Глава 4

С утра меня потрясли две вещи: количество пропущенных от Шенны (когда я успела установить телефон на беззвучный?) и… собственная рука.

Да, «скрепки», как и предупреждал Гэл, теперь валялись на матрасе, распрямленные, отработавшие, а на ладони в том месте, где вчера зиял зловещий болезненный порез, теперь остался лишь тонкий шрам. Почти невидимый и совершенно неощутимый. Сгибая и разгибая пальцы, я долго смотрела на руку, силясь стряхнуть с себя ощущение того, что с момента неудачного падения, случившегося вчера, прошло не менее двух месяцев. Не прошло! Я уснула раненая, а проснулась целая. Невероятно.

Шенне я перезванивать не стала: она завалит вопросами «Все ли у меня хорошо со здоровьем? Куда я пропала без объяснений? Почему ничего ей не сказала?» и «Как я могла ее бросить в разгар верстки финального разворота?» Ничего, ей дадут кого-нибудь из коллег на замену, в одиночку работать не заставят.

С кухни тянуло свежезаваренным кофе.

Гэл сидел за столом ко мне спиной, разглядывая какие-то бумаги, в руке держал фарфоровую чашку; Эйс ‒ на стуле полубоком. На Коэне темные джинсы и футболка цвета воды в бассейне – удивительно освежающий цвет, идущий ему чрезвычайно. Арнау ‒ с голым торсом, в мягких домашних штанах.

Я подошла ко второму. Спросила, протянув ладонь:

‒ Как это возможно?

Мою ладонь взяли аккуратно, осмотрели, по шраму неторопливо провели большим пальцем.

‒ Завтра его не будет видно.

‒ Чем вы таким … намазали? Как?

‒ Волшебство.

Эйс был красив и без улыбки, но с улыбкой… А в сочетании с мощными обнаженными плечами, литой грудью и кубическим прессом – без шансов, сразу лапы вверх. Я этого и боялась, что они будут разгуливать по дому в подобном виде. Стоять рядом с полуобнаженным мужчиной, мощную шею которого обнимает темный шнурок с подвеской, мужчиной, который гладит чувствительное место на твоей руке, невозможно без мыслей о… о, да.

Прикосновения пришлось прервать, потому что опять наваливалось ощущение той самой сладкой слабости, которая лишает ум способности трепыхаться. Только не с утра.

‒ Вы уже завтракали?

‒ Еще нет.

И я перехватила взгляд Гэла, который немо вопросил: помочь тебе с приготовлением? Я покачала головой:

‒ Я сама.

Не хватало еще мне личины принцессы, не способной достать продукты из холодильника. А в холодильнике, кстати, отыскалось все, на что я надеялась, и даже больше: упаковка яиц, помидоры, свежий лук, сыр, масло. Колбасы на полках не оказалось, но ее прекрасно заменит бекон. Отлично.

‒ Ты же не умеешь готовить, – Арнау наблюдал за мной из-за спины.

‒ Если боишься, можешь не есть.

‒ Я боюсь?

«Кто здесь кого боится, Недотрога?» ‒ на очевидную провокацию я не отозвалась.

Сковороду на плиту, отрезать немного масла ножом, бросить в центр… Теперь бекон. Негоже мужчинам завтракать одним только кофе, да и я без еды после пробуждения ощущала себя не так устойчиво, как с ней.

‒ Боже, эта попка…

Я почувствовала его руки. Нет, они меня не коснулись, но при развороте оказалось, что они застыли в сантиметре от моих ягодиц, повторяя их округлую форму.

Взгляд Арнау затянулся поволокой. Ему позволь ‒ и он начнет меня шлепать, щупать и зажимать прямо у плиты.

‒ А если сковородой в лоб?

‒ Как ты жестока к своему целителю. – У него была потрясающая способность шутить, прикидываться «в доску простым парнем» при той самой ауре, когда ты помнишь о том, что «он – не ты». Что это куда более глубокий и серьезный человек, напоминающий очень терпеливого хищника семейства кошачьих. Те отлично знают, когда нужно притаиться, а когда совершить решающий прыжок. – Как насчет благодарности вместо угроз?

‒ Два яйца?

Его лицо застыло на долю секунды.

‒ А останется одно, затребуй я поцелуй?

Теперь мигнула я.

‒ Два яйца тебе жарить или три?

Бесшумно смеялся Коэн. Эйс улыбнулся широко ‒ такой широкой улыбки я у него еще не видела.

‒ А она мне нравится, Гэл. Правда, нравится.

Он оставил меня колдовать у плиты, а сам вернулся к бумагам, так и не ответив на вопрос. Кажется, до моего прихода эти двое обсуждали новое, запланированное на сегодня дело.

Яйца с томатами и беконом – классическое блюдо для отличного начала дня. Прибавить сырную нарезку, хрустящие тосты и джем в качестве десерта ‒ так и вовсе гастрономический оргазм.

Они ели с удовольствием ‒ оба.

Эйс мычал, обмакивая кусочек тоста в желток, и я вдруг ни с того ни с сего почувствовала себя счастливой. Удивительный момент: солнечный свет в кухне, два парня за столом, теплота на сердце. Не важно, что будет в будущем – хорошо было именно сейчас, классно, правильно. Давно я подобного не испытывала, даже замерла на стуле, забыла про завтрак, мне казалось, что нечто невидимое обняло меня изнутри.

‒ Сегодня у меня выходной? – спросила расслабленно, имея в виду, что, отработав вчера, для меня, возможно, не было дел сегодня.

‒ Никак нет. ‒ Арнау вытер губы салфеткой. Взглянул на лежащие стопкой сбоку бумаги. – Сегодня ты в деле.

‒ Снова?

‒ Да, но без риска. На тебе будет довольно простая задача: в обед отвлечь продавца из салона грампластинок на Тверн-стрит. Увести его в неурочный час в кафе. Сделать так, чтобы он закрыл магазин до двух часов.

‒ Для чего?

‒ Для того, чтобы мы смогли пробраться внутрь.

Детали пояснил Гэл:

‒ В «ВинРинге» одна из банд складирует оружие в подвальном помещении. С продавцом у них на эту тему уговор: ему подобная «сдача помещения» приносит большую прибавку к месячной выручке. Мы должны будем вынести из подвала пару ящиков до того, как они будут использованы бандитами.

Отвлечь продавца? Вроде бы задача не такая сложная, как вчера.

‒ А что в ящиках?

‒ Неважно.

Мне даже нравилось, когда глаза Эйса снова становились льдистыми, холодными. Нравилось, когда этот холод предназначался не мне.

‒ А с чего вы решили, что он уйдет со мной? Мало ли, кто его может позвать в кафе…

‒ С «мало ли» он действительно не пойдет. Но с тобой – да.

‒ Почему?

‒ Потому что мы добавим пару штрихов твоему образу, и он не устоит.

‒ Каких штрихов?

‒ Купим тебе клетчатый берет, юбку и гольфы. Ты соорудишь два хвостика и станешь копией образа, который для него является фетишем, – образ студентки «Лола Гоу» из альбома «Грейтерс». Она изображена на обложке пластинки.

‒ И это сработает?

‒ О да, ‒ Гэл, закончив с завтраком, откинулся на спинку стула, довольный, сильный. Он сидел ко мне ближе, чем Арнау, и я могла потрогать его шикарное плечо, не выпрямляя до конца руку. – О его предпочтениях никто не знает, но это именно то, что заставит его пойти с тобой в кафе.

‒ А как я его узнаю? Ну, как человека? О чем говорить, куда клонить беседу?

Сорок минут – это долго, нужно уметь удержать внимание.

‒ Не беспокойся, ‒ Эйс с нежностью посмотрел на пустую тарелку перед собой, вспоминая завтрак и, вероятно, удивляясь ему. – Мы дадим тебе список всех его «тараканов» и интересов. Ты будешь во всеоружии.

‒ Ясно. – Подумала. И добавила: ‒ Меня опять свяжут с этим делом по камерам наблюдения? Ведь именно в тот момент, когда я уведу его, случится пропажа.

‒ Не свяжут. – Лучше бы Арнау не был голым наполовину. То, как закачался его медальон, когда торс подался вперед, впечаталось мне в память, как крутящийся диск гипнотизера. ‒ Мы войдем в «ВинРинг» не с улицы, но изнутри. Никаких следов. Замки я вскрывать умею, ты знаешь.

Я помолчала.

‒ Хорошо. ‒ В конце концов, я здесь для того, чтобы отработать тринадцать тысяч четыреста долларов. – В магазин снова вместе?

‒ В магазин с тобой поеду я, ‒ теплый взгляд Гэла. – Эйс пока осмотрит подходы к помещению.

Арнау продолжал внимательно меня созерцать, и в какой-то момент холодный серый цвет его глаз сменился теплым, насмешливым. Меня ждала очередная «подколка»?

‒ Почему ты соврала, что не умеешь готовить?

‒ Надеялась, что тогда вы передумаете со мной жить.

Он заразительно смеялся – свободно, открыто. Если бы на нем еще была майка, моя жизнь сделалась бы простой. Ну, хотя бы проще.

‒ Глупая.

Он поднялся, поставил тарелку в раковину, я поднялась, понесла свою туда же. Взглянула на него только потому, что наши тела соприкоснулись – мой локоть и его крепкий живот. Такой пресс не мог приклеивать к себе взгляд ‒ он его магнитил. И то, что ниже… А ниже – черт бы подрал эту мягкую ткань, обрисовывающую мужскую выпуклость слишком хорошо, ‒ под штанами не имел возможности полноценно подняться очень налитой член.

Конечно, мой взгляд заметили, конечно, тут же поймали в плен серебристые глаза.

‒ Думаешь, ты одна нас хочешь? Мы тебя тоже хотим, и бессмысленно это скрывать.

Из кухни я уходила с пылающими щеками.

Я взрослая, я давно не «соплюха», чтобы так ярко реагировать, но мои щеки горели, и я ничего не могла с этим поделать.

* * *

Мы с Гэлом в кафе. Игривый весенний ветерок, рябь по лужам. Передо мной чашка кофе; Коэн, ожидая вестей от Эйса, просматривал новости на телефоне. Берет и юбка куплены, резиночки для двух хвостиков тоже – мы даже попробовали мой новый образ в магазине и, как ни странно, в нем действительно что-то было. В короткой юбчонке, белых гольфах выше колен, в ботинках на небольшом каблучке. Клетчатый головной убор мне шел.

Солнечный день, красивый мужчина рядом. И второй… где-то там, тоже близко. Я вспоминала то обнаженный торс Арнау, то скользила взглядом по красивому профилю Гэла – удивительные черты лица, потрясающее спокойствие и, если вспомнить поцелуй, абсолютная тягучая энергия секса. Создатель, дай мне сил. Становилось ясно, что во всей этой дальнейшей ситуации можно выбрать либо этих мужчин, либо собственные принципы. Но никак ‒ все вместе. Да, пока у меня выходило склоняться к принципам, но все тоскливее делалось внутри при попытке увещевать себя «не трогать, не касаться, не позволять касаться». Я будто смотрела на самый шикарный десерт в титулованном ресторане и собственноручно, когда ее уже поставили передо мной на стол, отодвигала тарелку. С двумя десертами.

Или логика, или чувства. Но не всё сразу.

Сексуальное возбуждение, не проходящее рядом с этими двумя, постоянно туманило разум. Это невидимое напряжение – сладкое и томительное ‒ затмевало все остальное, как полупрозрачная штора. Ни сосредоточиться на чем-то еще, ни отпустить. Никогда не думала, что меня накроет так, чтобы отвалились все мысли. А ведь еще чувства – касательно новых знакомых у меня их появлялось все больше. А у них? Кто я им? Девочка на одну неделю? О, только бы не сесть пузом на мель, когда прибой сойдет на нет, только бы не рассечь себе кожу о булыжники. Я уже чувствую непозволительно много, где-то на задворках сознания я нахожусь в беспричинной эйфории, а влюбляться в этих нельзя. К тому же вообще нельзя влюбляться в двоих мужчин сразу: это неправильно, это всегда чревато. И выбор между ними сделать невозможно – никогда не думала, что пройду через подобный опыт. Выбрать Коэна и отсечь Эйса? Не то. Выбрать Эйса и отсечь Коэна? Опять не то. Что за бред?

