Глава 9

Это утром было иным ‒ солнечным изнутри, солнечным снаружи: сегодня возвращаются парни. Радости добавил и тот факт, что проснулась я поздно, лишь к полудню (сказалась бессонница) и, значит, час нашей встречи приблизился.

Отлично. Приму душ, приведу себя порядок и возьмусь составлять список продуктов для ужина. «Лучше мясной рулет, отбивная или ребрышки?» Однозначно не курица и не рыба – мне вспомнились самолет и форма стюардессы. Я улыбнулась. Потянулась, свесила ноги с постели и… зазвонил телефон.

Я не любила незнакомые номера. Этот выглядел частным, не тем, с которых обычно звонили с маркетинговыми предложениями и из сферы социальных услуг. Значит, не банк, не страховая, не очередной интернет-провайдер. Тогда кто?

За трубку я взялась неохотно и лишь потому, что мелькнула мысль: «Вдруг это Эйс или Гэл?» Вдруг у них такие обстоятельства, когда позвонить можно только с чужого телефона? И лишь поэтому нажала «ответить».

‒ Оливия Дэйз? – без приветствия послышался незнакомый мужской голос.

‒ Да. – Признавать свою личность мне не хотелось, но собеседник уже, очевидно, знал, с кем говорит. – Кто вы?

‒ Я Дерек Макдауэл, и у меня для вас интересное предложение…

‒ Меня не интересуют никакие предложения. – «Все-таки маркетинг».

‒ Ну и зря, ‒ собеседник был прямолинеен и нагл. Слишком нагл для клерка сетевой службы, которые обычно вежливо лебезили. – Я работаю в организации «ТриЭс», знакомое название?

Знакомое. Вдруг показалось, что по комнате пробежал сквознячок. Что-то случилось с ребятами? Что-то плохое? «Ранили, … убили?» К последнему слову не хотелось прикасаться даже мысленно, оно существовало в некой Вселенной, которую хотелось отодвинуть от себя на световые парсеки.

‒ Что у вас для меня за информация? – он, вроде бы, говорил о предложении. Да и говорил радостно, таким тоном не сообщают трагические известия.

‒ Информация по поводу Галлахера и Арнау. Вы ведь хотите ее услышать?

Куда-то неприятно провалилось сердце.

Он назвал единственные кодовые слова, способные спровоцировать меня согласиться на встречу.

‒ Да. Где, во сколько?

Мне продиктовали адрес.

* * *

В этом кафетерии я раньше не бывала. А если бы побывала, никогда бы сюда не вернулась. Пустынный зал, распахнутые окна, качающиеся от ветра занавески. Медлительный полноватый парень за стойкой; слишком темные столы и атмосфера неуютной столовой. Может, не столовой, но забегаловки, куда заходят не за эстетикой и удовольствием, а затем, чтобы «что-нибудь закинуть в топку». Потому я сразу отказалась от меню, как только его предложили.

Дерек оказался человеком среднего возраста. Да, в той же форме, в которой мужчины вчера уехали из квартиры, с нашивками, фирменными карманами, ремнем от кобуры. И я какое-то время рассматривала вышивку «ТриЭс» на его груди, после ‒ лицо. Не отталкивающее, но и не слишком приятное: близко посаженные темные глаза, перебитый, но довольно ровно сросшийся нос, темная щетина. Волосы короткие; под щетиной возле рта выпуклая бородавка. Почти скрытая растительностью, но все равно напоминающая шляпку проклюнувшегося сквозь траву шампиньона.

‒ Вот вы какая, значит, ‒ Оливия Дэйз… Занятно.

Меня рассматривали со странным довольством, как скаковую лошадь, на которую собирались сделать ставку.

‒ Вы… Дерек?

Мне хотелось эту встречу завершить как можно скорее. Покинуть кафетерий с невнятным названием «Камус», забыть про эти столы и смешанный запах дешевого съестного, долетающий с кухни.

‒ Верно. Желаете чая, кофе, чего-нибудь покрепче?

Покрепче? С утра?

‒ Нет, благодарю. Так для чего вы хотели меня видеть?

Я все еще боялась, что он сообщит мне нечто ужасное. Понимала, что этого, наверное, не случится – не та атмосфера, не тот вид, ‒ однако мне требовалось знать причину нашей встречи наверняка.

