Глава 18

осень 2001- лето 2002 года

Ларка болеет третий день, я сижу один. Первый урок, физика, а я опять не спал полночи: слушал музыку и мучил свои невеселые думки. Хочется положить башку на парту и придавить на каждый глаз минуток по двести.

- Морозов, о чем задумался? – цепляется физичка, она же наша классуха Нина Гавриловна. – По подружке тоскуешь?

Меня она невзлюбила с первого взгляда, как пришла к нам в прошлом году, и постоянно ищет повод, чтобы поддеть.

Пока народ дружно хихикает, кто-то скребется в дверь. Ольга из канцелярии впихивает в класс незнакомую девчонку.

- Одиннадцатый-б? Новенькая к вам.

- Проходи, - кивает Гавриловна. – Как тебя зовут?

- Тина, - отвечает девчонка. – Валентина.

- Садись вон туда, за вторую парту, с Морозовым. А то он заскучал один.

Пока она идет, рассматриваю ее. Высокая, тонкая-звонкая, но с внушительными буферами, распирающими белую блузку. Грива жгуче-черных волос стянута в хвост. Густые брови, тонкий нос, пухлые губы и неожиданно светлые глаза. Явно южных кровей барышня. Еврейка, армянка, грузинка?

- Привет, - говорит она мне, усаживаясь рядом.

За весь день мы не перекинулись и десятком слов, но когда выхожу из школы, Тина догоняет меня и спрашивает:

- Тебе в какую сторону?

Нам по пути, идем, болтаем. Выясняется, что она наполовину грузинка, родилась в Тбилиси, после развала страны жила с родителями в Краснодаре.

- Папа звал меня Тинатин. Луч солнца.

- Красиво. А почему звал?

- Он умер. Мы с мамой приехали сюда к бабушке. Странно, - Тина пожимает плечами. – У нас новеньких всегда расспрашивали, кто они, откуда. А здесь я как будто невидимка. Никто даже не подошел. Извини, что я к тебе так пристала, просто неуютно одной.

- Да ничего, - я тоже пожимаю плечами, словно копируя ее. – Ты красивая. Для девчонок это как красная тряпка для быка. А парни присматриваются. Да и вообще класс у нас не слишком дружный. Все больше парочками-троечками.

На перекрестке мы прощаемся, и я иду к Ларке. Света сегодня у них, открывает мне дверь. Ларка лежит на небрежно заправленной постели в спортивном костюме, красноносая и красноглазая. Вываливаю ей домашнее задание, рассказываю новости, и про новенькую тоже.

- Симпатичная хоть? – Ларка кашляет и сморкается.

- Да ничего такая.

- С тобой посадили? Ну так не тушуйся. Сколько можно по Юле своей страдать? Не захотел ее искать, так и успокойся уже.

Я иду домой и думаю над Ларкиными словами. Наверно, она права. Если б я действительно хотел найти Юлю, разве тянул бы так, откладывая под всякими надуманными предлогами?

Через пару дней у меня нет тренировки, и я приглашаю Тину в кино. Она охотно соглашается. После сеанса заходим в кафе, потом гуляем по парку. Я провожаю ее до дома, и мы долго целуемся в парадной. И… это совсем не так, как было с Юлей. Лучше? Хуже? Нет. Просто по-другому.

Ларка болеет еще неделю, а когда приходит в школу только ленивый не сообщает ей с ехидной ухмылкой: «твой Морозов закрутил с новенькой». Но та только смеется: да ради бога. И спрашивает меня, все ли нормально.

- С твоей подачи, Лар, - отвешиваю поклон. – Зело благодарен.

- Совет да любовь, - она целует меня в щеку, и тут я ловлю краем глаза взгляд Тины, похожий на опасную бритву.

Угар продолжается месяца два. С Тиной мы вместе в школе и встречаемся по вечерам, если у меня нет тренировок. Иногда она встречает у спортзала, и мы идем куда-нибудь, а потом долго стоим в парадной, целуемся и лапаем друг друга по-всякому. Я бы хотел и большего, нашел бы, куда ее привести. Но Тина просит не торопить ее, и я жду.

Ларка деликатно отходит в сторону. Мы теперь видимся только в школе, да и то лишь здороваемся. Время от времени перезваниваемся, но кратко: «Как дела?» - «Норм. А у тебя?» - «И у меня». Она сидит с Пашкой Быковым, одним из тех, кому я навалял за разговоры «ябейвдул», но на его подкаты никак не реагирует. Да и вообще как-то погасла. Всегда была в центре внимания – яркая, бойкая, резкая на язык, а тут вдруг стала молчаливой, задумчивой. Но если я спрашиваю, отвечает, что все в порядке.