‒ Ты снова напряжена. – Оказывается, Гэл смотрел на меня, пытался разобрать, что спрятано за ширмой из беспокойства. – Расскажешь «другу» почему?

«Другу». От голоса которого твердеют соски и поджимается низ живота.

Я запуталась. Во всем и совсем. И не остаться одной ни на минуту, чтобы попытаться во всех нюансах разобраться. А пытливый взгляд не давит, но держит на крючке, не дает увильнуть от ответа.

‒ Просто… ‒ Придется ему признаться хоть в чем-то. – Я предполагала, что жить с вами будет…в некотором роде испытанием. Но не предполагала насколько.

‒ Ну, это взаимно. Я обещал тебе, что свои реакции на тебя мы будем скрывать, но все скрыть невозможно.

Вспомнилась ткань мягких штанов Эйса, приподнятая дугой члена.

Коэн отложил телефон, развернулся ко мне, положил руки на стол. И возникло в его глазах то самое выражение: мол, доверься мне, мы во всем разберемся.

‒ Выложи все, как есть, Лив. Просто начни говорить.

Начать говорить? Да мне, чтобы начать говорить на эту тему, требовалось минимум полбутылки вина. Я не могла. Просто не могла признаться ему в том, что в моей голове, некогда представлявшей из себя чистую, убранную комнату, случился бурелом из мебели. А еще из вставших поперек принципов, беспомощности и постоянной необузданной тяги к мужским телам. И я должна об этом говорить?

‒ Я… не могу.

Он смотрел тепло.

‒ Зато я могу. Знаешь, что с тобой происходит?

Лучше бы этого не знал он. Но Гэл продолжил с присущей ему тактичной прямотой:

‒ Ты меня хочешь.

Я не знаю, заметил ли он, что при этих словах мой разум в панике попытался спрятаться за радужкой глаз, схорониться где-нибудь в темном чулане. И спасибо, что не спросил: «Ты это признаешь?» Я признала вчера, когда коснулась его губ. Куда теперь прятаться, что отвечать? А дальше прозвучала еще более беспощадная правда:

‒ А еще ты хочешь Эйса. Бесполезно отрицать. – Никакого напряжения в его голосе. Я снова с пунцовыми щеками отвернулась и стала смотреть в сторону. Я за эти два дня краснела больше, чем за всю жизнь. – И опасаешься того, что, сделав выбор в пользу одного из нас, ты отсечешь от себя другого.

«А будет не так?» Это сейчас все хорошо, пока стрелка весов никуда не склонилась, а после начнутся сложности.

‒ Хорошая новость заключается в том, ‒ голос Коэна лился тягучим медом, ‒ что между нами нет нужды выбирать.

‒ Вы геи?

‒ Будь уверена, что нет.

‒ Тогда… почему?

Я только что выдала себя с потрохами, когда не стала отрицать тот факт, что все сказанное им обо мне – правда. К чему теперь таиться?

‒ Позволив себе контакт со мной, ‒ меня почему-то незаметно прошило током при слове «контакт», ‒ ты не оттолкнешь от себя Арнау, о нет. Ты его…

‒ Что?

Почему-то пересохло в горле.

‒ Ускоришь.

Не думала, что мы будем обсуждать эту тему. И уж точно не так напрямую.

‒ Я не сплю…с двумя, Гэл.

‒ Потому что это вульгарно?

‒ Потому что это значит, что ни у кого в подобном союзе нет чувств. Раз они готовы «делить» и «делиться».

‒ Это неправда.

‒ Правда. – Теперь я собиралась отстаивать свою позицию до конца. – Стоит женщине сделать выбор между двумя мужчинами, и у отверженного возникают ревность, обида, негодование. Это нормально. Это означает, что есть чувства.

‒ Вовсе нет. – Гэл, кажется, забавлялся. – Это всего лишь означает, что есть страхи.

Меня почему-то этот ответ осадил. И удивил.

‒ Да, страхи. Но они тоже норма.

‒ Да, норма для узкого сознания, полного комплексов и стрессов.

Чтобы смочить горло, мне пришлось допить остывший кофе – теперь на дне осталась лишь пена.

‒ А ты представляешь, что все может быть как-то иначе?

‒ Я знаю, что все может быть иначе.

‒ Как? Расскажи мне.

Действительно, интересно послушать.

Коэн впервые на моей памяти достал сигарету. А еще дорогую металлическую зажигалку; щелкнул колесиком, неторопливо затянулся. И я не знаю, почему меня пробило снова. Его сексуальность крылась в неуловимых жестах, в его мужественности.

‒ Представь, Лив, что у тебя есть подруга. Хорошая подруга, лучшая.

‒ Так.

‒ И вы живете и работаете вместе, с полуслова понимаете друг друга.

‒ Хорошо, представила.

‒ И вот однажды у вас появляется парень. Красивый, ладный, прекрасный во всех отношениях – он приходит к вам в семью.

‒ Не может быть такой «семьи». Он сделает выбор раньше или позже, и, когда это случится, возникнет обида. Если он выберет мою подругу, я почувствую себя скверно при наличии к нему чувств. Если выберет меня, буду расстраиваться за подругу. Пусть даже на словах она будет «за нас».

Гэл согласно кивнул – он изначально не собирался спорить. Стряхнул пепел в пепельницу, продолжил:

‒ А теперь представь, что у тебя ревности не возникнет. А у него не возникнет надобности между вами выбирать. И ты, когда он будет с ней, будешь знать, что у них все хорошо. Что у тебя есть время поработать или отдохнуть, радуясь тому, что все просто хорошо. И знать, что, когда парень вернется, его внимание всецело будет принадлежать тебе, если ты этого захочешь. И что в эти моменты за вас будет радоваться подруга. Некое «трио», в котором нет комплексов и стрессов относительно своей неполноценности.

‒ И нет ревности?

‒ Нет.

‒ Значит, мне все равно, если ее нет.

‒ Или это значит, что ты любишь подругу. И заодно парня. И себя, выбирая подобную ситуацию, позволяя себе наслаждаться текущим моментом.

‒ Не представляю…

‒ Ты попробуй, как будет время.

‒ Представить, что у меня нет ревности и обиды?

‒ Представить, что у тебя нет страхов.

Это что-то провернулось в моей голове. Еще несильно и не на сто восемьдесят градусов, но заставило почему-то представить пляж. И бунгало. У меня на коленях ноутбук, я работаю, а моя подруга и смуглый жилистый красивый брюнет резвятся в море. Им хорошо, они плещут друг в друга брызги и смеются – я улыбаюсь. Я знаю, что, когда они вернутся, брюнет поцелует меня со всем обожанием, с искренностью. Знаю о его любви ко мне, знаю о нежном обожании себя подругой. И да, она настоящая подруга – всегда готова прийти на помощь, подставить плечо, она надежная и всегда со мной в веселье и в горе. Мы просто выбрали одного на двоих парня, потому что это удобно, и это здорово, потому что нам нравится спать втроем. И ни у кого нет побочных чувств – только море, только нега, только прибой…

Я очнулась минуту спустя, удивляясь возникшей в воображении картине. Нет, я не допускала подобной логики раньше, даже возможности ее существования. Но в нарисовавшейся картине у меня действительно не было страхов – один лишь выбор удовольствия.

Это как минимум удивляло. Как будто «хочешь – выбери парня только для себя. А хочешь – одного на двоих». Это просто варианты получения удовольствия в различных формах, если нет комплексов.

И под чутким вниманием Гэла тряхнула головой.

‒ Может, в этом случае мы обе его не любим?

‒ Вы обе в этом случае можете его по-настоящему любить.

‒ Но ревность…

Далась мне эта ревность – я твердила о ней, как попугай.

‒ А кто тебе сказал, что ревности нет совсем? – вдруг изменился взгляд Коэна, потяжелел. И дым из его рта был в очередной раз выдохнут сексуально. – Кто сказал, что, если появится человек со стороны, мы не дадим ему отпор? Не закопаем в соседнем лесу?

Ух ты. Я будто только что посмотрела секундный фильм про бархатную шкатулку, из скрытого отсека которой выдвинулся сверкающий хромированный пулемет адского калибра.

‒ То есть все по-честному, мы были бы друг за друга втроем? Но это не касалось бы людей извне?

‒ Всё так.

Я никогда не мыслила подобным образом, мне было это чуждо. До сегодняшнего дня.

‒ Ты просто хочешь, чтобы у меня сорвало тормоза. – Начистоту так начистоту.

‒ Нет. Я показываю тебе другой угол зрения. Более зрелого сознания.

Могло ли то, что он говорил, быть правдой? Существовало ли у кого-то это самое «более зрелое сознание»? Хоть у одного процента населения из ста?

‒ И ты можешь быть рад, наблюдая мой с Эйсом поцелуй?

‒ Могу испытывать при этом возбуждение, да.

‒ А он?

‒ Поверь мне, Эйс умеет получать огромное удовольствие от созерцания чужого процесса.

«И любит в нем участвовать».

‒ Ты это знаешь, потому что с вами уже кто-то жил?

«Другая Третья?»

‒ С нами никто не жил.

‒ Тогда откуда…

‒ Мы слишком давно вместе, Лив. Я просто знаю.

Все это было для меня слишком новым. И просто… слишком.

Я не знала, что делать, я терялась. Понимала только, что не смогу долго выдерживать сексуальный дурман, окутывающий мое сознание с утра до вечера. Мне нужно как-то разряжаться, нужно его сбрасывать.

‒ Скажи, у нас есть свободные… минут сорок?

Гэл затушил сигарету в пепельнице, взглянул на хромированные часы на запястье.

‒ Есть час. Что ты хочешь?

Я призналась уже в машине.

‒ Отвези меня в душ. То есть… ‒ Я чуть не огрела себя кулаком по башке. Оговорилась так оговорилась. По полной. – То есть ко мне домой…

Теперь уже врать про то, что мне нужно забрать кое-какие вещи, не имело смысла.

‒ Мне… нужно… снять напряжение.

Тишина в салоне, я вновь на сиденье Арнау, взгляд Гэла теплый, слишком густой, чтобы я могла его выдерживать.

‒ Я могу тебе… помочь.

Мне хотелось. Уже хотелось, чтобы помог любой из них, – к дьяволу принципы. Иногда возбуждение, довлеющее над тобой круглосуточно, вынуждает просить о помощи тех, от кого ты ранее решил держаться подальше.

‒ Твое близкое присутствие… только все усугубляет.

Я не могла ему сказать «помоги». Еще не все рамки сломаны, не все барьеры пройдены.

‒ Хорошо.

Он не давил. Он не спорил. Он просто повернул ключ в замке зажигания, а меня плющило от вида рук на руле.

* * *

На постели в собственной квартире я сидела в полнейшем замешательстве, в прострации. Времени мало: мне следовало идти в душ, делать то, что я запланировала. Но, впервые оставшись в одиночестве, я почему-то окончательно потерялась в чувствах. Не поднималась, не шла, не включала воду.

Нужно было торопиться, но не выходило даже шевельнуться.

А через минуту прозвенел дверной звонок.

Кому… Кого принесло так невовремя?

«Соседей? Шенну? Ошиблись дверью?»

Отперла замок, забыв посмотреть в глазок.

На пороге стоял Гэл.

И взгляд его был другим – я распознала это сразу. О том, что случится, я поняла до того, как он, не спрашивая разрешения, шагнул в квартиру. Задом запер дверь.