‒ Для чего?

Дерек подался вперед, и я только сейчас заметила, что снаружи, стоя к окнам задом, находится еще один «триэсовец» ‒ видимо, напарник Макдауэла. Гэл когда-то обмолвился, что всего в организации двадцать четыре «пары» служащих. Теперь, очевидно, я увидела вторую.

‒ Для того, чтобы поздравить, видимо.

‒ С чем?

Макдауэл растягивал слова, всем своим видом подчеркивая, что он никуда не торопится. Я же отвечала сухо, как учительница со стажем.

‒ С тем, что ваш договор с Галлахером и Арнау принес такие замечательные «плоды». И в столь короткие сроки.

Я терялась. О каких «плодах» речь? Каком договоре? Дерек воспринял мое молчание положительно, улыбнулся, явив желтоватые зубы.

‒ Вы ведь с ними «подписались» на семь дней?

«Подписалась» ‒ дурацкое слово. Оно мне не нравилось, как и тема разбора моей личной жизни.

‒ Вам, простите, какое дело?

‒ Самое что ни на есть прямое. – Вообще-то, если бы мы встретились на улице при других обстоятельствах, этот мужчина не вызвал бы во мне никаких чувств – ни положительных, ни отрицательных. Довольно крепкий, даже по-своему мужественный (правда, совершенно не мой типаж), сильный, жилистый. Но сейчас у меня к нему копилось иррациональное отвращение. – Простите, как Вы этого добились с ними? Или… они с Вами?

Он смотрел на меня чуть восхищенно и похотливо, будто уже представлял, как вскоре наложит на меня руки. И я не знаю, почему и зачем я незаметно потянулась к телефону и долгим нажатием на боковую кнопку, не вызывая приложения, включила диктофон. Наитие, сработавшее предчувствие, может быть, но этот разговор я хотела записать.

‒ Как они добились со мной… чего? – поинтересовалась глухо, убедившись, что сотовый лежит там, где отлично ловит речь.

‒ Контура! – обрадованно пояснил Дерек. И что-то во мне в очередной раз провалилось вниз. Откуда он знает? Ведь это случилось совсем недавно. Неужели Контур оставляет на людях след, заметную энергию?

И не могла не спросить вслух:

‒ Откуда… вам это…

‒ … известно? – продолжил «триэсовец» за меня. – Ведь сработал прикроватный датчик. Вы его не слышали? Он установлен во всех наших спальнях для того, чтобы уловить и зафиксировать эту специфическую энергию, если она появится. Вот у них появилась. С Вашей помощью.

Теперь мне совсем не нравились его щетина, выпуклая бородавка и желтые зубы.

‒ К-какой… датчик?

И Дерек с готовностью, будто всегда носил его при себе, достал из сумки, стоящей у ножки стола, то, что я когда-то приняла сначала за колонку, после ‒ за детектор дыма. Странную «мини-станцию» без кнопок. Именно она тем утром пищала в спальне Арнау, точнее, пищали они обе, когда… мы… в общем… Я сглотнула. Вспомнилось, что вторую «прихлопнул» Гэл…

Мне было не по себе. Расползался внутри дискомфорт, чувствовалось, что ничем хорошим этот разговор не закончится.

‒ Так они вам не пояснили? – Макдауэл был «сама любезность». – Не пояснили, что Вы помогли им пройти очень сложный экзамен по нейропсихологии, получить высший бал? Он обязателен для служащих высшего состава. Нет, они красавчики, конечно, первыми его прошли, они вообще любят быть первыми. И сразу же взяли заказ категории «А». А Вы знаете, что эти заказы оплачиваются в пятикратном размере?

Я вдруг почувствовала, что вспотела. Мне было жарко и холодно, мне было муторно.

‒ …Дают такие заказы только специалистам, обладающим идеальными познаниями в психологии, способным получить нужный результат от любого человека – военного, гражданского. Женщины…

И снова этот липкий взгляд. У меня было такое чувство, что меня медленно обмазывают грязью. Набирают полную пригоршню и размазывают по моей коже.

‒ Вы были первой, с кем они попробовали, и сразу удачно, надо же… Даже недели не понадобилось.