Тинка конкретно заморочила мне голову, но все же… иногда я думаю о Юле. Это светло и грустно. Понимаю, что у меня был шанс на что-то серьезное, но я его упустил. Может быть, и к лучшему? Как знать, сложилось бы у нас, а так осталось воспоминание… волшебное. Как будто мимо прошла фея. Фея сирени…

Где-то к началу декабря морок начинает рассеиваться. Взамен очарованию приходит раздражение. Тинке почему-то кажется, что она в нашей паре главная и может решать не только за нас обоих, но и за меня. Вплоть до того, как мне одеваться.

- А может, ты мне и трусы будешь выбирать? – спрашиваю в ответ на замечание, что ей не нравится моя рубашка.

Обижается, разворачивается, уходит. Потом нудные выяснения, кто прав, кто виноват, она, разумеется, ждет извинений, а я не считаю нужным, поскольку не чувствую за собой вины. Потом все-таки миримся, но промежутки между ссорами становятся все короче.

Хуже всего то, что Тина дико ревнивая и начинает закипать, стоит мне посмотреть на какую-то девчонку дольше одной секунды. А больше всего она ревнует к Ларке. Напрасно я пытаюсь объяснить, что мы дружим с детства и между нами ничего другого не было, нет и не будет.

Три дня до конца четверти. Физика. Гавриловна бубнит у доски какую-то нудятину, мы с Тинкой тихо шепчемся, наклонившись друг к другу.

- Морозов, Чехвадзе, рты закрыли! – Гавриловна лупит указкой по столу. – Обнаглели совсем. Лучше бы я тебя, Морозов, с Пылаевой оставила. С ней вы хотя бы на уроках не лизались.

Смех обрывается, когда Ларка, покраснев в цвет борща, встает и идет к двери.

- Ты куда? – вопит физичка.

- Мне надо, - дверь хлопает так, что со стены срывается таблица с формулами.

Я поднимаюсь. Тинка хватает меня за рукав, но я вырываю руку.

- Морозов!

- Мне надо, Нина Гавриловна, - она пытается встать у меня на пути, но я ее отодвигаю. – В туалет. Не могу терпеть. Мочевой пузырь слабый. Вы же не хотите, чтобы случилось страшное?

Ларка стоит в коридоре у окна. Подхожу, кладу руку на плечо.

- Все нормально, Дим.

Она пытается улыбнуться, но губы дрожат, а глаза наливаются слезами.

Десять минут до конца урока я просто стою рядом с ней. Как раньше, когда нам не нужны были слова. Звенит звонок, из кабинета вываливаются одноклассники.

- Морозов, завтра чтобы без родителей не появлялся, - вопит Гавриловна.

Тинка бросает мне под ноги мою сумку, а на следующем уроке демонстративно садится за последнюю парту.

После школы я еду на тренировку, а вечером говорю родителям, что их вызывает классная. К моему удивлению, утром со мной идет отец. По дороге излагаю ему свою версию событий, хотя и не сомневаюсь, что Гавриловна вывалит на него какие-нибудь гадости. И еще больше удивляюсь, когда отец, выйдя из кабинета, молча хлопает меня по плечу и уходит.

Следующий день последний, а вечером – новогодняя дискотека. Настроение в труху, но все-таки собираюсь и иду, хотя ничего хорошего от этого ждать не приходится.

Прихожу не к началу, а когда веселье в разгаре. Похоже, некоторые уже втихаря догнались по углам. Я иногда могу дернуть пива, если есть кому купить, но крепкое не люблю, а сейчас и вовсе настроение не то. Кому-то бухло его поднимает, а со мной – четко наоборот.

Танцевать не хочется. Вообще ничего не хочется. И зачем, спрашивается, приперся? Побуду полчасика и уйду.

Тинка, вся в чем-то сверкающем, как новогодняя елка, старательно пытается попасться мне на глаза. Решила все-таки помириться? Прислушиваюсь к себе, заглядываю внутрь, а там ничего. Только скука и раздражение. А ведь еще недавно лапал ее с таким пожаром в штанах, что едва молния не разъезжалась.

