Глава 27
Дима
События в последние дни мелькали, как картинки в калейдоскопе. Не успеешь настроиться на одно, и планы резко меняются.
Калейдоскоп… Когда-то у меня была такая трубка, в которой крутились разноцветные стекляшки, складываясь в причудливые узоры. Мы с Ларкой разломали его, чтобы посмотреть, что внутри, а потом никак не могли собрать обратно.
Сейчас это воспоминание, как и сотни других, связанных с ней, не вызывало ничего, кроме раздражения. Хотя я и понимал, что прошлое не изменишь, что она – его часть. Однако только от меня зависело, смогу ли свести ее присутствие в настоящем и будущем до неизбежного минимума.
Выйдя из кабинета главврача, я сел на диванчик в холле и набрал номер Ларисы.
- И что? – отозвалась она ледяным тоном.
- Полину поставят в очередь на пересадку сердца. В Швейцарии. Нужно твое разрешение.
- Ты рехнулся, Морозов? – взвизгнула она. – Говорили ведь об этом в прошлом году. Это слишком опасно, я…
Иногда думаешь: уже все, край. А потом происходит что-то еще, и понимаешь: нет, тогда была ерунда, а вот сейчас…
- Слушай сюда, б…, - сказал я и сам удивился тому, насколько спокоен. И вспомнил вдруг, как говорила Юля, ледяным голосом без малейшей интонации. – Вякнешь еще хоть одно слово, и я тебя просто зарою. Даже если меня посадят, насрать. Потому что твое согласие тогда уже не понадобится. Поняла?
Видимо, вот так, без воплей, предельно спокойно, мне удалось донести до нее, что я не шучу. Издав какой-то противный булькающий звук, Лариса спросила, что нужно написать.
- В свободной форме. Что ты, такая-то, не возражаешь против проведения операции по пересадке донорского сердца твоей дочери Полине Морозовой. Заверяешь у нотариуса и отдаешь моему отцу.
- То есть… подожди, ты что, в Швейцарии? А как же суд?
Если бы я сказал все, что крутилось на языке, на телефоне не хватило бы баланса. Поэтому говорить вслух не стал.
- Прилечу, - соврал я без зазрения совести. – Но согласие нужно срочно. Пока я здесь.
Затем я позвонил отцу.
- Вот оно что, - вздохнул он, выслушав меня. – Все понял. Как только принесет, сразу через курьерскую отправлю. Подожди, надо еще выписку банковскую. И справку, что не стоит в очереди. Справку я сделаю, не вопрос. Напрягу Виталю.
Виталя, сосед отца, занимал какой-то важный пост в городском комитете по здравоохранению, поэтому любые медицинские документы действительно проблемы не составляли. С банком как раз обстояло сложнее.
- Выписку ты оттуда не получишь, - отец словно услышал мои мысли. – То есть можешь, но электронная, боюсь, не пойдет. Вот что сделаем. Я напишу что-то типа гарантийного письма на оплату и приложу свою выписку.
- Спасибо, пап, - у меня защипало в носу.
- Подожди, вот еще что. Хер с ним, с разводом, пусть адвокат тянет сколько сможет. Тут другое. С Полиной кто-то должен жить в Цюрихе, постоянно. Если сердце найдется, время пойдет на часы.
- Я с ней могу там пробыть только два месяца. Потом придется возвращаться, Шенген продлевать.
- Дим, там, может, надо будет ждать год-два, а то и больше. У Полины медицинская виза, ее можно продлить на месте. А тебе долгосрочную никто не даст. Я поговорю с Петром, может, они согласятся временно перебраться в Цюрих. Или Рита будет там с ней жить. На худой конец, можно меняться.
- Хорошо, пап, спасибо тебе большое. С теть Ритой я сам поговорю. В любом случае их надо поставить в известность.
- Ладно, Димка, обнимаю. Держитесь. Полечку поцелуй от меня.
Теперь оставалось самое тяжелое. Рассказать обо всем Полине. Выложить все как есть – когда она и так нестабильна? Но и врать тоже нельзя.
- Папуль, со мной что-то не так? – я вошел, и она подалась навстречу. – Что тебе сказали?
- Солнце… - я сел рядом, взял ее за руку. – Пожалуйста, постарайся не волноваться.
- Хорошее начало, - бледно улыбнулась она. – Я уже волнуюсь.
- Как только тебе станет получше, поедем в Цюрих на обследование.