Он наклонился, чтобы спрятать «колонку» обратно в сумку, а мне хотелось его чем-нибудь огреть по голове. Потому что этот тип медленно и неотвратимо спихивал меня из реальности, где царили мир, любовь и покой, туда, где властвовали предательство, ложь и «пользование». Сползать в эту реальность мне отчаянно не хотелось, но уже трескался между этими мирами хрупкий и дешевый пластик.

«Заказы категории А. Оплачиваемые в пять раз выше…Идеальное знание психологии» ‒ во рту появился прогорклый привкус. Все это не может быть правдой. Ведь не может?

Насколько бы я не чувствовала себя растерянной и униженной сейчас, я не собиралась радовать Макдауэла проявленными вовне реакциями и потому выражение на лице сохранила почти равнодушное.

‒ Вам до всего этого… какое дело?

Теперь мне очень сложно было разжимать зубы для озвучивания вопросов, сложно было продолжать какой-либо диалог.

‒ Ну как же? Я хотел бы первым, кто предложит Вам, раз Вы освободились, перейти в новую пару…

Меня только что пригласили… работать проституткой? Шлюхой по добыванию «контуров»?

‒ Кто сказал, что я освободилась? – Я все еще верила в наши чувства, я очень пыталась.

‒ Ой, только не глупите… Вы действительно думаете, что они вернутся сегодня и предложат Вам остаться? Что ваш, кхм, простите, «союз» имеет шанс на дальнейшее существование? Они получили от Вас все, что хотели.

«А мы еще нет» ‒ закончило за него молчание. И поворот головы туда, где за окном ждал толстожопый напарник. Нет, он не был официально «толстожопым», но есть такие мужики, которым мышечная масса не мешает смотреться толстыми. А у этого штаны цвета хаки натягивались на заднице так, будто в трусы были вложены два больших пельменя.

‒ Вот, значит, как?

Макдауэл не замечал ни моей холодности, ни моего цинизма. Вероятно, списывал все это на «набивание себе цены».

‒ А что? Как бы хорошо они Вас ни содержали, мы будем не хуже. У нас все отлично с добром на кредитках и в штанах…

Сейчас он был непередаваемо мне противен.

‒ Рада за вас.

‒ Зато… ‒ Дерек попытался накрыть мою руку своей, и я отдернула ладонь, едва не спихнув со стола сотовый, ‒ я, в отличие от Галлахера и Арнау, с Вами предельно честен. И условия сделки предложу куда лучшие. Мы предложим…

«Толстожопый», которого только что упомянули, даже не поворачивался. Он был чернявым, «махровым», из той породы, у кого по всему телу волосы, и мне не хотелось видеть его лицо.

‒ Я правильно понимаю, что вы хотите, чтобы я обеспечила вас высшим баллом посредством получения «контура» в постели?

«А после перешла в следующие руки?»

‒ А то! Вы же умница.

‒ Не заинтересована.

Теперь лед в моем тоне сложно было не заметить. В ту же секунду жестче сделался и Макдауэл.

‒ А Вы не торопитесь с решением. Подумайте. – Из его кармана появилась визитка с номером телефона, проехала по столу по направлению ко мне. – Мы хорошо Вас обеспечим, потом какое-то время сможете не работать.

Мне было противно.

Мне было дерьмово.

Визитку я взяла лишь для того, чтобы концовка этого разговора не переросла в открытый конфликт. Положила в карман с ощущением, что кладу в карман картон, обмазанный поносом.

‒ Всего вам доброго.

‒ И Вам. Я жду звонка… Оливия.

Мимо напарника, стоявшего на улице, я пронеслась, не оглянувшись.

* * *

(Christine and the Queens – Safe and Holy)

Пусть я не показала своих истинных эмоций мужлану, сподобившемуся предложить мне «переехать» на новое место жительства, но теперь, когда я шла по улице, у меня было ощущение, что внутри меня дыра от пушечного ядра. Что через меня можно насквозь увидеть улицу. И чувство, будто из жаркого лета меня поместили в наполненный вакуумом холодильник. Дыхание есть, легкие работают, но вдыхаемого воздуха я не ощущала.

Опустилась я, удалившись от кафе, на первую попавшуюся лавочку и ошалела, когда поняла, что не могу больше представить лиц Коэна и Эйса. Память выдавала нечто размытое, словно прикрытое куском мутного пластика.

Кто они? Какие они? Могло ли быть все, что сказал Дерек, правдой? Меня использовали?

