Глава 8

(Sara Bareilles – I Choose You)

‒ Может, зиплайн?

‒ Чтобы я обмочилась от страха во время спуска?

‒ Мокрые пятна не видны на темных штанах. Мы тебе подберем.

Я сделала вид, что сейчас кину кусок свежего круассана в Эйса – тот шутливо нырнул за плечо Гэла. Солнечное идеальное утро: горячий кофе, свежая выпечка и самая лучшая компания на свете. Мы обсуждали планы на грядущий день, может ‒ сразу два.

‒ Как ты относишься к палаткам?

‒ Давно в них не ночевала.

‒ Кемпинг?

‒ Можно.

‒ Кстати, в кино новый фильм…

Я балдела. Потому что эти парни были моими, совсем моими, и по-другому я не могла это ни объяснить, ни выразить. Эти их прекрасные бицепсы – мои. Могу подойти, потрогать в любой момент, могу обнять Арнау или Галлахера за шею, и внутри не проснется ни грамма застенчивости, могу нежиться на их коленях целый день. И боже, как прекрасно было предрассветным утром, раскинувшись звездой на постели, синхронно гладить их обнаженные тела слева и справа от меня. Сразу два раскачанных пресса, два живота, спуститься пальцами к поросли – этот момент я запомнила на всю жизнь, ибо в нем по-настоящему ощутила полную вседозволенность, в нем я ощутила себя королевой. Здорово, если, глядя на меня теперь, парни чувствуют то же самое: «эти ее прекрасные изгибы – наши изгибы. Можно в любой момент коснуться их, усладить физические и эстетические рецепторы, можно все, что угодно».

И чем бы мы ни занялись сегодня, это будет потрясающе.

‒ Карамельная фабрика на юге города? Мыс Крингтон? Что из этого ты не видела, но хотела бы увидеть?

‒ Снова на пляж?

‒ Станешь мулаткой, ‒ ухмыльнулся Арнау.

‒ А тебе не хочется любить… шоколадную женщину?

Я взглянула на него хитрыми кошачьими глазами, и Эйс с загадочной улыбкой поправил под столом хозяйство в штанах.

Наверное, мы бы обсуждали и дальше, но в этот момент в спальне запищал принятой смс сотовый, и Гэл поднялся, чтобы пойти прочитать сообщение.

(Plumb – Don't Deserve You)

Он вернулся на кухню уже без улыбки, в руках ‒ телефон.

‒ Прости, Лив, но сегодня отдых отменяется.

‒ Новое задание?

Грустно, конечно, но работу никто не отменял.

‒ Оно включает меня?

‒ Нет. – Коэн передал телефон Арнау, чтобы тот прочитал смс. – Нас вызывают для сопровождения. Будет транспортироваться крупная денежная сумма наличными…

‒ Вы вернетесь… после обеда?

‒ Увы. Сопровождение в Труану, до нее почти восемьсот километров… Вечером сделка, на которой мы должны присутствовать в качестве охраны. После нужно доставить клиента домой.

‒ Самолет? – спросила я и сглотнула.

‒ Он боится летать. Только наземный транспорт, таковы условия.

‒ Так когда вы вернетесь?

Я почему-то почувствовала себя потерянной: не ожидала подобного поворота событий. Полагала, эти семь дней – честно мои семь дней, и никто у меня их не отберет.

‒ Мы будем завтра к вечеру.

Как раз тогда, когда истекает «мое время».

Меня подкосило эмоционально, и я постаралась этого не выказать. Кто знает, что будет завтра? Мои чувства утверждают одно, но обещаний не звучало, неделю назад мы всего лишь заключили договор. Конечно, все будет хорошо, утверждал разум, но отчего же тогда так неспокойно и нестабильно внутри?

‒ Эй, ‒ Гэл разглядел мои эмоции под застывшей маской, ‒ мы вернемся совсем скоро. Завтра. И ты приготовишь нам ужин.

‒ Прощальный?

Я не удержалась от этого слова и успела заметить, как дернулся мускул на лице Арнау. Как под расслабленностью блеснула сталь.

‒ Гэл, я ей щас задницу набью, ‒ процедил Эйс сквозь зубы.

‒ Не набьешь. Лив просто думает, что закончились семь дней, и не осознает, что впереди вся жизнь. Так?

