осматривали мотоцикл–«одиночку». А два Седых, Андрей и Михаил, стоя в сторонке, обменивались особенностями своих генеалогических деревьев, жестикулируя при этом, словно показывая размер выловленной рыбы.

Солнце полностью поднялось над верхушками сосен, и поляна сразу преобразилась. Яркий оранжевый свет залил траву, кусты, борта грузовика — всё заиграло, засверкало каплями росы. Утренний туман начал рассеиваться, открывая далёкие просветы в лесной чаще.

— Солнце встало — пора выезжать! — громко сказал Зимин. — По машинам!

Через пять минут мы выехали из леса на шоссе и выстроились в походный порядок: впереди — мотоцикл «М–72» с коляской. За рулём — Зимин, в коляске — я, с «МР–40» на коленях. В трёхстах метрах позади — «Опель» с Завьяловым за рулём. Замыкающим шёл Круглов на «одиночке», с Гаврилюком на заднем сиденье.

Поворот на нужную проселочную дорогу нашли не сразу. Его разглядел за деревьями лишь глазастый Косуля с высоты кузова «Опеля» — он стоял за кабиной с пулеметом наизготовку.

Лес тянулся стеной по обе стороны дороги — густой, мрачноватый, с зарослями ольхи и ивняка в низинах. Кое–где меж стволов блестела вода — болотца, затянутые ряской. Просёлок петлял, обходя самые топкие места, и временами становился почти непроезжим — раскатанные колеи были залиты жидкой грязью, хотя сухая погода стояла уже почти месяц.

Мы двигались со скоростью не больше двадцати километров в час. За всё утро нам не встретилось ни одной живой души. Только один раз в кустах мелькнул перевёрнутая телега без колёс.

Часа через три мы подъехали к брошенному хутору. Три добротных бревенчатых дома, несколько сараев, хлев, колодец с высоким журавлём. И ни души вокруг. Даже собаки не было — только колодезный журавль поскрипывал на ветру, и этот звук, одинокий и тоскливый, разносился по всей округе.

Зимин поднял руку, останавливая колонну.

— Привал на десять минут! Набрать воды. Осторожно осмотреться.

Бойцы посыпались из кузова. Кто–то сразу побежал к колодцу, кто–то направился к домам. Гаврилюк, как бывший колхозник, первым делом заглянул в хлев.

— Пусто! — крикнул он оттуда. — Ни коров, ни свиней. Даже кур нет.

Бойцы тем временем, набрав воды из колодца, начали умываться. Многие из них были перепачканы больше суток — те, кто не нырял в реку, спасаясь на мосту от обстрела. Грязь, пот, копоть, чужая кровь — всё это засохло на лицах коркой. Они плескали воду горстями, фыркали, растирали щёки ладонями. Кто–то уже начал стягивать гимнастёрку, чтобы обмыться по пояс.

Зимин, наблюдавший эту картину, нахмурился.

— Не время, бойцы! — его голос прозвучал резко, как щелчок кнута. — Не на отдыхе! Панкратов, верни бойцов в грузовик!

Панкратов, не говоря ни слова, двинулся к колодцу. Он не кричал, не угрожал — просто положил руку на плечо ближайшему бойцу, потом другому, и этого оказалось достаточно. Красноармейцы, наскоро вытерев лица рукавами, потянулись обратно к «Опелю».

Через пять минут мы снова тронулись в путь.

Дорога пошла на подъём. Лес начал редеть — сосняк сменился мелким кустарником, потом и кустарник сошёл на нет, уступив место открытому склону холма. Впереди, в сотне метров, виднелся гребень, поросший редкими, корявыми соснами — теми, что выживают на песчаных холмах, искривлённые ветрами, с низко посаженными кронами.

Зимин сбавил ход. Мотоцикл, утробно рыча на пониженной передаче, медленно пополз в горку. Я сидел в коляске, держа «МР–40» на коленях, и всматривался вперёд. Что–то меня тревожило — то ли интуиция, то ли просто привычка не расслабляться на открытой местности. Гребень холма был слишком удобным местом для засады. Тот, кто стоит за ним, видит всё, что на склоне, а ты его — нет.

Мотоцикл выполз на вершину.

И Зимин резко, инстинктивно, нажал на тормоза. Мотоцикл дёрнулся, и замер, чуть накренившись набок.

Впереди, метрах в ста, поперёк дороги, перекрывая проезд, стояли люди. Человек десять. В гимнастёрках, пилотках, с винтовками в руках. Обычные красноармейцы. Они стояли молча — не двигаясь, не переговариваясь, — и смотрели прямо на нас.