Представились вдруг длинный холл организации «ТриЭс» и почетная доска на стене. А на ней ‒ под номером один, с нарисованной рядом золотой медалью, ‒ фотографии Галлахера и Арнау. «Мастера нейропсихологии, победители теста». И мое фото ниже ‒ клячи, которая помогла им финишировать первыми.

Теперь все будут ходить, тыкать в меня пальцем и причмокивать языком? Размышлять, сколько ей нужно предложить, чтобы она «помогла и нам?» Та работа, тот заказ, который они взяли утром, был уже из категории «А», высокооплачиваемый? Грешно, наверное, отказываться от такого, нерационально.

Часть меня до сих пор не верила во все это, упиралась, как взревевший мул, не желала приближаться к воротам с надписью: «Все сказанное ‒ правда».

Но «колонка» у кровати оказалась датчиком. По две у каждого изголовья – в спальне Эйса, в спальне Коэна, ‒ я их видела. И как унизительно было лицезреть такую же, извлеченную из сумки Макдауэлом – контрольный в голову.

Мол, «не отвертишься теперь, крошка».

Толстая жопа в штанах цвета хаки за окном, нашивка «ТриЭс» на чужой груди.

«… это значит, что они мастера, умеющие добиться нужного им результата от любого человека – гражданского, военного. Женщины…»

«Ты смелая», ‒ говорил мне Эйс.

Я не была смелой, я ощущала себя пустой.

И теперь не могла вообразить, как встречусь вечером с ребятами, как посмотрю на них, что скажу им. Не смогу ничего. Ужина не будет. Ничего не будет.

Сотовый так и работал на запись, я забыла его выключить.

Достала теперь, трясущимися руками нажала «стоп».

* * *

Вернувшись, я просто скидывала вещи в сумку.

Не зная, что является правдой и как много извратил в своих словах Дерек, я, тем не менее, понимала, что встречаться с Галлахером и Арнау не хочу. Не сейчас, не сегодня. Возможно, никогда – сложно было думать о времени, кипел внутри котел униженности, возмущения, негодования.

Хорошо, что вещей немного, хорошо, что я никогда не разбрасывала их по квартире. Что хозяева этих апартаментов будут есть на ужин – не моя забота. Меня здесь уже не было. Я и это место разделились невидимой преградой; пока я не была способна ни связанно думать, ни что-то решать. Только в приступе шквальной решимости чувствовала, что отчаянно быстро хочу отсюда убраться.

Пришлось войти в спальню к Эйсу, чтобы проверить, не осталось ли случайно на полу или кровати мое нижнее белье. Поднять одеяло, всколыхнуть в воздухе знакомые запахи. Взгляд упал на «колонку» …

Не знаю, что случилось со мной в этот момент, ‒ меня впервые прорвало на гнев, на ненависть, разум затянула пелена. Датчик «контура» я швырнула в стену с надрывным криком. Чувствуя себя безумной, подняла то, что от него осталось, что не рассыпалось на части, швырнула еще раз… Хотела взяться за второй, но ощутила, что уже не хватит решимости, что сейчас я сяду на пол и разревусь. Вдруг случайно раньше времени щелкнет замок и откроется входная дверь? Объясняться теперь ‒ все равно, что маяку и штормовому океану бросаться друг на друга. Победы не будет, разговора тоже. Только сип из легких, из простреленной души…

Сумку в коридор я выкатывала судорожно, наспех. Дверь захлопнула сильно, вперед, к лифту, почти бежала. И мерзла, как раненая.

* * *

(Billie Eilish – WHEN I WAS OLDER Music Inspired By The Film ROMA)

В комнате безымянного отеля я сидела на широком деревянном стуле-кресле и ощущала себя «воспаленной». Не телом ‒ сознанием. Оно, сознание, стало шатким, накачанным ядом, а мои внутренности словно иссушились. Мне казалось, я теперь бумажно-обветшалая, внутри меня ‒ истлевшие тряпки с дырами, и вся эта хрупкая конструкция держится на тонких прутиках, на соплях. Я была микроорганизмом на грани вымирания, страшащимся слишком яркого света, воды, ветра, шума ‒ любого воздействия извне.