- Пересадка? – догадалась она. – Я помню, об этом говорили еще дома, но…
- Но дома можно было ждать до морковкина заговенья. Здесь, надеюсь, будет быстрее. Послушай, Поль…
- Подожди, пап, - она упрямо помотала головой. – Давай я. Это опасно, да?
- Да, - чуть помедлив, кивнул я. – Опасно.
- Я могу умереть? Во время операции?
- Да. Но…
- Но без операции умру точно?
- М-может быть.
- Папа! – она сердито сверкнула глазами. – Перестань. Я хочу знать правду. Мне не пять лет.
- Хорошо, - я наклонился и поцеловал ее. – Да. Ты можешь умереть в любой момент. Тебе становится хуже. Не только сейчас – вообще. Я не знаю, сколько ты проживешь без пересадки. Никто не знает. Но вряд ли долго.
- Я так и думала. А с пересадкой? Если все пройдет удачно?
- Этого тоже никто не знает. В среднем после нее живут десять лет. Кто-то больше. Кто-то меньше.
- Десять лет… - повторила Полина. – Мало. Но это лучше, чем в любой момент, правда? И его еще надо дождаться, сердца?
- Да, - я с трудом сглотнул твердый комок. – Давай думать о том, что мы дождемся. И что все пройдет удачно. Нужно верить в это, понимаешь?
- Конечно, пап. Я знаю. Если думать о плохом, то и будет плохо. А если о хорошем – будет хорошо.
Следующая неделя куда-то делась. Я проводил все время в центре, только один раз заехал к родителям Ларисы. Они приняли новость без лишнего кудахтанья, за что я был им крайне признателен. Тетя Рита сказала, что будет жить в Цюрихе столько, сколько понадобится.
Полине стало лучше, нам разрешили выходить в сад на прогулку, благо погода радовала теплыми ясными днями. Мы потихоньку гуляли по дорожкам, сидели на скамейке, разговаривали обо всем на свете, словно наверстывая упущенное и - но об этом не хотелось думать! - пытаясь сделать запас на будущее.
В пятницу курьер привез все нужные документы. Отдав их переводчику, я только после этого вспомнил о суде и позвонил Олегу.
- Я как раз собирался вам звонить, - сказал он. – Все в порядке, перенесли на две недели. Кстати, возможно, вам будет интересно. Супруга ваша явилась одна. А когда я спросил, где ее юрист, гавкнула, что это не мое дело. Мне стало любопытно, и я позвонил Климовой.
Юля
- Добрый день, Юлия Павловна, Колесников беспокоит.
Он был, как всегда предельно вежлив и корректен. Никаких отрицательных эмоций по отношению к нему я не испытывала. Впрочем, и положительных тоже, но расценивала как грамотного профессионала и вполне приличного человека. Мы играли в одной лиге, хотя на поле сталкивались нечасто, потому что я чаще делила имущество, а он детей. Те несколько сетов, когда мы все же столкнулись, окончились в мою пользу. С Морозовым у него был шанс размочить счет, однако не вышло.
- Добрый, Олег Николаевич.
- Простите за любопытство. Морозова сегодня в суде была одна, а когда я спросил, почему, отправила по известному адресу.
- И вы решили выяснить у меня?
Вообще-то стоило отправить его туда же. Хамить без причины было не в моих привычках, но я ведь могла донести, что не обязана перед ним отчитываться, как-то иначе. Я с этим делом закончила и не хотела иметь больше ничего общего. Но, с другой стороны, мы наверняка еще не раз пересечемся, к чему портить отношения с коллегой?
- За спрос денег не берут, - усмехнулся он. – Просто предпочитаю знать, что творится на стороне оппонента.
- Если оппонент пришел без юриста, значит, у него нет юриста. Только и всего. Видимо, мадам решила, что справится сама. Или не нашла замену.
- А можно спросить, кто кого уволил?
- Олег Николаевич… - я, конечно, понимала, что весь этот разговор будет доведен до сведения Морозова, но мне было уже все равно. – Вы же знаете, мы не можем бросить клиента в ходе процесса без урона для репутации.
- Само собой. Но что-то мне подсказывает: она не просто так разорвала с вами договор. Видимо, ей… пришлось. Кстати, хочу вас поздравить. Новости разлетаются быстро.
- Спасибо, - я отметила, что он не стал ждать от меня подтверждения своей версии. Умный, зараза. Догадался. Ну и ладно. – А чем все кончилось сегодня?
Юля, Юля, а вот это уже точно лишнее. Какое тебе дело? Заразилась любопытством?
- Да ничем. Перенесли слушание на две недели. Дмитрий Максимович в Швейцарии, с дочкой проблемы.