Я знала, что не скажу ему «нет», попросту не смогу. Он сделает то, что захочет, и я позволю ему это – сделать все, что угодно. Мне нужны его руки, его губы, он нужен мне любым способом, каким он захочет мне себя дать. Когда в мужчине столько тестостерона, что у тебя не возникает иных желаний, кроме как принять его в себя, любая игра проиграна заранее.

Его взгляд серьезен, за бархатом ‒ горячий бетон. Пусть будет то, что будет.

Меня прижали к стене, меня поцеловали – теперь по-настоящему, по-мужски, с напором, от которого расползлись все швы у сомнений. Просто «да» ‒ молчаливое да, тысячекратное. Вот теперь проступил его напористый характер – все такой же торопливый и такой же монолитный, уже не сдвинуть. Следующий поцелуй мягкий, успокаивающий. Ко мне в трусики, не спрашивая согласия, скользнула мужская рука, пальцы Коэна нащупали «сокровище», набухший клитор, прочувствовали всю скользкость ситуации, провели по «губам».

А после принялись гладить… Осторожно, но изумительно чувствуя, что нужно делать. Все ласково, без ненужного давления ‒ и я подалась вперед. Я повисла на нем, ощущая, что теряю контроль. Эта рука нужна была мне там, она была мне необходима. На задворках сознания я понимала, что Коэн поступил очень тактично – после его пальцев нельзя будет использовать слово «трахнул». Он просто… помог. Всегда галантный, всегда знающий, как не переступить грань.

А после этот палец, разгорячивший зону инферно до предела, скользнул внутрь меня, и я оценила его размер – хорошо, когда у мужчины правильные даже пальцы.

Мои вздохи, мои стоны Гэл ловил кожей, я ощущала, как вздрагивают под моими руками мышцы. В лоно один палец, два, несколько аккуратных толчков, и опять клитор. Я летела к разрядке так быстро, как падает к солнцу ракета со сломанным двигателем – все ближе, все жарче. И мне хватило нескольких мгновений.

После я билась в судорогах. Я более не стояла на своих ногах, я силилась не падать, обхватив стальные плечи, я ловила каждое движение подушечки, обожающей то, что она сейчас делает. Я изливала всю свою женскую энергию на Коэна в конвульсиях, в волнах, и он вбирал ее, касаясь моих губ своими. Всю. До капли.

Минута затишья. Минута безмолвия.

‒Тебе легче? – спросил он тихо, не выводя руку из трусиков.

И я знала, как много заключается в этом вопросе. Ответь я сейчас «нет», и он расстегнет пряжку ремня, он сделает «полную программу». И тогда мне станет легче надолго…

Но Гэл был прав, пощадив мои не до конца сломанные принципы. И за его тактичность я была благодарна.

‒ Да. Мне легче.

‒ Хорошо.

Его ладонь выскальзывала из-под ткани неохотно, и я напрямую почувствовала, сколько самообладания в этом мужчине, которому разрядка была нужна не меньше, чем мне. Но он этого не выказывал.

Будет «Барион», поездка до кафе. Вернется Эйс, и за дело.

И никто из нас ни словом, ни взглядом не поднимет эту тему – тему того, что в моей квартире произошло.

* * *

‒ Почему вы не посещали мой магазин раньше?

Его оказалось совсем не сложно увести в кафе ‒ продавца «ВинРинга». Мне не забыть ошеломленного взгляда, которым меня одарили из-за прилавка. Да и теперь тот, кто представился Ливаном Коатье, смотрел на меня так, будто я сошла с обложки его любимой пластинки, – с недоверием и полнейшим обожанием, с затаенным дыханием. И до сих пор, несмотря на то что с начала нашего знакомства прошло уже минут десять, пальцы Ливана с узловатыми костяшками, лежащими на кофейной чашке, подрагивали от волнения.

‒ Я не так давно переехала в этот город и только осваиваюсь.

Не знаю, что этого невзрачного человека сразило больше – мой наряд или же внимание, с которым я относилась к каждой фразе Коатье. Быть может, он вообще давно не получал женского внимания при такой внешности – девчонки никогда не ценили жилистых, невысоких и худых мужчин. Мужчин с редкими волосами, стыдливо прикрывающими бледный череп, узким лицом и непропорционально большим носом. В общем, Ливан был настолько далек от красоты и брутальности, насколько это возможно.

‒ И вы тоже любите «Грейтерс»?

‒ О, очень давно.

Лист с информацией об этом человеке, его увлечениях и занятиях, я прочитала трижды. Запомнила в том числе малозначимую информацию, как, например, год выпуска пресловутого альбома «Лола Гоу», который никогда в жизни не слушала.

‒ Как приятно, когда люди сходятся в интересах.

У него были желтоватые зубы, не совсем ровные и со щелями. А во взгляде за обожанием проглядывала непонятная, но отталкивающая расчетливость – да, этот тип вполне мог сдать подвальное помещение под чужие нужды за большой «взнос».

‒ Согласна с Вами.

На моем лице царила милая улыбка. Вот только относилась она не к Ливану, а к воспоминаниям о том, что недавно случилось у нас с Гэлом в моей квартире. И нет, забыть об этом не получалось. После царящего внутри напряжения мне впервые стало неожиданно хорошо и легко, будто отмыли изнутри пыльное стекло и теперь мое внутреннее солнце радостно било лучами наружу. Ливан это чувствовал.

‒ Как, Вы сказали, Вас зовут?

‒ Вивьен.

‒ Вивьен… ‒ отозвались эхом.

Это имя чрезвычайно шло образу девушки в берете и гольфах.

‒ Кем Вы работаете, Вивьен?

‒ Пока никем. Ищу работу.

Коатье вдруг оживился.

‒ Быть может ‒ не сочтите мое предложение непристойным, ‒ Вы хотите работать у меня?

‒ В качестве кого?

‒ Продавца. На первое время. Обещаю Вам неплохо платить. А если Вы так хорошо разбираетесь в музыке, как говорите…, ‒ он неожиданно смутился, ‒ в общем, есть все шансы на карьерный рост.

«Карьерный рост в его кладовой?»

Нежная улыбка с моего лица не уходила. Как и румянец.

Этот румянец, конечно же, заметил, когда мы встретились перед визитом в магазин, Эйс. И не упустил шанса прокомментировать:

«Не помню у тебя такого блеска глаз раньше. И таких припухших губ…» ‒ он что-то почувствовал. Даже аккуратно собрал мои волосы на затылке в кулак, потянул голову на себя, стоя сзади, и вдохнул мой запах, оттенки которого, видимо, отлично различал. Хорошо, что времени продолжить этот разговор у нас не было, но Коэн был прав, предположив, что Эйса любой наш с Гэлом контакт подстегнет действовать. Я не ожидала захвата за волосы, очень тактичного и очень возбуждающего, ‒ раньше Арнау себе такого не позволял. Спасибо, к паху не прижал, иначе бы сексуальное напряжение ко мне вернулось.

Не без труда вернув себя в текущий момент, в это кафе, за этот столик, я первым делом проверила часы на телефоне: сколько еще осталось держать Ливана «занятым»? Оказалось, двадцать три минуты. Долго. Мне хотелось на улицу.

‒ Торопитесь?

‒ Да, не располагаю свободным временем, у меня скоро собеседование. Но минут двадцать пять-тридцать еще есть.

‒ Как это хорошо.

Глаза Коатье продолжали ощупывать мои жилет, берет, хвостики. И желание мной обладать в нем крепло, хоть он и силился это скрывать.

‒ Куда хотите устроиться?

‒ В шахматный клуб администратором.

‒ В шахматный клуб?!

‒ Да. Очень люблю эту игру, хоть пока делаю это непрофессионально. Возможно, будет шанс подтянуть навыки, работая в клубе.

‒ Как удивительно! Ведь я тоже большой любитель шахмат!

Конечно, я знала об этом из данных, прочитанных в машине.

Но удивление изобразила очень правдоподобно:

‒ Правда?!

‒ Видите, как много между нами общего?

Любой человек, когда влюбляется, становится по-своему красив, вдохновенен, начинает сиять изнутри – у Коатье этот процесс шел вперед семимильными шагами.

‒ Вы ведь оставите мне свой контактный номер, Вивьен?

‒ А мы с Вами уже прощаемся? Я думала, мы только начали… вести столь интересный диалог.

‒ Конечно, только начали, я согласен… ‒ Он был польщен. – Но остаться без Вашего номера телефона будет равносильно самоубийству.

‒ Не волнуйтесь, не переживайте, ‒ я даже поощрительно накрыла его ладонь своей, всего на секунду, но мужчина с редкими волосами вздрогнул. – Я запишу Вам свой номер, когда мы будем прощаться.

‒ Надеюсь, не прощаться, говорить «до свидания».

‒ Именно это я и имела в виду. – И, чтобы заполнить оставшееся время не диалогом, во время которого я могла оговориться и случайно выдать себя, а монологом, я спросила. – А какую музыку предпочитаете Вы? Как Вы вообще решились открыть магазин со столь раритетным и ценным товаром?

И оказалась права.

Как Ливан открыл рот, чтобы поведать свою историю, так и не закрывал его все следующие полчаса.

* * *

На встречу с Арнау, покинув кафе после многократно поцелованной ладони (и оставив Коатье заведомо ложный номер телефона), я торопилась. Пройти один квартал, свернуть на проспект, дальше вдоль по улице до угла Ридж-авеню – так меня научили. И я семенила туда на максимальных оборотах.

Новая, неразношенная обувь натирала щиколотки; чулки-гольфы и слишком короткая юбка привлекали внимание прохожих; хвосты я распустила, берет сняла и бросила в сумку. Поскорее бы сменить эту провокационную одежду…

На шумном перекрестке я хлынула вместе с толпой вперед. Не заметила только, что зеленый сигнал светофора уже мигал, и слишком ретивый водитель, рванувший вперед раньше времени, едва не проехал мне по пяткам, что заставило меня ругнуться. Синей машине с наглой рожей я показала кулак – мне в ответ бесцеремонно просигналили: мол, «надо было шевелить ногами быстрее». Вот же хам! Засмотревшись на злополучное авто, я случайно толкнула кого-то у обочины, хотела извиниться, но меня уже схватили за руку чуть выше локтя.

‒ Вообще не смотришь, куда прешь?

Толкнула я, оказывается, рослого байкера, припарковавшего мотоцикл у тротуара.

‒ Отпустите!

‒ Извиниться не хочешь, детка?

‒ Я вам не детка! И я неспециально…

‒ Смотри, какая цыпочка пересекла нам дорогу! – тут же вклинился в беседу друг детины в кожаной куртке – такой же байкер, но с тату вокруг шеи, лысый и с бородой. – Рип, пусть она извиняется лично. Долго и глубоко.

‒ Ага, точно…

По моей одежде, ногам проползли похотливые взгляды.

‒ Уберите от меня… лапы…

Я кое-как выкрутила свою руку (точно останется синяк), буквально вырвала ее из чужого захвата. Хотела тоном, которым обычно изрекают маты, извиниться (лишь бы убраться отсюда подальше), но не успела – рядом бесшумно, как призрак, возник Арнау.

И мне мгновенно полегчало, будто в бассейн прыгнула после того, как обожгла все тело.

Хорошо, что он увидел этот инцидент, хорошо, что не стоял за углом, просто… хорошо. Вовремя.

А мужики тем временем злобно зыркали на Эйса, внушительного и без погон с нашивкой «ТриЭс».

‒ Какие-то проблемы?

‒ Иди своей дорогой, мужик.

«Катись».

Байкеры были рослыми и наглыми, а еще беспринципными. Они давно получали желаемое быстро, и понятия «женщина, которую нужно уважать» для них не существовало.

‒ Тебя обидели, Лав?

Арнау выглядел спокойным. Не напряженным, не натянутым, однако очень внимательным.