Я не могла вспомнить, когда в последний раз пила или ела, я помнила только чужой руль под пальцами, ветровое стекло, размазанные по нему брызги и неудобные педали. Машину, не зная, где находится моя собственная, я позаимствовала в офисе у секретарши Кэти, сказала: «Дай на два дня». Кэти мотала головой и судорожно искала отговорки, она, глядя на меня, чувствовала, что перед ней «человек не в себе», и пришлось ей напомнить про те моменты, когда я выручала ее склонную к прогулам задницу. Ключи мне дрожащей рукой протянули, попросили машину «не бить».

Дальше я просто ехала. Прочь, как можно дальше, словно город был заразен, словно радиоактивное поле догоняло и накрывало меня, способное убить. Остановилась, когда стемнело, когда от усталости и голода начало мутиться в голове. Сняла комнату…

Наверное, в ней были какие-то удобства – душевая, телевизор, может, даже холодильник и бар, но они меня не интересовали. Ничто не интересовало. Я зависла напротив лампочки в прихожей, под ногами ‒ тонкий палас с треугольным декором, между линиями ‒ скальные рисунки. И моя память плыла. Вспоминалось лицо Гэла – не его голос почему-то, не слова, просто лицо. Его взгляды, улыбки в тот солнечный полдень, когда он рассказывал про идею любви втроем, про широту мышления, не знакомые мне углы зрения. Прокручивая этот виртуальный фильм, я рассматривала кадры отстраненно, как детектив, и все искала ответ на вопрос – Галлахер был правдив? Или искусен во лжи? Возможно ли настолько безупречно разыграть столь сложную партию, если ты воистину одаренный психолог? Наверное, возможно…

А глубина обещаний Арнау? Его ядерные вспышки на солнце, его выбросы негодования, когда что-то шло не так, – тоже сыгранные на десять баллов эмоции? Невозможно, как мне казалось, подделать некоторые взгляды – так не играют, ‒ ощущения, исходящие от одного человека и воспринятые другим. Все это рецепторы, интуиция, все это вне власти логики. Есть вещи, которым ты веришь, потому что просто знаешь – это правда.

Этот фильм, чередующий в себе прожитые недавно сцены из разных дней, невозможно было остановить. И я наблюдала за ним слепыми глазами и слепым сердцем – мошкой, у которой оборваны лапы. Отвернуться не можешь, уползти тоже.

Чуть позже я просто переберусь из кресла в постель. И пусть мне не снится ничего, пусть под веками будет темно.

(LP – Dreamer)

Наверное, я задремала на этом стуле, потому что, когда во входную дверь, выходящую на пустырь парковки, резко и требовательно постучали, меня оглушило.

Это… администратор? Нет, они так не стучат…

И только когда с улицы раздался голос Гэла: «Лив?», я практически подпрыгнула на месте.

Нет, не сейчас! Почему я забыла про телефон, про сигнал, который можно отследить? Мне не хватило тишины, не хватило времени побыть одной, я не готова к диалогу. И моя воспаленность моментально сработала подступившей истерикой.

‒ Уходите! – заорала я что есть мочи.

«Просто уходите», ‒ шепнула одними губами, и в этот же момент входная дверь распахнулась под чудовищным пинком.

Я их пока ненавидела, не зная, что есть правда, а что ‒ ложь, и лишь чувствовала, что слепну в шквале эмоций.

‒ Убирайтесь прочь! ‒ закричала я. – Оставьте меня в покое, оставьте!

И практически сразу швырнула в Арнау светильник, стоявший на тумбе. После ‒ пепельницу, после ‒ … Я бы кидала все, что мне попадалось под руку, лишь бы выдворить их наружу (есть моменты, когда больного нельзя тревожить), но Коэн меня попросту скрутил со спины. Жестко, профессионально и по-военному. Оттолкнувшись от пола ногами, я ударила ими в живот Эйса (что толку, голыми-то пятками?), с дикими воплями пыталась вывернуться, рычала, огрызалась, шипела…

И все это закончилось «плачевно»: меня привязали к стулу. К тому самому, на котором я сидела до появления гостей. Веревка на запястьях за спиной, странный серебристый скотч на губах ‒ широкий, от носа и до низа подбородка. Приехали…

Взгляд Коэна тяжелый, дыхание тоже, в глазах Эйса гроза. Собственно, грозовое облако повисло над нами прямо под потолком, через воздух шли мои разряды ненависти. Они, гости, лишили меня моего времени, нужного мне, как воздух, они растревожили мое и без того шаткое нутро, заставили броситься в бой, как крысу, которой некуда бежать. До сих пор хотелось орать, плакать, изрыгать из себя взорванную кислотой печаль.