Жизнь. Вместе или раздельно?

Я промолчала.

Эйс подошел со спины, развернул к себе грубовато, взял мое лицо под челюстью.

‒ Не драконить тебя, я помню, ‒ успела обронить первой. Арнау умел заводиться с пол-оборота, но именно сейчас меня его реакция очень радовала.

‒ Тебя давно никто не воспитывал?

Коэн отошел в спальню – собирать вещи, видимо.

‒ Давно, ‒ ответила я тихо и очень искренне. – Я готова… сейчас.

Эйс странным образом чувствовал мою уязвимость и беззащитность, мою готовность на все, что угодно, лишь бы они не уезжали.

‒ Если ты хочешь, я останусь, ‒ у Арнау очень глубокий взгляд. – Он ‒ тоже.

Кивок на Галлахера.

Как хочется сказать… Просто произнести «останьтесь», просто позволить капризности и расстройству вырваться на поверхность, прижаться к родной груди и кивать.

‒ И ты позвонишь и откажешься?

‒ Да.

‒ А так можно?

‒ Можно все, когда хочется. Это моя жизнь.

«Наша жизнь».

Я слышала, как Коэн остановился в дверях – замер, наблюдая за нашим разговором.

Но ведь нельзя просто сказать: «да, делайте все ради меня». Даже если они это предлагают сами. «ТриЭс» ‒ это их заработки, их стиль жизни, часть их будней. Им, возможно, нужна не столько эта компания, сколько требуется ощущать собственную нужность, силу, выносливость. Это их возможность выплеснуть агрессию, ощутить адреналин, это больше, чем просто работа.

‒ Нет, не нужно. Все в порядке, ‒ мой голос звучал тихо. – Я вас дождусь, приготовлю ужин…

Эйс смотрел странно. Смотрел на меня, но сквозь меня, куда-то во времени. Может, его накрыло нехорошим предчувствием?

‒ Мы вернемся. И ты будешь здесь. Да?

‒ Да.

Наверное, потому что ему было это важно, потому что ему было настолько не все равно, меня частично отпустило. Конечно, я буду здесь. И, конечно, завтра прозвучат хорошие слова ‒ слова, которые нас объединят уже надолго. Все так и будет.

‒ Хорошо.

Только после этого он выпустил из пальцев мою челюсть.

Я все же удалилась в свою комнату, пока они собирались. Мне нужна была эта минута одиночества, чтобы попробовать стабилизировать почву под ногами. Оказывается, я слишком сильно к ним привязалась. К тому же была уверена, что у нас есть еще два полноценных дня, два очень важных дня.

Но их больше не было. Было сегодняшнее утро, в котором они уже собирали вещи, и завтрашний вечер. И бесполезно приказывать себе не расстраиваться.

Коэн вошел без стука. Наверное, уже упаковал необходимое для поездки.

‒ Лив…

Я обернулась.

Он провел пальцем по моей щеке. Я ощутила, что если прижмусь к нему сейчас, то разревусь, и тогда Эйс точно сделает звонок, скажет: «Мы не едем». Нельзя так.

‒ Мы скоро приедем.

Его голос всегда бархатный, успокаивающий, а сам Гэл ‒ надежный, как закрепленная на бетонных сваях надводная пристань.

‒ Я знаю. – Секундное молчание. – И все будет хорошо?

Я не могла спросить его прямо: «Вы предложите мне остаться с вами?»

‒ Все будет очень хорошо.

Наверное, я выглядела как пессимист, заранее уверенный в том, что его завтрашний день рождения останется незамеченным и неотпразднованным. Гэл же, наоборот, прятал в глазах нечто веселое, как человек, уже подготовивший праздник, состоящий из музыкантов, ярмарки, деликатесов и фейерверков. Главное ‒ дождаться.

‒ Очень… хорошо?

‒ Я обещаю.

Он коснулся моих губ своими, и мозг опять мгновенно подавился мыслью: «скажи им остаться».

Собственные зубы пришлось стиснуть.

Стоящие у порога в военной форме, они выглядели сногсшибательно. Рослые, крепкие, накачанные тестостероном так, что с ними невозможно было находиться. И я покачала головой:

‒ Неудивительно, что я пала на ваше обаяние.