‒ Да, ‒ кивнула я обиженно, ‒ меня больно схватили за руку.

‒ После того, как эта дура меня толкнула.

‒ Не причина, чтобы применять силу, ‒ что-то в тоне Эйса им не нравилось. Так смотрят на хранителя правопорядка, наделенного законодательной властью. С подозрительной опаской. – Ты обидел мою девушку. Извинись.

Не успело меня обдать теплом от «моей девушки», как чернявый обладатель мотоцикла взревел:

‒ Это я извинись? Пусть теперь она извиняется. – И процедил ядовито. – На этой шлюхе, кстати, нет твоего кольца…

Я не видела, когда Эйс размахнулся. Не видела отведенную для удара рука, но я видела сам удар – стремительный и молниеносный, сломавший байкеру нос. Сокрушительный по силе. Детина обрушился на собственный мотоцикл, соскользнувший со стояночного фиксатора, завалился поверх заскрипевшего об асфальт металла.

‒ Ах ты мудак…

Лысый достал откуда-то нож, но Арнау, оттолкнув меня себе за спину, среагировал мгновенно: захват за запястье, выворот руки за спину – звякнуло об дорогу выпавшее из ладони лезвие, хруст чужого плеча. Борода ревел, пугая прохожих.

От места конфликта мы удалялись, не дожидаясь ответной реакции. Эйс, кажется, даже не боялся ее. Он тащил меня за собой, как бульдозер, пока мы дважды не свернули за угол, пока не отдалились от шумного проспекта, пока не остались в тишине.

А там я привалилась спиной к кирпичному дому, чувствуя, как трясутся внутренности. Я не любитель конфликтов, я их боюсь, я вообще до дрожи боюсь агрессивной ругани. И только теперь, когда гул машин остался позади, я сумела отдышаться.

«Вот же попала… Подумаешь, случайно задела… Зачем же было так сразу…»

Если бы напротив не стоял теперь Эйс, я бы, наверное, разревелась. А так ‒ смотрела на него, стараясь не показывать, какое количество страха испытала минуту назад.

‒ Напугалась?

Вместо ответа я лишь выдохнула. Арнау спокоен, будто ничего из ряда вон не произошло – подумаешь, помахали кулаками. Может, для него это повседневность?

‒ Пока я с тобой, тебе нечего бояться.

Если бы не эти дурацкие шмотки, если бы не продавец «ВинРинга», я вообще не оказалась бы на том перекрестке.

И влилась в страх запоздалая горечь.

‒ Ага, пока ты со мной. А ты со мной не каждую минуту.

«И вообще ты рядом ненадолго».

Да, в этот раз он успел. А если бы не успел?

‒ Тс-с-с-с, я тут.

Он взял мое лицо в свои теплые ладони – нет, не собирался целовать, просто успокаивал.

‒ Все уже хорошо.

‒ Ты мог не успеть…

‒ Я всегда успеваю.

Он был уверен в своих словах, я – нет. Мы, девчонки, создания незащищенные, нам нужно знать, что за нас всегда постоят. Не только шесть дней.

‒ Тебя не ранили?

‒ Нет.

Я мотнула головой, призывая его убрать ладони, – Эйс намек понял. Взгляд непривычно серьезный, без игривости.

‒ Я бы тебя вылечил. Ты это знаешь.

‒ Ну да, и даже знаю, какую награду ты бы за это попросил.

Конечно же, речь о поцелуе. Или о чем-то большем в ту же степь.

Наверное, я зря это сказала, сказался пережитый стресс, ‒ во взгляд Арнау закралось непонятное выражение. Нераспознаваемое.

‒ Ты думаешь, я впрягся за тебя для того, чтобы получить «награду»?

‒ Ну, утром ты говорил именно о ней.

‒ Ты так обо мне думаешь? Как о неглубоком пошляке, помешанном на сексе?

‒ По крайней мере, так ты себя ведешь.

‒ Зря, Лив.

Я не видела этого выражения в его глазах раньше. Как будто солнце зашло и толстый слой льда сделался непроницаемым.

«Лив». Уже не «Лав». Стало зябко, некомфортно.

По моей щеке провели пальцем нежно, но отстраненно – так прощаются с куклой, которая все еще красива, но которую уже не понесут из магазина домой. Порадовала взгляд – и хватит.

‒ Не приходи ко мне в постель, ‒ добавил Арнау мягко, но очень прохладно. – Я тебя отвергну.

И он не добавил больше ничего. Достал телефон для того, чтобы вызвать такси.

* * *

Обиженный человек всегда желает отомстить обидчику. Эйс не был таковым в прямом смысле, но от его фразы про «не приходи ‒ отвергну» внутри было прогоркло. И первые несколько минут поездки меня так и подмывало запоздало ответить: «Не очень-то в твою постель и хотелось!»

Хотелось. Если быть честной с собой, если рассмотреть истинные чувства за завесой логики. Я, конечно, молчала, ведь после драки кулаками не машут. Он сидел со мной рядом ‒ Арнау, и как будто за тысячу световых парсеков. Смотрел в окно, отстраненный, чужой, думал о чем-то своем.

«И ладно» – бесновалась я. «В конце концов, есть Гэл…»

И вдруг поняла, что есть, да, но одного человека другим не заменишь, и не нужно пытаться этого делать. Еще вчера, когда Коэн предложил поговорить с Арнау, я заволновалась именно из-за сценария, в котором Эйс отдалился, стал холоден и безразличен. А теперь переживала этот сценарий наяву. И ссора-то на пустом месте – слово за слово. Печально.

Музыка в салоне не звучала; водитель молчаливо крутил баранку.

Весь весенний солнечный день сделался неуютным. Верно говорят: погода ‒ она внутри.

Когда мы подъезжали к дому, Эйс повернулся ко мне, достал из кармана ключи, протянул.

‒ Возьми. Я возвращаюсь к Гэлу.

Я взяла связку, не коснувшись мужской руки. Значит, он сейчас уедет, значит, дома я останусь одна. А ведь недавно я об этом мечтала. У них важная работа: перевозки, коробки, посылки – не пойми что. Что-то изъять, что-то доставить, им пока не до меня.

‒ Послушай… ‒ Нужно хотя бы попытаться исправить ситуацию, чтобы не киснуть дома в грустных мыслях. – Я…

‒ Отдыхай, ‒ перебили меня, ‒ вечером, возможно, будет еще одно дело.

‒ Эйс, я хотела сказать…

Он заставил меня замолчать взглядом. Не знаю как. Добавил все так же прохладно:

‒ Ты хотела быть в безопасности? Ты в безопасности.

И кивнул – выходи, мол, мне пора ехать.

Очередную волну поднявшейся горечи пришлось молча проглотить, сжать ключи в ладони и выйти наружу.

Наверное, внутри ‒ постепенно и незаметно, без моего участия ‒ приживалась озвученная Гэлом идея о любви «втроем». Шебаршилась, отыскивала себе место в моей голове, обустраивала лежанку поудобнее. И мысль о том, что я живу с двумя мужчинами, уже не смущала, казалась привычной. Почти нормальной. Теперь, если всплывал в моей голове воображаемый остров, на котором я жила с выдуманной подругой и смуглым парнем, мое эмоциональное состояние оставалось гладким и безмятежным, даже приятным, как теплый бриз. А ведь еще утром я топорщилась от этой мысли, как унитазный ершик.

Стоит новое только допустить…

В квартире непривычно тихо.

Положив ключи на тумбу и сбросив, наконец, неудобные ботинки, я собиралась идти в собственную спальню, но остановилась на полпути и сменила направление. Я никогда не видела комнату Гэла, не решалась в нее входить. Какая она?

А в ней, оказывается, преобладали белые, темные и зеленые оттенки. Пара картин на стенах, прикроватная тумба, лампа на ней. Плоский телевизор на противоположной стене (никогда не слышала, чтобы он работал), мягкий палас. Просто, но стильно, комфортно душе. Зеленый теплее, чем синий, но я зачем-то прошла после в опочивальню Арнау, туда, где стояли треугольные книжные шкафы. Теперь, зная Эйса лучше, я могла предположить, что всю литературу, стоящую на полках, он на самом деле читал. Зря я ему сегодня сказала то, что сказала. И мне в той самой «безопасности», которую он пообещал в машине, было одиноко.

На стуле висела его футболка. Не успев подумать, я поднесла ее к лицу, вдохнула запах – ткань прекрасно сохранила аромат древесной коры, сандала. Мне уже не хватало обладателя этих парфюмерных нот… После я спохватилась. Что, если в доме установлены камеры? При подобной профессии это не просто возможно ‒ это очень возможно. Поэтому футболка быстро отправилась обратно на стул, я же, как шпион, быстро, но тихо промчалась из чужой спальни в свою.

Переоделась, пыталась читать, даже подумала о звонке Шенне, разговоре с кем-нибудь знакомым, но отбросила эту затею. Шенна слишком сильно возбудится, узнав правду. Ей будет не до моих переживаний, она тут же затребует личную встречу. Хорошо, если только со мной… Нет. Журналы не держали мое внимание; мысли продолжали кружить вокруг ситуации в переулке, и в итоге получасом позже я обзавелась ноющей головной болью. Чертыхнулась, отыскала в сумке таблетки, запила одну водой и укрылась, как в бункере, одеялом.

* * *

Может быть, так подействовало лекарство – расслабило, успокоило, а может, сон просто требовался моему телу, но проспала я долго. Когда открыла глаза, за окном начинало смеркаться.

А из гостиной доносились приглушенные голоса.

«Парни вернулись»

‒ Мы не можем взять ее с собой…

‒ Мы должны. Милену Миллер некем заменить.

«Кто такая Милена Миллер?» Со сна я еще не окончательно восстановила способность думать.

‒ Слишком высок риск.

«Против» моего участия в неизвестном деле был Арнау. «За» ‒ Гэл. И впервые на моей памяти они спорили. Вероятно, решаемый вопрос и впрямь был сложен.

‒ Мы двое против вооруженных пятидесяти? Открытый штурм – не вариант. Тем более, все «Гарпии», ‒ отрезал Коэн.

‒ Подкрепление дадут только завтра. А завтра будет поздно.

Беседа проходила в столовой, и говорить старались тихо. Чтобы слышать лучше, я отбросила прочь одеяло, пробралась к двери (хорошо, что ковры толстые, а полы нескрипучие).

‒ Если раскусят подставу, будет беда.

‒ Тут я согласен.

Они не хотели рисковать… мной?

Тишина за дверью.

‒ Значит, оставим ее дома, ‒ согласился после паузы Гэл. Согласился неохотно, тяжело. Наверное, бывают такие ситуации, когда «за» ‒ зло и «против» ‒ тоже зло. А у меня на уме вертелись сказанные слова: «Мы двое против пятидесяти? И все «Гарпии»…»

Я не знала, кто такие «Гарпии». Наверное, специально обученные террористы. Смертники? Отряд головорезов? Но я точно знала, что двое против пятидесяти – не вариант. И, если я могла как-то помочь…

Дверь наружу я толкнула с каменным выражением лица; выглядела, наверное, забавно – все еще заспанная, но решительная.

‒ Куда бы вы ни направлялись, я иду с вами. – И пусть только попробуют начать спорить. Я тут отрабатываю свои тринадцать тысяч четыреста долларов или как? – Или еду.

Тяжелое молчание было мне ответом.

Эйс крутил в руках металлическую бляшку; Гэл стоял рядом, опершись задом на выключенную плиту. Эти двое переглянулись, видимо, что-то молчаливо решили.

И спустя несколько секунд Коэн обронил.

‒ Не едешь и не идешь ‒ летишь.

* * *

Менее всего я могла этим вечером представить себя в самолете, но так случилось. Частный авиаджет – не такой роскошный, как те, что я иногда видела на фотообоях, но очень комфортабельный; гул турбин, синева за окном.

