Глава 23

Лена

Декабрь для всех — месяц суеты. У нас, на Побережье, его можно сравнить с подготовкой к открытию пляжного сезона. Но в столице, конечно, не так.

Только если другие люди украшают дома огоньками, выбирают елку, составляют списки подарков и думают, куда поедут на новогодние каникулы, депутаты по уши в принятии бюджета. Мой тоже.

А депутатские жены… Ждут, когда это безобразие закончится.

И декабрь, и Андрей практически вылетают из моей жизни. С мужем связаться очень сложно. Он занят-занят-занят-занят. Я даже по Авроре вижу, что она в ужасном загоне.

У нее нет времени ни на беседы, ни на кофе. Стараюсь не дергать. Как и Андрея.

Мне хочется видеть его часто, но наши встречи — редкие и совсем немногословные. Я принимаю это насколько могу спокойно.

Может это и к лучшему. Слишком привыкать к нему нельзя. Как бы там ни было, между нами договор, а не…

А не то, что я не собираюсь даже называть.

Сегодня, как ни странно, Андрей дома. Точнее, дома у меня.

До ушей доносятся отголоски его нескончаемых бесед, от субвенций и субсидий кругом голова, но я не пойду его отвлекать ради секса, как бы ни хотелось внимания. По нему чувствуется, что напряжен, сконцентрирован. Колючий. Резкий.

Но приехал… Где-то рядом… И уже спасибо.

Я встретила радостно. Мы вместе пообедали. Когда убирала посуду, Андрей потянул за руку к себе на колени. Я соврала бы, сказав, что тело и душа не откликнулись. Откликнулись, конечно. Но дальше первых ласк и поцелуев не зашло. Ему позвонили.

Ненавижу.

Но принимаю.

Поворачиваюсь к зеркалу в профиль и смотрю на свой живот. Очерчиваю его сильнее, прижимая ткань шелковой рубашки домашнего костюма к лобку.

Наш с Андреем сын подрос. Мой живот из остренького становится выражено округлым. И это очень трогательно.

Второй скрининг мы снова прошли без присутствия отца. Я сказала Андрею, на когда он назначен, но, к сожалению, приехать у занятого Темирова не получилось.

Это снова обидно. Возможно, даже сильнее, чем было с первым. Пусть я и знаю, что дело уже не в недоверии (Андрей изо всех сил старается), но мне очень хотелось бы, чтобы он был рядом. Не терял моменты, ценность которых понимаешь, только проживая.

Скажу ли Андрею о третьем скрининге — уже не знаю. Может и не стоит. Отцом он будет хорошим. Он и муж-то прекрасный, просто не всегда складывается со временем.

Напрягаю слух и снова улавливаю, что говорит где-то там по своему скорее всего перегревшемуся телефону. Вздохнув, отпускаю ткань рубашки, позволяя ей свободно струиться.

Спускаюсь на первый этаж, чтобы занять чем-то руки.

Я давно ничего замысловатого не готовила. Когда на ужины стабильно приезжал Андрей — хотелось, а для себя изощряться лень.

Но сегодня я решаю испечь портокалопиту (это такой пирог с вкуснейшей апельсиновой пропиткой). Может быть для того, чтобы выкурить занятого депутата из его кабинета, а может быть просто, чтобы не реагировать так остро на его присутствие и одновременную с этим недоступность.

Не хочется ни перед ним, ни перед собой слишком явно демонстрировать свои истинные эмоции из-за его близости. Они слишком сильные. Я бы сказала, непозволительно.

Включаю телевизор и занимаюсь готовкой.

Пытаюсь зажечь в себе интерес к тревел-шоу с невероятно красивой картинкой и ненавязчивым текстовым сопровождением, но мысли всё равно то и дело уносит. Очевидно, не в ту степь.

Это же можно было бы посчитать обычной субботой настоящей семьи? Я готовлю мужу пирог. Он занимается делами. Рано или поздно спустится. Или я поднимусь. Мы поужинаем. Даст бог, даже поговорим. А ночью…

Ночами у нас всё по-прежнему вязко и сладко.

Ещё я люблю просыпаться раньше Андрея и изучать его расслабленное лицо и сильное тело. Родинки на смуглых плечах. Трепет длинных ресниц. Следы от оживающих вместе с мимикой морщинок. Четкий контур мужественно тонких губ.

Провожать не люблю. Он уезжает и я чувствую в груди пустоту. Но возвращается и…

Неважно.

Кроме прочего, на меня обиделась Василика. Напрямую она меня не обвиняла, но наш диалог становится всё суше и суше. Мы давно полноценно не разговаривали. Я звоню — она сбрасывает. Занята. Причину даже отчасти понимаю: я ни словом, ни полсловом не намекнула ей на свою беременность, хотя по-дружески могла бы. Она узнала наравне со всеми и это обидно.

Но мы с Андреем договорились молчать. Мне было важно сдержать свое слово ему.

Теперь же, когда делиться уже можно, мне снова не с кем.

Я всё же купила себе фетальный допплер и теперь у нас с сыном новый ритуал. Я, может быть, его там, внутри, даже раздражаю своим настойчивым желанием послушать маленькое сердечко, но это мои личные инъекции дофамина внутривенно. Я подсела.