- Что-то серьезное?
Это уже не было любопытством или вежливостью. Я помнила, что Димка говорил о дочери. А тут еще эта статья – неужели до девочки долетело и ей стало хуже?
- К сожалению, не могу сказать ничего определенного. Всего доброго, Юлия Павловна.
От разговора остался тягостный осадок. И ведь дернуло же спросить! Нет - вообще ответить на звонок. Лучше бы мне ничего не знать. Развод, дележ имущества – ко всему этому я привыкла. Если и сочувствовала своим клиентам, то не больше, чем врач сочувствует пациентам – не пропуская через себя. Предохранительный блок, необходимый в профессиях, связанных с человеческим горем. Он строго дозирует эмпатию, которая в больших количествах превращается в яд, разрушающий психику. С детьми дистанцироваться сложнее, поэтому я и не любила такие дела. И все же это были в каком-то смысле абстрактные дети людей, с которыми меня не связывало ничего, кроме рабочих отношений. Детей этих я даже не видела, если только не были в том возрасте, когда могли высказывать в суде свое мнение по месту проживания.
Димкину дочь я тоже не видела – фотография с затертым лицом не в счет. Но он не был для меня посторонним человеком. Сама по себе ситуация оказалась препаскудной, а уж то, что он тогда сказал мне в баре…
Я вспомнила, как психовала, подозревая у Глашки аутизм или еще что-то пострашнее. Но это ерунда по сравнению с тем, когда знаешь: твой ребенок может умереть в любую минуту. Знаешь, что у тебя никогда не будет внуков, что в старости ты останешься в глухом одиночестве. Бр-р-р, врагу не пожелаешь. А Димка уж точно не был моим врагом. Обида, боль, но только не ненависть. Хотя я и пыталась его ненавидеть. Не смогла. Ларису – да. Его – нет.
Как же ему должно быть хреново сейчас! За все свои тупые ошибки по жизни расплатился сторицей, самым жестким, если не сказать жестоким, образом.
Весь тот скопившийся запас сочувствия, который я выдавала клиентам по крохам, хлынул вдруг в душевную пустоту, поселившуюся во мне после перезагрузки. Я не страдала, не лила слезы, но где-то очень глубоко засела заноза. Не такая, как прежде. Совсем другая. Она не мешала мне жить. Она просто была.
Нет, я не зависала на этом. Помимо обычной текучки, Сергеич свалил на меня львиную долю своих рабочих забот, которых оказалось по маковку.
- А ты что же, девушка, думала, я тебя по горячей любви компаньоном взял? – фыркнул он в ответ на мое офигение. – Нет, я тот еще корыстный гад. А ты что, не знала? Я босс, а ты подбосс, как-то так. Хочешь отыграть обратно?
Обратно я не хотела. Особенно, когда на карточку свалилась сумма. Я и раньше получала очень даже жирно, но сейчас помимо гонораров и базовой зарплаты, кстати, увеличенной в несколько раз, пришла еще и прибыль совладелицы. Первая, и не за полный месяц.
- Сергеич, мы что, и правда такие богатые? – осторожно поинтересовалась я, гипнотизируя в телефоне банковское сообщение. – Или тут нолик лишний случайно приписался?
- Голубка моя, у тебя теперь есть доступ ко всей документации и бухгалтерии. И не только белой, заметь. Такшта… возьми себе за правило регулярно интересоваться. Тогда глупых вопросов больше не возникнет.
Выматывалась я как бобик. Приходила домой – и не хотелось уже ничего. Даже ужин не всегда готовила – заказывала из ресторанчика в соседнем доме. Только для Глашки находила время. Димкина беда словно высветила прожектором: у тебя есть ребенок, и это самое главное. Я и раньше старалась уделить ей достаточно внимания, но иногда вылезало такое: очень устала, занята, не сегодня. И вдруг поняла: нет, именно сегодня, сейчас. Потому что время летит, дети вырастают и уходят. И это еще в лучшем случае, если просто жить отдельно. Надо давать им свою любовь и брать ее от них, пока есть такая возможность.
Я объясняла что-то непонятное из уроков, рассматривала ее рисунки, выслушивала новости за ужином. Потом мы втроем – как же без Мисюси? – устраивались на диване смотреть какой-нибудь фильм. Обнимая ее, вынюхивая среди вполне взрослых запахов шампуня и дезодоранта сладкий запах своего маленького детеныша, я невольно думала о Димке и его дочери.
Как там у них? Не стало ли ей хуже?
Я не застревала на этой мысли надолго, но она возвращалась, снова и снова.