Ловлю себя на том, что ищу взглядом Ларку, но ее нет. Ну и ладно. Всех с наступающим!

Иду к выходу – и в дверях сталкиваюсь с ней. Выглядит она не лучшим образом. Простое бледно-голубое платье, ни украшений, ни косметики, волосы, которые всегда так тщательно завивает, едва расчесаны.

- Привет, - Ларка словно спотыкается. – Ты уходишь?

- Да.

Выхожу в фойе, стою там пару минут – и возвращаюсь. Останавливаюсь в углу.

В окне зимы костер так светел,

Что сквозь него мерцают сны.

А снег всего лишь белый пепел,

Не долетевший до весны…*

От этой песни меня каждый раз раздирает в клочья. И сразу, без перерыва, другая, такая же – «Freelove».* Иду туда, где сгрудились в кучку наши девчонки. Тина делает шаг вперед, но я обхожу ее, протягиваю руку Ларке.

If you’ve suffered enough,

I can understand what you’re thinking of,

I can see the pain that you’re frightened of…*

Прижимаю ее к себе, она дрожит.

- Замерзла?

Молча качает головой, и как только стихают последние аккорды, уходит быстро, почти бегом. Хочу пойти за ней, но останавливает Быков, о чем-то спрашивает. Машинально отвечаю, подходит кто-то еще. Потом подскакивает Геннаша.

- Мороз, там твои бабы махач устроили.

Вылетаю из зала, ссыпаюсь по лестнице. Внизу сцепились, как две кошки, Тина и Ларка. С трудом растаскиваю их. У Тины порвано платье, ухо в крови, на щеке две длинные царапины. У Ларки на скуле под красным пятном проступает синева.

- С-сука! – сплевывает Тина, и… становится окончательно ясно: это точка. Большая жирная точка.

Молча беру Ларку за руку, веду в гардероб. Помогаю надеть пальто, жду, пока натянет сапоги. Выходим, и за оградой моргает дальним черная бэха. Ну разумеется, Витюша. Подхожу, наклоняюсь к окну:

- Мы пешком.

Милостивый кивок: валяйте.

Молча идем по улице. Тихо падает снег – мягкий, пушистый. Надо бы что-то сказать, но… мы смотрим друг на друга и начинаем смеяться. И тут я понимаю, как мне ее не хватало. Наших разговоров, прогулок, подколов и пикировок. Так уж сложилось, что приятелей у меня было достаточно, но именно Ларка всегда была моим единственным близким другом. Несмотря ни на что. Вопреки всему. Ей одной я доверял как самому себе – а может, даже и больше.

- Боже! – она останавливается и упирается лбом мне в плечо. – На Новый год будет фингал на полморды. Вот ведь гадина. И что я теперь дома скажу?

- Ну… скажи, что захотела с горки скатиться и упала. А помнишь, как мы на стекловате?

Тут мы снова начинаем хохотать, вспомнив давнишнюю историю.

Нам было лет по пять, рядом с детской площадкой свалили пластины зеленой стекловаты. Мы украли по одной и катались на них с горки, пока Света не заметила, на чем мы рассекаем. Попало от нее, потом от родителей, а что было с нашими руками и задницами… Чертова стекловата пробилась даже сквозь толстые рейтузы и колготки.

- Смотри, и правда горка, - мы как раз идем двором через детскую площадку. – Ну чтобы не совсем врать.

Она забирается наверх и съезжает на ногах, пытаясь удержать равновесие. Мне удается поймать ее и даже не свалиться с ней вместе. И в тот момент, когда я обнимаю ее, - наверно, дольше, чем нужно, - что-то происходит.

Я никогда не смотрел на Ларку как на девушку, хотя и признавал, что она красива. Подруга, почти сестра… Тогда почему сейчас мне не хочется ее отпускать?

- Пойдем, Дим, - тихо говорит она, и мы идем дальше… держась за руки. И когда у своей парадной она - так привычно - целует меня в щеку, по спине пробегают мурашки.

Стояк – на Ларку?!

Такого не было, даже когда я летом мазал ей спину кремом для загара.

И почему-то мне ни капельки не стыдно.

На каникулы она едет с родителями в Швейцарию, где у ее отца дом. Зовут и нас, но из-за бабушкиной болезни мы остаемся в Питере, Новый год отмечаем на даче. С Ларкой каждый день переписываемся и перезваниваемся, а потом я уезжаю в Москву на соревнования. На этот раз занимаем второе место, и я получаю наконец КМС – как говорит тренер, становлюсь подмастерьем.