Земля осталась внизу вместе с мерцающими огоньками фонарей взлетной полосы, длинными росчерками дорог, лесными массивами – мы куда-то летели. Куда, знали только мои провожатые, но тревожить их вопросами я не решалась. Они, сидя друг напротив друга, выглядели чрезвычайно сосредоточенными: Арнау смотрел в ноутбук, Гэл вчитывался в бумаги. Мне лишь коротко пояснили, что в курс дела введут позже.

Я очень давно никуда не летала ‒ вечность. И мне нравилось ощущение путешествия, густой сумрак за окном, пересеченный полосой закатного солнца у горизонта, насыщенные чернильные оттенки.

Сколько я видела, сидя в собственном офисном кабинете? Чужую жизнь на фотографиях я видела ‒ вот что. Свою – едва ли. А за последние несколько дней вдруг ощутила себя по-настоящему мобильной, полезной, занятой чем-то интересным. Да, не без риска, но с ним краски жизни проступили острее и ярче.

С пилотами я не встретилась – они прибыли на борт задолго до нас, стюардесс в салоне не было. Тишина. Ни тряски, ни воздушных ям. Никто не предлагал напитки, еду, не разносил конфетки против «закладывания ушей». Свет неяркий, приглушенный. Кресел ‒ по два в каждом ряду через проход.

Почти полчаса я «медитировала», глядя в иллюминатор.

После захотела в туалет.

Я не слышала, когда Коэн проследовал туда же, но он сделал это до меня, и потому мы столкнулись с ним в хвосте, отделенные от салона шторкой. Здесь, где за нами у разделительной стены громоздились ящики для контейнеров с едой, он притормозил меня аккуратным жестом, взяв за руку.

И, повинуясь инстинкту, я почти сразу уткнулась ему носом в грудь, тяжело вздохнула в поисках спокойной гавани, пристанища. Мое лицо приподняли за подбородок, спросили тихо, встревоженно:

‒ Что случилось между тобой и Эйсом?

Значит, знает. Понял по нашему виду, но не слышал версию Арнау, раз спрашивает детали.

‒ Мы… поссорились.

Я отступила на шаг, и вновь навалились виноватые эмоции.

‒ Что именно ты ему сказала?

Говорили мы очень тихо; позвякивали где-то внутри шкафов металлические ложки и вилки.

‒ Я…

И слова застряли в горле. «Не сыпь мне соль на рану», как говорится. Стоило этой теме подняться, как на душе заскребли кошки.

‒ Каким-то образом дала ему понять, что он неглубокая личность?

‒ В общем, … да.

На этот раз вздохнул Гэл.

‒ На такие вещи он реагирует жестко.

Я уже это поняла.

‒ Что мне… теперь делать?

Может, неправильно спрашивать об этом Коэна – все же идея о «любви троих» во мне прижилась пока относительно. И по привычному шаблону всплывал внутри страх, что если спросить одного человека о другом, выказать кому-то больше внимания, то получишь в ответ негатив.

Но негатива не было. Какое-то время Гэл думал, после отозвался:

‒ Нам всем нравится видеть, что кому-то не все равно. Что этот кто-то предпринимает шаги, чтобы загладить неловкость. Понимаешь?

Я понимала. Но пока только теоретически.

А думать о конкретике отправилась уже на свое место, чтобы делать это в «гнезде», укрывшись пледом и уткнувшись носом в иллюминатор.

«Конкретика» явилась ко мне в виде озарения двадцатью минутами позже, когда я отправилась в носовую часть джета, где, как мне сказали, стояли в шкафу газированные напитки.

Точно, стояли. А еще находились пластиковые стаканы, маленькие бутылочки с вином, лежали друг на друге яркие хрусткие пакеты с чипсами и сухариками, и… была сложена униформа стюардесс. Именно она натолкнула меня на хоть сколько-то пригодную идею примирения.

Не знаю, кому именно принадлежала форма и почему складировалась тут вместе с туфлями и беретами, но меня сей факт более чем устраивал. Если отыщется мой размер, то ‒ да простит меня дама, которая наденет комплект после меня – я не собиралась его ни затаскивать, ни пачкать.

И да, мне повезло – нужный размер нашелся. И юбки, и жакета, и туфлей.

По проходу, держа поднос, я продвигалась максимально осторожно. Все боялась того, что сейчас случится воздушная яма и множество этих самых соков и бутылочек окажется на мне, на креслах и на ковре. Хорошо, если не на чужом ноутбуке. Но Создатель этим вечером был милостив, и ямы не случилось.

Гэл опять находился в хвосте, глухо общался с кем-то по массивному телефону, работающему на высоте: не то решал вопросы, не то прояснял детали.

Эйс в кресле у прохода один, перед ним раскрытый ноутбук – планы помещений незнакомого дома, схематичные чертежи.

А у меня хрупко дрожало нутро – пусть все получится.

«Нам всем нравится, когда человек после ссоры показывает, что ему не все равно».

Мне было не все равно. Мне хотелось «моего» Эйса назад – с дерзкими чертиками на дне серых глаз, пошлыми шутками, подсвеченным солнечным светом «ледником». Так как пальцы физически скрестить не выходило, я скрестила их на удачу мысленно.

‒ Господин Арнау, не желаете ли напитки?

Униформа сидела на мне, как влитая, спасибо фигуре. Правда, жала под жакетом белая блузка: видимо, ее хозяйка обладала меньшим размером груди. В остальном я выглядела аккуратно и безукоризненно, как настоящая стюардесса. Даже профессиональную улыбку постаралась скопировать.

Взгляд Эйса переполз с ноутбука на меня, в глазах все та же прохладца.

Чтобы не дать «пассажиру» отказаться, я принялась перечислять ассортимент:

‒ У нас есть соки, газированные напитки, содовая.

‒ Нет, спасибо.

Он не отреагировал на этот спектакль положительно ‒ он вообще на него не отреагировал, и я на долю секунды ощутила себя настоящей стюардессой. Подумаешь, униформа, туфли, берет…

‒ Быть может, чай, кофе? Горячий. Лимон, молоко, сахар. Все, что пожелаете.

Насчет лимонов и молока я очень сомневалась, но врать, так до конца.

Арнау прищурился, и, предчувствуя очередное «нет», я заторопилась:

‒ Вино, коньяк, баночное пиво.

‒ Не пью.

Конечно, им предстояла какая-то сложная операция, в детали которой он как раз был погружен. И что, значит, уходить? Сдаваться?

‒ Курица, рыба, мясо?

Пластиковая улыбка приклеилась к моим щекам. Здесь, наверное, ни рыбы, ни мяса. Только чипсы.

‒ Я не голоден.

Поджались красивые губы, нахмурились брови.

«Черт, да что ж тебя никак не пробить?»

‒ Может, подушку, плед, очки для сна?

‒ Я не собираюсь спать.

Красивые пальцы на клавиатуре ноутбука, серебристое колечко на мизинце. И чуть больше недовольства в голосе. Мне же отчаянно хотелось обратного.

Пассажир уже решил, что от всего откажется, решил заранее, но отказываться не хотела я. Нужно было уходить с позором – примирение не вышло, но нельзя так сразу, не сразившись до конца, не выложившись по полной.

‒ Жидкость для плазменных экранов, тряпочку для ноутбука?

В серых глазах мелькнул цинизм.

‒ Нет.

‒ Закуски?

‒ Нет.

‒ Поправить Вам положение кресла? – Не успел он прибить меня очередным «нет», как я добавила. – Спеть песню?

Иногда нужно проигрывать «с песней».

Двинулись от раздражения желваки на мужественной челюсти. Арнау, однако, подпер подбородок пальцами правой руки. Спросил почти с интересом:

‒ А Вы хорошо поете?

Тут я могла опростоволоситься. Потому лучше честно.

‒ Боюсь, не очень.

Раздраженный выдох носом.

‒ Тогда, может, сможете расшифровать для меня криптоключ? Владеете навыками?

Мне показали половинчатую бумажку, сплошь заполненную математическими символами и знаками.

Я прочистила горло:

‒ Нет.

‒ Сможете за меня спланировать операцию захвата в зоне с ограничениями 3B?

‒ Н-нет.

‒ Раздобыть для нас машину по приземлению?

‒ Нет.

‒ Обеспечить дополнительным оружием?

Поднос в руках почему-то тяжелел. А может, это тяжелел камень на сердце – хотелось отставить напитки в сторону, снять униформу, сбросить туфли. Ничего из этого не сработало.

В моей голове возникла мультяшная могила, из которой выкинулся белый флаг. «Покойся с миром».

‒ Нет.

В его глазах ни отсвета тепла. Возвращался из хвостовой части Гэл, разговор по телефону он закончил.

‒ Вы все еще думаете, что обладаете хоть какими-нибудь полезными для меня в данной ситуации навыками?

Очевидно, нет.

Позорно. Я просто хотела помириться, а меня словесно вдолбили в землю, как гвоздь.

‒ Тогда зачем, позвольте спросить, Вы до сих пор столь бессмысленно и бесполезно тратите мое время?

Все остальные слова стали не нужны. Тысячу лет у меня не болело сердце ‒ теперь я вспомнила, как это ощущается.

«Бессмысленно и бесполезно» ‒ давно я себя так не чувствовала. Униженной, задвинутой в угол за ненадобностью, клоуном.

Говорить больше не имело смысла и не хотелось; поднос в моих руках дрожал, позвякивало стекло.

Я больше не спорила. Я просто уходила. Самая позорная попытка в моей жизни, фатально-провальная.

Трясущимися руками составив обратно в шкаф напитки и снедь, сложив чужую форму на полку, я вернулась на свое место. Пилот окончательно приглушил свет, вероятно, надеясь, что кто-то из пассажиров поспит. Я завернулась в плед, прикрыла глаза.

Не слышала, как Гэл спросил Эйса: «Зачем ты так?» Не видела его укоризненного взгляда. И того, как Арнау отвернулся в сторону, вместо экрана ноутбука стал смотреть в иллюминатор.

* * *

К тому времени, когда меня пригласили на общий «военный совет», чтобы ввести в курс дела, я сумела худо-бедно отстраниться от эмоций. Села в кресло напротив Арнау, ноутбук которого теперь был закрыт; Гэл ‒ справа от меня у окна.

Эйс смотрел напряженно, его руки на подлокотниках, пальцы переплетены; тускло поблескивало в свете ламп серебристое колечко.

‒ Это очень опасная операция, Лив. И мы должны тебя об этом предупредить, ‒ начал он, ‒ все, во что тебя вовлекали «до», сейчас покажется тебе… несерьезным.

Что ж, я готова слушать. Отвечать не имело смысла. И все же он молчал, пока я не произнесла:

‒ Рассказывайте.

Пятью минутами позже моя голова дымилась, как перегретый утюг.

Если бы кто-то попросил меня изложить услышанное кратко в сочинении, то пересказ выглядел бы так:

«Где-то далеко, в самой чаще неизвестной лесной глуши, стоит дом наркоторговца. В этом доме охраны пятьдесят человек – все тренированные бойцы. Сам «барон» ‒ психопат и садист. У него в заточении находится раненый заложник, которому требуется медицинская помощь. И потому я должна сыграть доктора, вызванного «бароном» в помощь узнику, которого безуспешно пытали и сильно покалечили. Ведь нужная информация не выяснена, пытки должны продолжаться, пациент не должен до этого умереть. Настоящего врача по имени Милена Миллер перехватили на подъезде к аэропорту – с ней бы не удалось договориться. Меня выдадут за ее помощницу. Обеспечат медицинскими инструментами, формой и легендой. Оказавшись в доме, я должна буду (всего лишь) отослать под благовидным предлогом прочь из комнаты узника охрану и хозяина дома, после, оставшись наедине с пациентом, воткнуть последнему регенерирующую сыворотку, действия которой хватит на час. Воткнуть, к слову, в шею. А после заложить во внешней двери (судя по словам Арнау, заколоченной) маломощную взрывчатку, призванную выбить замок. Снаружи меня (нас) встретят, посадят в подготовленный заранее автомобиль и доставят к береговой линии, где заложника будут ждать настоящие медики и свобода. Чтобы у меня было время сделать все, что нужно, охрану отвлекут пожаром складского помещения, в суматохе «бах» взрывчатки не будет слышен ‒ так полагал Эйс.»