‒ Как же без этого?

Бритвенно-острый Эйс, взгляд теплый и холодный, как ледник, подсвеченный солнцем, – точь-в-точь как в лифте.

Расслабленный, спокойный Коэн.

‒ Удачно ты нас выбрала, да?

С улыбкой он делался сексуальным до невозможности.

Не успела я ответить, как подмигнул Арнау:

‒ Мы позволим тебе так думать.

‒ Как?

‒ Что это был твой выбор.

«Что он вообще у тебя был».

Жаль, что в моей руке не было ни круассана, ни подушки, чтобы запустить в него. Пришлось лишь улыбнуться.

‒ Жду вас завтра. – И я поцеловала их на прощание. Одного в уголок рта, затем второго. Не разрешила себе полновесный поцелуй – он точно сломил бы всякую мою благоразумность. – Будьте осторожны.

Дверь я не закрывала до тех пор, пока их спины не скрылись за поворотом к лифту в конце коридора.

* * *

(Gavin Haley, Ella Vos – The way I am)

Есть такие дни, которые хочется пропустить. Как скучные кадры фильма, когда идет сцена-сцепка, не имеющая особенной смысловой нагрузки. Вот только жизнь – не фильм, и пульт, чтобы сделать «клик», отсутствовал.

Сегодня часы – мои обычные наручные часы на белом ремешке ‒ надо мной издевались. Потому что стрелка стояла. Так мне казалось. Будто ее намазали клеем, будто сломался механизм, и, несмотря на то что я изо всех сил старалась заполнить этот день нужными и псевдонужными делами ‒ целым их ворохом, тянулся он крайне медленно.

Сначала в магазин, чтобы отыскать подходящую коробку, пузырьковую пленку и наполнитель для посылки. Две недели назад я обещала Элле, что отправлю ей тарелку, но ноги меня до почтового отделения так и не донесли. Только теперь я нашла время заехать в собственную квартиру, пять дней простоявшую без хозяйки (и отчего-то кажущуюся хоть и не пыльной, но нежилой), снять с полки расписное блюдо, как следует его упаковать.

Тарелку я купила на открытой ярмарке в начале месяца. Керамика, симпатичный пейзаж с деревянным домиком и речкой, сверху глазурь. Витой орнамент по краю – в общем, исключительно декоративная вещь, потому как слишком тяжелая. Покупку свою я зачем-то сфотографировала, выложила в «Фотонет» и благополучно забыла об этом, а пару дней спустя мне написала некая Элла Аткинсон с просьбой продать ей блюдо. Оказывается, это ручная роспись, некий именитый художник, и у нее, у Эллы, уже имеется обширная коллекция его работ (в подтверждение к письму было приложено фото). Заплатить она за него была готова хоть пятьсот долларов, хоть тысячу, и я, не способная бессовестно наглеть, сказала, что отдам приобретение за ту же цену, за которую его купила, то есть всего за сто пятьдесят. Плюс почтовые расходы.

И, наконец, блюдо собиралось ехать из пустой квартиры, в которой им никто не любовался, туда, где на полках, озаренные солнечным светом, красовались его керамические подружки.

(Franz Gordon – Une historie damour)

Яркий дневной свет; на месте люди, дороги, дома, но город отчего-то казался мне декорациями. Пустым портом, откуда утром отчалил главный корабль. Вывески, магазины, такси, кафе – все, как раньше, но испарился у всего этого смысл. Я замечала детали – трещинки на асфальте, прилепленные на витринах декоративные ленты, чужие лакированные ботинки, ловила их, не слепляя воедино, и мое восприятие напоминало обрывочные кадры чужой памяти. Печально. И печаль вроде бы светлая, но разве от этого легче?

На почте скандалили, ругались, на почте обнаружилась очередь, и почти сорок минут я переминалась с ноги на ногу, следуя, как приклеенная, за спиной дедушки в голубой мятой рубахе. После ‒ окошко, усталый уже к обеду почтовый работник; звук отрываемого скотча, оплата банковской картой. Вся сумма вернется, когда Элла получит свой «подарок», ‒ пусть у неё поднимется от удачной сделки настроение.