‒ Лив… ‒ Он дождался, пока я успокоюсь хотя бы чуть-чуть ‒ Коэн. – Объясни, что происходит?

Интересно, как?

‒ Почему ты… здесь?

«Почему не дома?»

Дома. Наверное, мои глаза были дикими и больными, наверное, Арнау мог бы меня вылечить ‒ у него всегда находились чудо-препараты. Но ведь сначала нужно выяснить причину. Коэн нажал кнопку маленького пульта, и серебристая лента, до того плотно сковывающая мои губы, вдруг смягчилась, стала эластичной. Я никогда ранее не слышала про металлизированные кляпы на радиоуправлении, способные менять структуру по щелку пульта, но много ли я вообще знала про военные устройства? Говорить, так или иначе, скотч, сделавшись временно мягким и полупрозрачным, мне позволял.

‒ А почему здесь… вы? Из-за разбитой «колонки»?

‒ Какой колонки?

Никогда не видела у Галлахера такого темного взгляда.

‒ Датчика «контура»! Так я заплачу за него хоть сейчас!

Едва я начала дергаться и орать, как по клику кнопки пульта кляп опять стянулся, ощутился мне стальным. Я исторгла бешеный рев раненой кошки; мужчины переглянулись. Гэл взял второй стул от стены, развернул его, оседлал – им нужно было выяснить детали происходящего, я же хотела, чтобы они не приезжали. Точно не сегодня. Неужели не ясно, что уехала я для того, чтобы (что бы ни случилось) побыть в тишине?

‒ Лив… ‒ Я еще недавно очень любила этот голос ‒ проникновенный, честный. Любила смотреть на эти руки с выпуклыми венами – очень мужские… ‒ Что происходит? Можешь объяснить?

Я не могла смотреть ни на него, ни в пронзительные сейчас глаза Арнау ‒ смотрела на шнур валяющегося на полу светильника со случайно уцелевшей лампочкой.

Я просто молчала. Мне придется им объяснить – сейчас или позже. Придется, они не отстанут. Видит бог, я не желала этого разговора, но выбора мне не оставили. И я указала взглядом на свой телефон, лежащий на тумбе. Коэн уловил сигнал, поднялся, забрал телефон, после опять щелкнул пультом, позволив мне говорить.

‒ Диктофон, ‒ процедила я, ‒ последняя запись.

И лента на губах снова натянулась. Супер. Что ж, быть униженной за этот день мне не впервой, почти не обидно уже, нечему обижаться.

Гэл включил запись.

‒ Как они добились со мной… чего? – поплыл по комнате мой голос, чуть искаженный в записи.

‒ Контура!

‒ Откуда… вам это…

‒ … известно? Ведь сработал прикроватный датчик. Вы его не слышали? Он установлен во всех наших спальнях для того, чтобы уловить и зафиксировать эту специфическую энергию, если она появится. Вот у них появилась. С Вашей помощью…

‒ Дерек, ‒ процедил сквозь зубы Гэл, и я никогда еще не слышала такого зловещего тона.

Запись остановилась, нажали паузу. И мне временно перестало казаться, что меня, голую и привязанную за запястья, тащат израненным пузом по острым булыжникам.

‒ Он позвонил тебе, когда нас не было? ‒ Кивать не имело смысла, и так ясно. – Сказал, что сообщит некую информацию о нас?

На этот раз я кивнула. Едва заметно. И впервые посмотрела на лицо Арнау, глядящего чуть вбок и вниз, поразилась выражению его лица – очень холодному, бешено-равнодушному. С таким убивают, не задумываясь.

Гэл нажал на воспроизведение, «камни» продолжились:

‒ К-какой… датчик?

‒ Так они Вам не пояснили? Нет, они красавчики, конечно, первыми его прошли, они вообще любят быть первыми. И сразу же взяли заказ категории «А». А Вы знаете, что эти заказы оплачиваются в пятикратном размере?