Все просто.

А мне, наконец, стало ясно, насколько все сложно.

Меня передадут в руки бандитов, едва мы доедем до контрольной точки. Мне на голову наденут мешок, чтобы я не запомнила дорогу, ведущую к усадьбе. Меня научат пользоваться детонатором и расскажут, какими фразами я должна буду усыпить внимание «барона», который спросит о том, почему сама Милена не смогла прибыть.

Стало душно, жарко, хотелось пить. Гэл пояснил, что штурмом взять дом – задача слишком сложная, а к утру заложник уже будет мертв. И потому все так, как мне объяснили.

Меня мутило.

Действительно. Все, что я делала раньше, казалось безобидными играми, а тут… Да выживу ли я вообще к рассвету? У меня отнюдь не стальные нервы. Что, если моя выдержка сдаст в самый неподходящий момент? Риск не просто огромен ‒ он велик.

‒ Но я же не медик! – расстройство таки прорвалось наружу вместе с возмущением.

‒ Попробуй этого не показать.

Эйс был скользок и тверд, как ледяная глыба, на такую не взобраться.

‒ Я даже не знаю, где находится шейная вена…

‒ Вот тут, ‒ он приподнял голову и постучал себя пальцем по коже чуть сбоку под челюстью.

Чудесно. Объяснил.

‒ Я не знаю, на какую длину нужно вставлять иглу, чтобы не промахнуться.

‒ Игла короткая. Пусть тебя это не волнует – вставишь до самого конца.

Класс.

Я старалась спокойно дышать – вдох, выдох, вдох… Но сердце все равно частило.

‒ Как вообще крепится к двери взрывчатка?

‒ Этому мы научим.

‒ И мне нужно будет оттащить заложника за перегородку, чтобы не задело ударной волной?

‒ Если перегородка присутствует. Если нет, ляжете на пол. Ударная волна будет направлена вовне.

У меня были тысячи вопросов, а у него на каждый находился ответ. В каждом моем звучало возмущение: «А если я не смогу?» ‒ в его словах убежденность: «Тебе придется смочь».

Когда мой словарный запас иссяк, а мозг переплавился в лужу резины, Гэл тяжело вздохнул, а после изрек:

‒ Ты можешь отказаться.

Он меня понимал, я знаю. Все мои чувства, неуверенность и нервозность.

‒ Отказаться? В смысле, ждать вас в этом самолете, не выходя?

‒ Да. Аэропорт защищен, это безопасная зона. Мы просто уйдем, а после вернемся.

Взгляд Эйса не читаем.

Отказаться…

Я бы хотела. И насколько сильно я бы этого хотела, настолько же сильно и не смогла бы.

‒ А вы вдвоем пойдете против пятидесяти «Гарпий»?

Было ясно, кто в этом случае превратится в решето.

‒ Не важно, ‒ жестко обрубил Арнау. ‒ Не твоя задача об этом думать.

Не моя, да. Вот только не думать я тоже не смогу. Пусть они – не мои парни официально, но уже друзья, уже не чужие, уже… слов не хватало. Я не просто буду переживать ‒ я себе не прощу, если что-то случится.

‒ Так «да» или «нет»?

Как меня заколебали эти «нет» за сегодня. В печенке стоят.

Тишину от напряжения можно было резать ножом.

Я ничего из того, что мне предстояло сделать, делать не умела. Ничего. У меня нервные окончания уже похожи на серебристый дрожащий «дождик», у меня внутри все погорело от напряжения. Но «нет» я сказать не смогу.

‒ Да, ‒ отозвалась глухо. – Я пойду.

И, уточнив, что у нас достаточно времени на подробный инструктаж по приборам, я удалилась на свое место, чтобы успокоиться. Или хотя бы попробовать.

Игры кончились.

Мне предстояло попробовать выжить, чтобы ценой своей помощи обеспечить безопасность ребят. Так вот почему они спорили… Разговор, услышанный мной в спальне, обрел понимание и смысл.

Да, я запомню эту неделю, эти семь дней. Запомню до конца жизни. И уж одной этой «помощью» наверняка отработаю все тринадцать с хвостом тысяч. Всю свою жизнь я видела заложников и наркодилеров только в кино. Да и в «ТриЭс», значит, не только чемоданчики, прикованные к запястью, носят…

Внутреннее равновесие приобрести никак не получалось, хоть я отчаянно старалась.

И, когда кто-то опустился рядом со мной на кресло, я как раз твердила мысленно:

«У меня получится, у меня получится, получится» ‒ меня не пугают мешки на голове, шприцы и вид чужих ран…

‒ У меня получится, ‒ выдохнула я уже вслух, не поворачивая головы, ‒ я справлюсь.

Я была уверена, что это Гэл.

Шумно втянула воздух, выдохнула, после добавила:

‒ Знаешь, после этого вы ведете меня в хороший ресторан, понятно? Кормите тортом, вкусняшками, я не знаю…

Выдохнула еще раз.

Только после этого повернулась ‒ рядом сидел Арнау.

И я закрыла рот, отвернулась – ему я признаваться в слабостях не буду. Хватит, напризнавалась. За окном звезды ‒ от них холода и то меньше, чем было сегодня от него.

Он молчал около минуты, потом высвободил мою руку из-под пледа, взял в свою.

Я попыталась аккуратно потянуть ‒ не нужно мне его касаний, еще не оправилась от его стальных когтей душа, но мои запястье и ладонь не освободили.

Если Эйс решил что-то держать, он не отпустит. Я не была дурой, чтобы этого не понимать.

Какое-то время мы сидели молча, после он произнес:

‒ Я знаю, что ты справишься. Ты храбрая, Лив.

Лив. И этим все сказано.

Никогда не думала, что когда-нибудь буду так чутко реагировать на одну измененную букву в своем имени. И нет, я не храбрая: второй раз прошествовать к его креслу с подносом и в форме я бы уже не решилась.

Но раз уж он пришел, если решил поговорить…

‒ Я не хотела тебя сегодня ни обидеть, ни оскорбить, ‒ произнесла вежливо, глядя в сторону, ‒ сказался стресс. Извини.

По крайней мере, мы расставили точки над «i» до того, как идти на «войну».

‒ Я понял.

Что ж, мои извинения приняли. Теперь пусть отпускает мою руку, пусть уходит. «Бессмысленная, бесполезная» ‒ от этих слов до сих пор саднило.

Но Эйс мою руку не выпустил, не ушел, он сделал другое – он переплел мои пальцы со своими. Крепко, надежно, до самого конца. Соприкоснулись, прижались друг к другу наши ладони, и против воли моментально промурашило – жест доверия, жест дружбы, максимально интимный из возможных жестов между мужчиной и женщиной. Говорящий «я тут».

Я не тот человек, который злится долго, но и не прощаю за секунду, однако я сидела и чувствовала, как отогревается сердце. Эйс умел это делать, умел передавать себя через касания, и в эту секунду я знала одно – мне нужна его ладонь. Вот эта, теплая, почти горячая. Нужен мир между нами, нужна возможность нормально общаться. Нужен он… прежний. Что-то слишком ценное я приобрела, когда съехалась с этими парнями. И я не могла, не хотела это так быстро потерять.

‒ Вообще-то, не так уж я была и виновата…

‒ Не так. Согласен. Я был неправ.

Внутри пала еще одна преграда. Да, он резок и не так быстро отходит, но отходит. Просто оба дураки, просто сегодня получилась несусветная глупость.

Я впервые позволила себе взглянуть в его глаза.

‒ Все, не отвергнешь меня в своей постели?

Нужно же мне знать.

‒ А ты в нее собираешься?

Мне кажется, или его чертики возвращаются?

‒ Вообще-то нет.

Наконец между нами пошла та самая шутливая, чуть колючая привычная волна.

‒ А почему, собственно, нет?

Тень улыбки застыла в уголках его губ. Если сейчас он еще добавит, что «хорош во всем», значит, мы точно стерли пропасть и вернулись туда, куда нужно. Я, однако, хотела остаться честной, и раз уж такой вопрос…

‒ Ты меня пугаешь.

‒ Чем?

‒ Непредсказуемостью. Ты, … ‒ я на мгновение потерялась, ‒ как генератор силовых полей, как шторм. Или торнадо… Ты можешь сделать… больно.

Последнее я сегодня испытала на себе. Но боже, до чего же хорошо, когда он так держит за руку.

‒ Знаешь, где безопаснее всего находиться во время торнадо? – спросил он мягко. Голова Эйса лежит на подголовнике, повернута в мою сторону. Взгляд расслабленный, а когда он расслабленный, он гипнотизирует. – В самом его центре. Тишь да гладь.

Чем дольше между нашими ладонями контакт, тем больше возвращается в меня непривычная мягкость, желание разнежиться в его руках. Просто хочется. Против логики, против здравого смысла, даже страх перед новой болью теряется.

Мы какое-то время молчали, а после он добавил:

‒ Однажды, Лав, когда наступит правильный момент, я уложу тебя к себе в постель…

Я хотела разорвать наш зрительный контакт, но не смогла, лишь почувствовала, как опять приливает к щекам кровь.

‒ … и буду держать тебя в ней долго. – Во время паузы, которую он выдержал, перед моими глазами пронеслась картина жестких толчков, покрытых одеялом тел, захватов, очень жарких губ и слитого воедино дыхания. – И ты навсегда перестанешь меня бояться.

Лишь после этого он позволил мне разъединить наши ладони. Но не ушел сразу, наклонился, коснулся своими губами моей шеи – легко, вскользь, но мне хватило, чтобы прогреться, как в бане. Сказал:

‒ Жду через пять минут на инструктаж.

И ушел.

Я же сидела в кресле. Сидела и понимала, что теперь мне будет проще ехать с надетым на голову мешком, зная о том, что ждет меня после успешного выполнения задания. И пусть моя крыша прохудилась, а логика рухнула, но теперь я точно знала, чего именно хочу, когда настанет время расслабиться.

* * *

Я никогда не видела таких глаз – сумасшедших. Черных, как полированные лаковые угли, блестящих животными желаниями и отменной аналитикой. Умных глаз, страшных.

Барона окружали верные псы-охранники. И эти псы сверлили меня бездушными взглядами. У кудрявого и толстого барона множество перстней и еще больше тату, одутловатые щеки, мясистый нос.

‒ Надеюсь, поездка не доставила Вам неудобств.

Его вежливость была притворной, безразличной.

«Конечно, доставила». Есть ли на свете человек, способный радоваться накинутому на голову мешку, в котором едва может дышать?

‒ Не доставила.

Я бы не продержалась и минуты, меня бы смяли, как фольгу, навалившиеся страхи, если бы не таблетка Эйса. Та, которую он сунул мне в рот с приказом «рассасывай» перед выходом из самолета.

«Что это? Я не принимаю наркотики…»

«Это не наркотик. Но средство, которое позволит тебе не поддаться панике. И сделает твое восприятие острее. Память тоже… Ты мне веришь?»

Я ему верила. Не он ли смог вылечить мою порванную ладонь за сутки? И, если у Арнау имелся чудодейственный крем, почему бы не быть чудодейственной таблетке?

Она и правда работала: я держалась лучше, чем рассчитывала. Не потела и не тряслась. Только где-то на фоне ощущала свои нервы перетянутыми гитарными струнами, готовыми вот-вот лопнуть, – странно было смотреть на это со стороны.