После в банк…

Кредит на новый кухонный гарнитур я почти погасила, остался последний взнос, который я, ввиду недавней занятости, едва не просрочила. Голубоватые стены просторного холла; очередь здесь, не в пример почтовой, была тихой, снабженной электронными талонами. Роясь в кошельке, я случайно наткнулась на серебристую кредитку Гэла, долго на нее смотрела, гладила пальцами выпуклые буквы с именем. Он забыл попросить ее назад. Или не забыл? Тратить с нее средства я не собиралась в любом случае. Банковские работницы – поголовно все девушки – одеты были в темно-синюю униформу. Их тихие голоса не слышны от кабинок; мое же внимание сосредоточилось на паре молодых людей. Он и она. Они стояли, обнявшись, оба молодые, симпатичные. Ее голова на его плече, он обнимает спутницу за талию – идиллия. Но эта идиллия отчего-то казалась мне ошибочно неполной, ведь к девушке никто не подойдет сзади, не проведет ей по спине пальцем, не откинет волосы, не поцелует в шею. И никогда ее тело не узнает, каково это, когда обычные приятные разряды превращаются вдруг в ураган эмоций, когда внутри начинает срывать вентили.

Я узнала.

Утром звонила Шенна – ей не терпелось разузнать про «контур». «Был или не был?»

Я могла бы сказать «был», но никогда не сумела бы объяснить, какой он. Что это? Мне до сих пор мерещилось, что он мерцает поверх моей кожи, став невидимым, оставляет свой след, свое неуловимое ощущение связи с теми двумя, которые сейчас далеко.

«Контур, сказала бы я, это… ощущение… Единения»

«Душевного?» ‒ спросила бы Шенна. «Или это супер-, мегаоргазм»?

А на деле не отделить одно от другого.

Как объяснить то, что недопонимаешь сам?

Ее звонок остался без ответа.

Когда до моей очереди осталось два человека, мне вдруг позвонил Дэйв. Да, тот самый Дэйв, из-за которого я когда-то попала в «БлюПул». И сама не знаю, зачем я нажала «ответить».

Он говорил сбивчиво, заискивающе. Мол, у нас не получилось в прошлый раз, диалог не задался, но, может, «попробовать во второй раз»?

‒ Во второй раз? – неожиданно зашипела я змеей, разозлившись, и на меня укоризненно взглянул стоящий рядом охранник. Пришлось понизить тон. – А не ты ли затащил меня в прошлый раз в дурацкое заведение, откуда даже до дома не проводил?

Ведь если бы проводил…

И моя агрессия угасла. Если бы проводил, не случилась бы та самая заварушка с охранниками Салима, не началась бы погоня (наверное), и моя машина не столкнулась бы с той, за рулем которой сидел Галлахер. И все события моей жизни, как попавший на ошибочную стрелку поезд, понеслись бы «под откос». «Откос» из скучных привычных будней. Получается, что Дэйв не виноват, что он, как ни странно, катализатор счастья. Сторонний и косвенный, но все-таки.

‒ Ты же сама ушла плясать с подружками? – неслось из трубки возмущенно. – Оставила меня сидеть одного…

‒ После того, как ты начал вываливать на меня весь груз своих измышлений про отношения.

‒ Какой груз? С чего… груз?

‒ С того.

‒ Ладно, признаю, заведение я выбрал неудачно – его, кстати, прикрыли…

(Неудивительно).

‒ … пусть в новый раз будет ресторан…

(Какая милость).

‒ Не будет нового раза. Мне старый не понравился.

Отвечать ему вообще не следовало.

‒ Знаешь что? – после паузы зло отозвались на том конце. – Ты не единственная девушка в городе…

(Слава Создателю, что ты не единственный мужчина в городе).

‒ … истеричка!

И зазвучали короткие гудки.

Вот и поговорили.

Стоило мне убрать телефон в сумку – оказывается, охранник все это время на меня косился, ‒ как на табло возник номер моего электронного билета. И, направляясь к третьей кабинке, я вдруг вспомнила, что платеж можно было погасить через банкомат. Не сидеть здесь, не наблюдать, как единственный кондиционер гоняет под потолком воздух. Что ж, путь будет живой ассистент. Заодно он подпишет все необходимые документы о том, что платеж погашен, и гора с плеч.