Серебро отмечаем бурно, с девчонками из женской команды. Но когда все начинают разбиваться по парочкам, я отползаю в сторону.

- Че ты как целка? – хлопает по спине Юрик. – Или еще не распечатал? Так самый подходящий момент, вон та рыжая на тебя определенно течет.

- У меня девушка есть, - говорю и понимаю, что это правда. Что Ларка теперь мне не просто подруга, но и реально моя девушка. Даже если между нами ничего и нет… пока.

В эту ночь я последний раз думаю о Юле. Не просто вспоминаю, а именно думаю – как у нас могло бы все сложиться, если бы встретились снова. Если бы я получил от нее письмо… если бы нашел ее в сентябре… И, наверно, прощаюсь с этими мыслями. Пусть моя фея сирени останется светлой, ничем не омраченной мечтой.

Теперь мы с Ларкой снова попугайчики-неразлучники. Снова сидим вместе, ходим везде вдвоем, встречаемся после школы. И да, теперь уже все не так. Мы словно подбираемся друг к другу, осторожно, неторопливо, по маленькому шажку. Ближе, еще ближе, и от этого захватывает дух.

Восьмое марта отмечаем в клубе, и там я первый раз целую ее – по-настоящему. И это тоже – совсем по-другому.

Теперь, через два месяца, я понимаю, что с Тиной не было ничего, кроме желания вставить ей. И трудно сказать, сколько бы еще терпел это ее «я не готова». С Юлей было больше такого… романтического. И хотя летом мелькали в голове всякие… веселые картинки, но… грубо говоря, за дрочкой я ее не представлял. Не представлялось.

С Ларкой соединилось и то и другое. Дружба никуда не делась, только к теплым чувствам, которые у меня были к ней всегда, добавилось желание. Хочу я ее точно не меньше, чем Тинку. Но не тороплюсь. Почему? Наверно, жду момента, когда не останется ни страха, ни сомнений. У нас обоих.

После выпускного и прогулки на теплоходе мы полчаса сидим со всеми в ресторане, а потом потихоньку уходим. У Витюши по такому случаю выходной. В кармане ключи от квартиры бабушки, умершей месяц назад. Уже решено, что я буду там жить, когда поступлю в институт. Показываю ключи Ларке, и после секундной паузы она молча кивает.

Мосты только что свели. Ловим такси, всю дорогу целуемся на заднем сиденье.

- Эй, молодежь, - хмыкает водитель. – Приехали.

Поднимаемся на третий этаж, заходим в квартиру. Самая короткая ночь в году – в окна уже стучится рассвет.

- Дим, только… - шепчет Ларка, подняв руки, чтобы я мог снять с нее платье. Как будто сдается.

- Не бойся.

Достаю из кармана квадратик фольги. Раздеваюсь под ее пристальным взглядом, неуклюже, дрожащими пальцами натягиваю резинку. Сколько я их перепортил, пока научился надевать так, чтобы не рвались.

Ее кожа мерцает в тусклом свете, как серебро. Сердце отбивает ритм: бы-стре-е! Но нельзя же так сразу. А все высмотренное по порнушкам куда-то улетучилось. Целую шею, грудь, соски туго сжимаются под губами. Слизываю испарину в ложбинке, захлебываюсь ее запахом. Руки опускаются все ниже, словно на ощупь прокладывают путь. И как же там влажно и тепло. Наклоняюсь над ней, и ее разведенные ноги обвивают вокруг поясницы, подталкивая: ну же! Тянет как магнитом – к ней… в нее…

И все исчезает.

Тело действует само, словно с рождения знает, как надо. Наверно, знает. А я как будто смотрю со стороны. И ничего больше в мире нет – кроме нас двоих…

Я не представлю, сколько это продолжалось. Наверно, недолго, потому что уже не мог терпеть. Не знаю, смогла ли кончить она. Был ли я у нее первым? Наверно, нет, но это неважно, потому что сейчас она – моя.

Ларка встает, идет к окну, тянется, закинув руки за голову. Сглотнув слюну, провожу глазами линию, словно карандашом: от поднявшейся за руками груди, по талии и бедрам.

- Я люблю тебя, Лар…

Эти слова не требуют никаких усилий - так и должно быть.

- И я тебя… - отвечает она, обернувшись через плечо. – Давно люблю. Думала, что не дождусь…