‒ Обыщите ее саквояж.

«Если они найдут в поддоне взрывчатку… Не должны, не должны. Двойное дно…»

Псы принялись шерудить медицинский чемодан – касаться инструментов, латексных перчаток, колб, дезинтоксикатора. Барон не отрывал взгляда от моего лица, продолжал всматриваться, выискивать признаки беспокойства. Но таблетка оказалась хорошей – мое лицо равнодушное, как у мумии. У врача ведь должна быть отличная выдержка? И неважно, что внутри все обращается в пепел от перегорания, избытка стресса.

‒ Хлордентанол у Вас с собой?

‒ И тримоногидрат тоже. Но катализатор для сыворотки вам придется сделать в своей лаборатории. Он распадается за пять минут, вы знаете…

Память четко выдавала названия препаратов, в которых я не разбиралась.

‒ Знаю. – Пауза. ‒ Почему Милена прислала вместо себя Вас?

‒ Потому что она мне доверяет.

У наркодилера был большой дом из сруба. Толковый, добротный. Но рассматривать его я не решалась, любопытства к убранству выказывать тоже.

‒ Вы работаете в одной клинике?

‒ В разных.

Легенду я заучила. Лишь бы она «прошла проверку». Охранники, тем временем, рыться в саквояже перестали, и одновременно со словом «чисто» я попыталась сдержать шумный выдох облегчения.

‒ Она объяснила, куда Вы едете? К кому?

Его черные глаза мне не нравились. То были глаза помешанного на жестокости человека, глаза, привыкшие видеть во всех врагов.

‒ Нет. Сказала, что есть пациент, которому нужно помочь. И что мне за это хорошо заплатят.

‒ Это все, что для Вас важно?

‒ Все.

Барон рассмеялся, растянул губы в сторону и стал похож на акулу.

‒ А она мне нравится…

Псы, как по команде, ухмыльнулись тоже.

Пора было уже миновать прихожую и этого человека – первую контрольную точку, но хозяин дома все искал что-то ‒ возможно, несоответствия в моем поведении. Принюхивался, как крысятник.

‒ Как называется госпиталь, в котором Вы работаете?

‒ Это частная клиника. «Медеталь».

Название я не выдумала, но только сейчас сообразила, что использовала имя центра пластической хирургии и сделала первый шаг к пропасти.

‒ Давно Вы там? На какой должности?

‒ На должности анестезиолога-реаниматолога. Нам не пора осмотреть пациента?

Наверное, затыкать его не стоило. Это рискованно и опасно, но он мог продолжить задавать дурацкие вопросы, на одном из которых я непременно спалилась бы.

‒ Как Вас зовут?

‒ Грета.

Кивок охранникам.

‒ Проводите Грету… к пациенту, ‒ на последнем слове человек с черными глазами неприязненно поморщился. ‒ И да, катализатор доставят Вам через десять минут.

* * *

Они, охранники, не желали оставлять нас одних – меня и сидящего у стены смуглого парня. Пришлось одного отправить за чистыми полотенцами и теплой водой, другого ‒ за этиловым спиртом.

Иногда нужно просто играть роль, и я играла. Роль уверенной наседки-медика, жесткой и точно знающей, что нужно делать. Им пришлось выйти.

И я впервые рассмотрела пленника. Или, скорее, то, что от него осталось.

Ни одного живого места ‒ сплошные следы пыток, кровоподтеки, жуткие на вид синяки, не человек – месиво.

Меня впервые накрыла паническая атака – сейчас часы тикают иначе. У меня, может, минута или две, я должна успеть все сделать до возвращения псов. Сделать быстро и правильно. Бешено заколотилось сердце; кажется, таблетка Эйса перестала помогать. Из ступора пришлось выдергивать себя неимоверным усилием воли – действуй, Лив! Только при верном раскладе ты уйдешь отсюда живой…

Это подстегнуло.

Первым делом я отметила, что перегородка, отделяющая комнату от коридора, присутствовала и, значит, есть где укрыться от взрывной волны. Первый плюс. Минус – пациент скулил. И стоило мне раскрыть перед ним чемодан, как он заорал, напуганный:

‒ Не смейте меня лечить, не смейте… Убейте! Слышите?!

Он находился в шоке и сейчас жил одними инстинктами, понимал, что не выдержит новую порцию боли, уже не сможет ее перенести.

‒ Тихо, тихо… ‒ Если бы он только знал, как мне внутри плохо, как сильно у меня трясутся руки и как сложно мне играть в «доктора». Но я пыталась. – Я тебе… помогу…

‒ Нет! Нет! – я никогда не слышала, чтобы кто-то так орал. Как будто в него наживую втыкают скальпель, хотя я даже не приближалась. – Яду… Вколите мне, пожалуйста, яду…

И он заплакал.

Вся его одежда была в крови, бурые разводы на полу, слипшиеся пряди волос. И дикие, отчаявшиеся глаза загнанного в угол животного. Он даже не подпустит меня со шприцем, если поймет, что это регенерационная сыворотка.

‒ Ш-ш-ш, ‒ прошипела я, успокаивая, ‒ я дам тебе снотворное. Хорошо? Много снотворного…

‒ И я умру?

Он не понимал, что говорит, он стал диким; в этот момент на улице снаружи дома что-то грохнуло – по коридорам раздался топот ног.

«Только бы самой не в обморок, только бы продержаться»

‒ Ты хочешь умереть?

‒ Хочу…

Он не хотел. Но еще больше он боялся новых пыток.

‒ Ты уснешь, да. Насовсем. Хорошо?

Нормальный человек бы пришел в ужас, но этот, смуглый почти до черноты, еще совсем молодой парень, мелко закивал.

‒ Да… Хорошо… Усну.

‒ Молодец.

И я приблизилась к нему.

‒ Это будет конец, да? – шептал он, пока я аккуратно поднимала его отекшее лицо за подбородок, открывая доступ к шее. – Конец… да?

‒ Да.

Что я говорю? Зачем обещаю ему смерть?

Одна часть меня уже давно лежала в обмороке. Или же пряталась в темном углу, уткнув лицо в колени, закрывшись руками, как непроницаемым куполом. И только та, которая держалась на таблетке Арнау, вспоминала, куда именно нужно вводить раствор. Всплыл в памяти кадр, где Эйс стучал себя по шее ниже подбородка: «сюда» ‒ и он указал подушечкой пальца.

«До самого конца…»

Игла была короткой. Я втыкала ее с чувством, что протыкаю собственную кожу; пациент дрожал. Нажать на поршень, раствор внутрь…

Кто-то зло орал вне комнаты, голосили в других помещениях. Дом наполнился суматохой; я не знала, что именно творилось снаружи. Знала только, что, если сюда войдут, если меня раскусят, я стану таким же кровавым месивом, как человек, чьего имени я не знала.

Щелкнул дверной замок, и этот звук заставил меня вздрогнуть: он практически вызвал во мне инсульт – я думала, что охранники вернулись. Но нас, как и предполагал Эйс, закрыли на ключ снаружи. Значит, пока все по плану…

Но не по плану.

Потому что через мгновение после того, как получил «регенерат», пленник вдруг съехал по стене на пол, упал и задергался в приступе конвульсии.

И это был самый страшный момент в моей жизни. Самый. Страшный.

Я смотрела на человека, бьющегося у моих коленей в припадке, не зная, как ему помочь.

«Убила» ‒ пронзила мою голову раскаленная мысль. «Я его убила».

Что, если в шприце на самом деле был яд? Разве я могла знать состав наверняка? Что, если я встретила ребят из «ТриЭс» неслучайно и все это было изначально спланировано ради того, чтобы меня подбросили барону в дом, а после я умертвила пленника? Кого-то слишком опасного, знающего чрезвычайно много, того, кого проще было убить, чем оставить в живых? И меня просто использовали, бросили в жерло?

Когда наступают настоящие трудности, человек остается наедине с самим собой. Один на один. И никого вокруг.

Так… не может быть… Это… неправда. Меня бы так не подставили. Только не они…

Но черноволосый избитый парень продолжал дергаться, и мне хотелось закрыть лицо руками и выть. Сейчас из его рта потечет пена, а после пропадет пульс… И моя жизнь рухнет, как карточный домик.

Спустя долгие секунды пациент действительно перестал биться в припадке, и к тому времени мне уже казалось, что припадок случится у меня.

Какое-то время чернявый лежал на полу – моя судьба прокручивалась в моем воображении, как слетевшее с оси Колесо Обозрения, а после вдруг резко втянул воздух и… открыл глаза.

Даже попытался сесть на полу.

‒ Живой… ‒ выдохнула я, понимая, что, наверное, сдохну после этого задания. Просто от нервов, от перенапряжения. – Живой.

И стало вдруг ясно, что все шло по плану, просто мне, видимо, забыли сообщить о том, как работает сыворотка.

‒ Двигаться можешь? – засуетилась я, чувствуя, как грохочет пульс в моих собственных ушах.

‒ Вы меня… ‒ осипший хрип, ‒ … не убили?

‒ Нет… Я пришла, чтобы помочь. – У него впервые изменился взгляд, стал осмысленным. – Вытащить тебя отсюда. Понимаешь?

Глаза пленника полны страха и недоверия. Но он пытался переварить то, что услышал, силился поверить.

‒ Так ты можешь двигаться? Ползи за перегородку… Сейчас же!

Убедившись, что парень вышел из ступора и по-пластунски пополз к перегородке, я ринулась к чемодану, отсоединила двойное дно в саквояже, достала взрывчатку. Последний шаг… Может, предпоследний. Перед свободой.

Я крепила ее так, как учили, – ровной стороной чуть ниже замка запертой двери. После, убедившись, что держится, нажала на единственную кнопку «пуск» и, под писк таймера обратного отсчета, побежала к перегородке. Рухнула спиной к стене, едва не придавив ногу пленника, закрыла от ужаса уши…

Хлопок был негромким, но дым в помещении заставил закашляться нас обоих.

А после – возможно, я установила пластид не точно ‒ не до конца выбитый замок пришлось пинать. С рыками, яростью и полным отчаянием. И дверь поддалась.

Я никогда не таскала на себе тяжести, даже рюкзаки. Никогда не ходила в походы, не знала, как это трудно – тащить на своих плечах раненого. Переть его, проседая в коленях, надеясь самой не упасть.

Куда-то через двор, по траве, в непроглядную ночь…

Дым, оказывается, был и снаружи: с обратной стороны дома что-то горело.

Мы бежали, спотыкаясь оба, и каждый пройденный метр был отметкой выносливости, а может ‒ уже безнадеги.

И когда стало ясно, что сил больше нет – впереди живая изгородь, я почувствовала, что падаю.

Наверное, я не успела, не смогла пройти столько, сколько нужно. Все ожидала, что сейчас на меня сверху рухнет пленник, но его кто-то подхватил. А после рывком поднял с земли меня.

‒ Давай… Сюда…

«Наши».

Это слово было флагом верного лагеря, когда сил не осталось даже на то, чтобы соображать.

Мы выбрались.

Мы почти победили.

«Не враги. Наши».

Меня не бросили в жерло…

Я ‒ на сиденье рядом с Коэном, он за рулем; раненый ‒ сзади, рядом с Арнау. Темный военный джип трясет на ухабах так, что перебалтываются мозги. Отчаянно хочется прислониться лбом к стеклу, но тогда шишки обеспечены. Я лишь чувствую, что мотаюсь из стороны в сторону, пристегнутая ремнем безопасности.

По обочинам ‒ лес, дороги не видно.

Машина мчит, как бешеная, – по ямам, по ухабам. Близко проносятся стволы, скребут по бокам и днищу кусты, но в какой-то момент появляется подобие дороги. Теперь можно прислониться к стеклу.