‒ Добрый день, ‒ поприветствовали меня мелодичным голосом, ‒ чем я могу вам помочь?

Я уселась на мягкий стул.

* * *

Семь вечера.

Где сейчас ребята? Доехали до места? Состоялась ли сделка?

Я никогда не строчила им смс: не была уверена, можно ли отвлекать, да и до сего момента мы почти постоянно находились вместе. Или с Гэлом, или с Арнау, или с обоими. Еще раз налетело ощущение того, насколько кардинально поменялась с ними моя жизнь: она стала наполненной. Наполненной по-настоящему красивыми, интересными, вкусными вещами. И какими эмоциями…

Я влюбилась в них. В двух мужчин, в двух красавцев, идеально сложенных физически парней. Идеальных для меня по характеру.

Я думала об этом, пока протирала от пыли собственную квартиру, пока пылесосила ковры, пока мыла полы.

«Может, они уже в гостинице после встречи? В номере по соседству с неким толстопузом-миллионером, чью тушу круглосуточно требуется охранять?»

Хорошо, что в кухне под раковиной не осталось органического мусора, который начал бы вонять, хорошо, что в тот день я выбросила пакет…

Цветок полит, блюдо отправлено.

Открыв крышку ноутбука, дождавшись, пока загрузится система, я принялась писать письмо Элле.

В восемь вечера напротив меня крутились барабаны общественной прачечной. Крутились иногда синхронно, иногда вдруг меняли направление на обратное, и мне чудилось, что это иллюминаторы ракеты, в нутро которой зачем-то забросили пододеяльники и простыни.

Белье я принесла сюда, потому что давно собиралась, потому что до сих пор не обзавелась собственной стиральной машинкой (когда-нибудь, все когда-нибудь…).

Я сидела на лавке, похожей на те, которые устанавливали из раздевалки спортивных школ, – узкой и деревянной. Кафельный пол, залитый пятнами моющих средств, резкий запах многочисленных порошков и ополаскивателей. Бесконечное вращение роторов, электронные таймеры.

До окончания стирки почти час, после перекинуть белье в сушилку…

Устав сидеть уже через двадцать минут, я оплатила через электронный терминал «помощь и доставку», подтвердила списание средств с карты в размере пятнадцати долларов. Пусть некто живой высушит мое белье и отгладит его, пусть до кладовой на первом этаже моего дома доставит курьер – так проще.

В их – в нашей – квартире пусто; за окном темно. Девять.

По пути домой я заглянула в кофейню. Сидя за стойкой у окна, не удержалась, сбросила на телефон Коэну свое фото – грустную мордаху поверх стакана с латте. И спустя пару минут получила – о счастье! ‒ ответную фотографию. На фоне закатный свет, далекий простор, напоминающий степь, на оранжевом горизонте абрис холма. Гэл по своему обыкновению серьезен, и его мягкую улыбку можно прочитать по глазам, позади Арнау – губы чуть поджаты, выражение на лице такое, будто он хотел сказать: «Эй, ты так быстро меня сфотографировал, что я не успел принять позу красавчика».

«Ты всегда красавчик», ‒ наверное, ответил ему Коэн.

Оба в форме, оба такие чудесные, что нежно сжалось сердце.

Мои.

«Спасибо» ‒ шепнула я мысленно. Фотография чудесная, живая, лучшая из всех тех, которые у меня были.

И да, я по глупости пыталась спать в постели Арнау. Ворочалась с боку на бок, отбивалась от чувственных воспоминаний, которые будили во мне запахи подушек. Сама же прокручивала в воображении моменты, от которых не могла уснуть, и в три ночи сдалась. Поняла, что мучаю себя, что с таким успехом сна не дождусь до утра, и со вздохом скинула с себя одеяло. Перебралась в свою спальню – меньше, неуютней, зато не имеющую ароматов парфюма на постельном белье. Долго рассматривала геометрию теней на потолке, раз за разом бралась за телефон, вызывала фотогалерею, проверяла, точно ли скопировала заветный снимок в папку «Избранное», чтобы он ни в коем случае не удалился, чтобы остался наверняка.

И лишь в пятом часу утра поддалась сну, как милосердному избавителю от мучений. Подчинилась ему, как обезболивающей таблетке, свернулась на боку и в предрассветных сумерках отключилась.