Мне вспомнились чертово кафе и прогорклый вкус во рту. Вспомнилась та черта, которая разделила мой мир на солнечный и сумеречный. Может, хорошо, что разговор с Макдауэлом состоялся, что «договор» не продлился дальше. За себя было обидно.

‒ Вы были первой, с кем они попробовали, и сразу удачно, надо же… Даже недели не понадобилось.

‒ Вам какое дело?

‒ Я хотел бы первым, кто предложит Вам, раз Вы освободились, перейти в новую пару…

В этот момент Арнау ударил кулаком в стену перегородки. Со всей дури, со всей мощи – я никогда не видела таких ударов. В стене дыра, с пальцев капает кровь – его лицо почти не дрогнуло, лишь совершенно невыносимым сделался взгляд ‒ такого темного льда в нем я не видела никогда. Напряженная до пульсирующих желваков челюсть, слепая ярость в зрачках. Сейчас он был берсерком, и неясно, сколько кнопок внутри ему приходилось нажимать, чтобы не двинуться с места, не издать ни звука.

‒ Кто сказал, что я освободилась?

‒ Ой, только не глупите… Вы действительно думаете, что они вернутся сегодня и предложат Вам остаться?

Гэл выключил запись после этого предложения ‒ понял все. Сложил весь оставшийся сценарий с разбитой «колонкой», моим бегством, бешенством при встрече. И долго молчал. Капала и впитывалась в палас кровь с разбитого кулака Эйса.

‒ Мы… никогда не гнались за деньгами, ‒ голос Коэна был глух. Его можно было бы назвать ровным, если бы не прорывающиеся на поверхность непривычные нотки негодования и злости. – Мы не знали о том, что нам присвоена новая категория. И за «контуром» (он посмотрел на меня очень долгим и очень тяжелым взглядом) мы тоже никогда не гнались. Взяли то, что прислала система…

Если бы я сама выбирала то, что могу от них услышать, я бы выбрала именно эти слова, конечно. Вот только хорошие психологи тоже умеют понимать, в какой момент и что именно нужно озвучить, чтобы успокоить «пациента». Хотя могли бы просто не приезжать.

‒ Мы не помешаны на деньгах. Этот тест висел месяцами, и мы не пробовали искать кого-то для «контура», лишь бы получить категорию А. Ни разу.

Красиво говорит. Ладно. Только внутри все равно противно… Теперь каждый первый мужлан из «ТриЭс» будет мне предлагать вознаграждение за «помощь».

Коэн уловил ход моих мыслей, скрипнул зубами, и я вдруг подумала, что тоже никогда не видела его таким напряженным, очень злым. Сейчас легко можно было представить его в бою, сейчас гораздо жестче сделались черты лица. Коэн-зверь. Сдержанный, конечно, но очень честный, весь наружу. Так можно играть?

‒ Мы не делимся деталями личной жизни с коллегами, не имеем такой привычки. Не знаю, откуда Макдауэл взял информацию, но я выясню. И за все сказанное он будет наказан.

Конечно, будет. За правду или за ложь – мне от этого уже не легче.

Этот Макдауэл провел мне когтями по телу, сделал такие насечки, что обычным пластырем правильных слов края не склеить – слишком велики дыры.

Они это чувствовали – Коэн и Эйс.

‒ Факты можно подогнать под себя, переиначить, подтасовать, ‒ негодовал Гэл, ‒ разве не ясно?

Ясно.

Я посмотрела на него болезненно. Он понял, нажал на кнопку пульта, и я попросила:

‒ Развяжите мне руки. И снимите это с лица.

Пыл бросаться вещами прошел.

Я потому и не хотела говорить сейчас ‒ не воспринимала ни доводы, ни слова. Для таких диалогов нужны спокойные эмоции и спокойные выводы, а я пока болела внутри. Дерек одним движением руки превратил людей, которых я любила, в неизвестно кого. А меня накачал недоверием, запустил торпеду, которая сработала изнутри. И теперь сначала бы собрать ошметки чувств и логики ‒ не до понимания того, кто прав…

Веревки с рук убрали, пластырь отлепили.

И впервые в беседу вступил Арнау.

‒ Мы торопились обратно домой…

По мне тракторными гусеницами проехали эти слова. «К тебе. Обратно». Мне тоже хотелось, чтобы мир остался солнечным, каким был с утра. Хотелось встретить их ужином, хотелось верить в сплошное счастье впереди.