Наверное, мое сознание пыталось уплыть от напряжения любым доступным способом. Потому что, когда Гэл, глядя на встроенный в приборную панель радар, сообщил: «Погоня!», я никак не отреагировала. Лишь подумала, что сейчас, наверное, начнут стрелять. Как в фильмах. Из пулеметов, из автоматов. Придется пригибаться, полетит через салон битое стекло…

Не полетело.

Потому что Арнау, высчитав дистанцию преследователей, в какой-то момент нажал кнопку зажатой в руках гашетки, и сзади грохнул взрыв. Такой силы, что огонь взмыл над деревьями.

‒ Чисто… ‒ Сообщил Гэл спустя пару мгновений. – Обе машины…

Поражены обе машины преследователей.

Мне хотелось соскользнуть в обморок, происходящее окончательно превратилось в существующий в параллельной Вселенной фильм.

Сколько мы ехали, куда?

В какой-то момент показался каменистый берег и темная гладь моря. Зашуршали по мелким булыжникам ребристые колеса.

Вышли из машины Коэн, Арнау, куда-то увели пленника – наверное, к моторке, ждавшей у причала.

Я же чувствовала, что мне нужен воздух. Больше воздуха.

Кое-как нащупала пряжку ремня, отстегнула, толкнула дверь наружу. И даже какое-то время, выбравшись наружу, стояла на своих двоих, вдыхая воздух. Прохладный, соленый, пропитавшийся йодом водорослей.

А после почувствовала, что сползаю по боку машины.

‒ Лив… Лив!

Кто-то успел предотвратить мое падение. Коэн?

Теплые руки, обеспокоенный голос Арнау.

‒ Что с ней?

‒ Обморок.

Это слово потонуло во мгле вместе со мной.

* * *

‒ Лив, моя хорошая, очнись…

Меня похлопывали по щеке очень аккуратно, но выплыть из небытия вышло все равно рывком – я втянула воздух резко, будто вынырнула из-под воды. Мне дали что-то понюхать?

‒ Вот так… молодец…

Я на стуле. Рядом Эйс. В его руке какой-то прибор, на моем плече надутая подушка, проводок, тянущийся вниз, – тонометр… Арнау, кажется, делал несколько дел одновременно: измерял давление, отлеплял бумажку от пластыря, который секундой позже приладил мне на шею, еще мгновение спустя уже просвечивал фонариком зрачки.

Я поморщилась, на секунду ослепла и зажмурилась.

‒ Как она? – Гэл.

‒ Показатели в норме.

Когда мне в очередной раз удалось разлепить глаза, я обнаружила, что мы находимся в маленьком домике – лесной сторожке, некой хижине? Обстановка скудная, но жилая: бревенчатые стены, стол, пара стульев, плита у стены, подвесные шкафы. В углу ‒ метла, поленница, железное ведро.

‒ Ты как?

Арнау смотрел на меня, и я знала этот взгляд – взгляд доктора.

Я прислушалась к внутренним ощущениям – кружилась голова.

‒ Нормально. – Хотелось пить. – Слабость.

‒ Слабость – это естественно. Особенно, когда ты в последний раз ела утром. Знаешь, сколько тысяч калорий жжет задание, выполняемое на пределе возможностей?

Я не знала. Видимо, много.

Он, удовлетворенный осмотром и тем, что я пришла в сознание, поднялся.

‒ Сейчас будет еда. Поешь ‒ и спать.

Отправился к шкафам, какое-то время рылся в них, выудил пару металлических банок. Консервов? Поставил на плиту старую чугунную сковороду.

Я выдохнула. Гэл сидел за столом, что-то писал на портативном ноутбуке, с кем-то общался. В зубах прикушенная спичка, вид сосредоточенный. Они все еще в военной форме – никто не переодевался и не расслаблялся. Вероятно, мы здесь ненадолго.

Мне вспомнился дом барона – все прошло хорошо? По плану? Еще горел в памяти взрыв над деревьями, еще трясло в воображении на ухабах машину. Я прогнала эти мысли, потому что от них замутило. Наверное, Эйс прав – голод, нервы.

Но ведь уже все?

К Коэну я подошла осторожно, пробуя собственные ноги на устойчивость, – на меня взглянули серьезно, но тепло. Экран не прятали, да я и не пыталась на нем что-то прочитать.

‒ Ты как?

Вместо очередного ответа «нормально» я спросила:

‒ Все… получилось?

«Как было задумано?»

‒ Да. Спасибо тебе.

Он имел это в виду, не просто слова.

‒ Все… целы? Вы?

‒ Да. Пленник тоже. Он в безопасности.

Значит, не зря. Значит, все стоило тех усилий, которые были затрачены.

‒ А почему мы не возвращаемся на аэродром?

‒ Вернемся. Через три с половиной часа. Пока дорога назад… небезопасна.

«Ее зачищают. Скоро все закончится».

Значит, военные действия там все еще ведутся, просто уже не этим отрядом из двух человек – я уловила детали в молчании.

‒ А здесь?

‒ Здесь безопасно, ‒ промурлыкал от плиты Эйс. – Ты же с нами.

Любила я эти его фразочки. Шутливые, чуть колкие, но успокаивающие.

Усталость, конечно, сказывалась.

‒ Хорошо…

Мое «хорошо» повисло в воздухе. Хорошо, что все получилось, что пленник спасен, что ранений ни у кого нет. Это главное.

Я отправилась искать воду; пахло перловкой.

Каша, несмотря на добавленные в нее растительное масло и воду, казалась сухой. Попадались в ней и кусочки мяса. Банки были не то собственностью владельца сторожки, не то военным пайком. Перловку я не ела лет сто, собственно, она никогда не являлась предпочитаемым блюдом на ужин, но выбирать не приходилось. Когда нужны силы, просто глотай, просто жуй. Зачем на моей шее нужен был пластырь, исходивший тонким травяным запахом, я не знала, но спрашивать не стала – Эйс найдет ответ. Если прилепил ‒ значит была причина.

После кружки холодной воды и попавшей в желудок каши и правда стало легче, голова перестала кружиться.

‒ Лучше?

Арнау был внимателен, как и всегда.

‒ Лучше.

‒ Теперь я буду тем, кто следит за твоим питанием.

Мне хотелось ухмыльнуться. И ответить что-нибудь колкое, но сил придумать остроумный ответ не хватило, потому я просто улыбнулась. Пусть следит в эти дни… сколько их там осталось?

‒ А теперь ‒ спать, ‒ скомандовали мне, когда энергии жевать сухую кашу не осталось тоже. Забрали тарелку, указали кивком на постель. Единственную в комнате. Хотя бы широкую, повезло. – Одеял нет. Раздеваться не надо.

Едва ли мне хотелось здесь, в доме, где не очень чисто и не очень тепло, раздеваться. Так как ни одна из сторон кровати не упиралась в стену, я улеглась посередине, вдохнула запах пыльной подушки и закрыла глаза.

С удовольствием просплю эти доступные для отдыха два или три часа. Мне надо.

Я проснулась, когда в комнате было темно. Когда я засыпала, за окном было темно тоже, но сейчас потолочная лампочка была погашена, осталась зажженной лишь настольная лампа на столе. Полумрак. За моей спиной ‒ Гэл, его рука обнимает меня вместо одеяла, слышно размеренное дыхание. Рука тяжелая, под ней тепло. Он, наверное, мог полностью завернуть меня в себя, закинуть сверху еще и ногу, но тактично не сделал этого, как и не прижался пахом, не стал смущать. А передо мной ‒ Эйс, спит. Глаза закрыты, голова на соседней подушке, черты лица жесткие даже во сне, мерно поднимается и опускается грудь.

А я совершенно некстати «выспалась». Хорошо хоть в туалет не захотела, потому что подниматься ‒ значит разбудить одного или обоих сразу.

Арнау красив. Мне было видно достаточно, чтобы любоваться. Все так же мужественен, как тогда, когда я впервые повернулась, столкнулась с ним лицом к лицу в лифте. Знала ли я тогда, что несколько дней спустя буду спать с этими парнями в одной постели? Вот так, без намека на секс, просто между ними. И что буду чувствовать, как между нами растет не плотская связь, но другая – душевная. Люди, прошедшие вместе через то, через что мы прошли сегодня, навсегда перестают быть просто «знакомыми» или просто друзьями. Они уже на всю оставшуюся жизнь соучастники некоего приключения, заварушки, вспоминая которую, всегда будут говорить: «А помнишь, как мы…» И я буду помнить. И они будут. Это уже настоящий канат внутри, соединивший пережитыми событиями. Вот так странно.

Гэл спал, я чувствовала. Конечно, спал чутко, и, проснувшись от любого шороха, он будет готов действовать, но его сон был настоящим. А вот про Арнау непонятно… Дремлет? И даже во сне они разные.

Коэн стабильный, как фиксирующая мир плита. Эйс – наэлектризован. Он всегда будет создавать шквалы, помехи, закручивать вокруг себя спирали ‒ Коэн всегда будет их своей аурой стабилизировать. Совершенно разные характеры, типажи, энергии. И этой ночью я вдруг поняла, что никогда не смогу между Коэном и Арнау выбрать. И никогда не захочу этого делать. Потому что они удивительным образом дополняли друг друга, потому что быть с Гэлом – все равно, что сидеть у ласкового, мощного и спокойного океана, а быть с Арнау – постоянно попадать в шторма, гонять по крови адреналин, лишать себя спокойствия и сна. Избрав что-то одно, ты постоянно будешь тосковать по противоположному.

Но если допустить обоих…

Меня все еще шокировала эта мысль. Сама идея жизни втроем, без ограничений в виде ревности и других ненужных эмоций. Это возможно? Или все-таки игра? А даже если игра, она… возможна? В долгосрочной перспективе? И настоящие ли в ней чувства?

То был пазл, который, не имея опыта, я никак не могла сложить. Только понимала, что либо в какой-то момент я позволю себе нырнуть, либо никогда не узнаю о том, существуют ли люди, чей разум вышел за рамки ненужных убеждений.

А узнать хотелось. Еще хотелось познать себя – а смогу это себе позволить? Новое мышление, новое отношение к чему-то, новый… опыт?

Может, мысли не туда, но ночью всегда отлично философствуется.

Коэн меня всегда успокаивал. Конечно, не в те моменты, когда целовал… А вот Эйс чем-то пугал, будоражил и притягивал, как лампа с электрическими дугами. И трогать страшно, и пальцы тянутся… Характер Арнау таил загадку, разгадать которую мне пока было не под силу, и я не умела его ни прочитать, ни прощупать, ни предсказать. Ни толком даже понять. Развернуться бы и уйти, следуя логике, как делают в случае опасности, но ноги сами тянут вперед… Что за странная дилемма?

А он вдруг открыл глаза ‒ Эйс. Почувствовал, что на него смотрят? Неужели взгляд может быть слишком пристальным и способен разбудить? И какое-то время просто лежал, смотрел в ответ.

Я нехотя опять нырнула в эту поглощающую ауру, нейтрализующую волю, – Арнау это умел. Как будто аккуратно заводил тебе руки за спину, как будто очень мягко лишал всякой возможности (и даже желания) трепыхаться. Разве не загадка? Он просто смотрит, а ты понимаешь, что подчиняешься ему добровольно. Отвести бы глаза, но так приятно тонуть…

Мы смотрели друг на друга с минуту, после его рука поднялась, аккуратно погладила меня по волосам – теплая ладонь, даже горячая. И сердце у этого мужчины еще горячее, если к нему пробиться.

Никаких усмешек, никаких сексуальных потуг.

Арнау прижал указательный палец к своим губам, после к моим – передал поцелуй.

Шепнул:

‒ Спи.

И я послушно закрыла глаза, ощущая себя так, будто меня укрыли второй невидимой рукой.

И да, чужой взгляд можно чувствовать, теперь я точно это знала. Чувствовать с закрытыми веками.

А после накрыл сон.