Так же, как на секс с его отцом.

В сохраненных сообщениях Телеграма целая серия голосовых, которые мне некому отправить. Это записи быстрого-быстрого сердцебиения. Я хотела бы Ваське, но не могу заставить ее радоваться за меня после моего "предательства".

Я хотела бы маме, но мамы давно нет.

Я хотела бы Андрею, но… Давным-давно на него не злюсь, и совершенно точно не хочу мстить за безразличие, но мне сложно вернуть себе глуповатый восторг и беспечность.

Эта беременность становится одновременно самым трепетным и ранимым периодом моей жизни.

Поставив пирог в духовку, ещё несколько минут стою, прислонившись пятой точкой к столешнице кухонного гарнитура, и смотрю на экран. Перед глазами — лазурь воды. Золото песчаного пляжа. Каноническая красота Доминиканы, которая должна вызывать восторг. Но внутри меня ровно, а тянет в другое место. За другими впечатлениями.

Снова хочется послушать мир внутри.

Поднимаюсь на второй этаж на носочках, торможу у кабинета и прислушиваюсь. Андрей занят. Это хорошо. Пирог будет стоять в духовке полчаса. Я не делаю ничего запретного или противозаконного, но пальцы подрагивают от нетерпения.

Спускаюсь и достаю со своей тайной полки аппарат и гель из алоэ. Сев на диван, складываю ноги по-турецки. Оголив живот, покрываю его тонким слоем скользкого геля. Жду, пока моя чудо-машина заработает. А дальше — магия.

Поиск с замиранием собственного сердца и поток эмоций, которые невозможно ни проконтролировать, ни обуздать, когда нахожу свое заветное «ту-ту-ту».

С каждым ударом маленького сердца я люблю его ещё больше. Улыбаюсь. Излишняя сентиментальность выступает туманной поволокой на глазах. Сегодня я слышу его громче, чем обычно. Хорошо лежит.

Жаль, телефон далеко. Я бы снова записала.

Поворачиваю голову и смотрю сквозь разделяющее гостиную и кухню пространство на свой лежащий на углу стола-острова мобильный. Можно было бы сходить, но оторваться от занятия невозможно.

Я слушаю сердце сына и собственное трепещет. А чувствуя новое движение внутри, внезапно даже для самой себя смеюсь. Влажно, конечно. Он совсем кроха, но с характером. Приставучая мама утомила.

Но дай ещё немного… Дай ещё чуть-чуть… Пожалуйста…

Прошу и слушаю, пока магия не обрывается неожиданным для меня движением. Не внутри, а снаружи.

Наше с сыном уединение разрушает шорох со стороны дверного проема. Поднимаю взгляд и замираю.

Так долго ждала, когда освободится, но настроенный на Андрея слух сбойнул. Я только сейчас понимаю, что его голос давно не слышен фоном. Я пропустила всё. Что закончил говорить. Как спустился.

Думаю, долго ли там стоял… И краснею.

Сморгнув, улыбаюсь, скрывая неловкость. Тянусь за салфетками и вытираю датчик. Дальше — живот.

— Привет, — боже, Лена, вы здоровались! Щеки все сильнее розовеют. Спускаю ноги на пол. — Через десять минут будет пирог. Уже пахнет, слышишь?

Выдерживаю прямой взгляд секунду. Дальше — увожу свой, утопая в неловкости.

Почему ты так смотришь? Почему ты молчишь?

— Ты делаешь это по медицинским показаниям? — Андрей задает вопрос хрипловатым голосом. Может быть переболтал с кем-то, а может быть… Волнуется.

Его взгляд и выражение на лице не меняются. Он все такой же серьезный. Внимательный. Смотрит на меня. А я стараюсь в ответ смотреть и не умереть от перевозбуждения. Не сексуального, конечно. Речь об эмоциях. Их во мне слишком.

— Нет, — улыбаюсь, отвечая мягко. — С ним всё хорошо, но врач разрешила… Баловаться. Это больше для меня. Мне нравится слушать.

Замолкаю и пытаюсь не сойти с ума в тишине. Вслед за страхом держать зрительный контакт возникает невозможность его разорвать. Я знаю, что нужно натянуть рубашку на живот, встать и сделать вид, что ничего не произошло.

У него есть достаточно: фотографии плода в телефоне, возможность всегда спросить и я отвечу. Возможность трогать. Гладить. Разговаривать. И мне нечего стыдиться. Но вместо этого смотрю и судорожно пытаюсь считать хотя бы что-то на лице мужа. Не получается.

Дальше — отчаянный шаг на минное поле. Когда одна за другой взрываются — больно. Я уже по нему танцевала. Не знаю, зачем мне это снова, но…

— Хочешь послушать?

Пусть лучше больно, чем никак.

Андрей колеблется несколько секунд, а может не колеблется и я всё придумала. Дальше кивает. Мое сердце вдребезги. На глазах снова слезы.

— Да. Сделай так ещё раз. Пожалуйста.

Опускаю голову и прижимаю датчик к тому же месту, игнорируя дрожь в пальцах и горле.

На один шаг Андрея приходится три удара детского сердца. Я посчитала.