‒ … и везли тебе это. – Он достал из внутреннего кармана куртки два кольца. Разных. У меня ухнуло в пропасть сердце. – Хотели предложить… себя. Продлить «договор» …

Последнее слово он неприязненно выплюнул:

‒ … пожизненно.

У меня все дрожало внутри. Все тряслось. Если бы не Дерек, я бы прыгала от счастья, я бы пробила потолок головой от радости, я бы кружилась то с одним, то с другим. А теперь… Зачем они показывают это мне теперь?

‒ Что-то я не помню, чтобы вы озвучивали мне какие-то чувства.

Я ненавидела не их, но саму ситуацию. Когда идеальный сценарий накладывается на искаженное восприятие, получается фуфел на выходе.

‒ Не успели.

Жесткость Гэлу шла очень. И я вдруг подумала: а что, если в «ТриЭс» за кадром кто-нибудь поспорил на то, что меня уломают не только на «контур», но еще и «замужество»? Сразу с двумя? А я ‒ доверчивая дурочка ‒ всегда ведусь на слова. Ведь они так изумительно подобраны, они всегда в цель и никогда мимо. Может, тогда парням дадут категорию еще выше? Как мне надоело быть подопытной псиной… Кончились силы, кончилось желание проверять, не доверять, болеть от каждой трудной и ядовитой мысли. Чем бы ни являлось это представление, его следовало заканчивать.

‒ Значит, вы предлагаете мне себя? – спросила безжизненно. Внутри ‒ обожженная пустыня.

Тишина. И кольца на ладони.

‒ На что только не толкает чувство вины, правда? – добавила желчно.

‒ Чувство вины? – взревел Коэн. А до этого он никогда не повышал голос. – Такие предложения не делают, не будучи уверенными в выборе.

‒ Или в том, что его отвергнут. Если расчет верный. Вы ведь дипломированные психологи.

Я пнула их обоих. Очень болезненно – ощутилось это не по лицам, но по атмосфере.

Теперь уже все равно ‒ все в осколках.

‒ Я отвергаю ваши предложения. Вас обоих.

Дыра в стене. В глазах Коэна клубок боли, ярости, печали.

Из кошелька я достала карту Галлахера, положила ее на тумбу – хорошо, что вспомнила сейчас, что она не станет причиной новой встречи. Хотела сказать «машину мою верните», но не стала произносить даже этого.

‒ Сейчас я уйду, и вы позволите мне это, ‒ произнесла тихо, ‒ не последуете за мной.

«Никогда».

Поднялась со стула, как человек, который заранее знает, что целым уже не станет. Как «контур» когда-то объединил нас троих ‒ так он теперь болезненно рвался. Рвался неохотно, ревел натужно, и ошметки его секли троих со свистом.

Эйс на секунду прикрыл глаза, а после шагнул мне навстречу с рыком:

‒ Я тебя к батарее прикую, пока не одумаешься…

Я рухнула обратно в кресло, потому что Арнау мог. Он вообще не был человеком слов ‒ он был человеком действий. И да, с него бы сталось сейчас закинуть меня в «Барион», запереть у батареи в собственной спальне. Или как-то еще. Он сумел бы найти слова и методы через боль ‒ через адов котел боли, снова поставить шестерни моего мозга так, как было угодно ему. Но, возможно, не мне.

Хорошо, что рука Гэла остановила его, преградила путь.

‒ Пусть.

‒ Но она уходит….

Я никогда раньше не видела Эйса треснутым. Рассеченным надвое, и по мне вид развороченной души Арнау шибанул так, что выбило воздух.

«Но она уходит…» ‒ тон, как у мальчишки. Расстроенный, разочарованный, недоверчивый и обиженный на жизнь целиком. А после в глазах ледника исчез свет, как будто сверху опустили купол.

‒ У нее есть выбор. Она – свободный человек.

Я бы не простила эти слова, ‒ несмотря на то, что уходила сама, ‒ если бы не видела, с какой тяжестью они дались Галлахеру.

Уезжала я в чужой машине, позабыв в отеле сумку. Снова чужой руль под руками и непривычные педали.

Размазывали дождь по стеклу дворники; размазывала по лицу слезы и сопли я.

Мне только что предложили то, о чем я мечтала больше всего на свете, а я не смогла этого принять.