Глава двадцать первая

— Если она не откроет глаза, клянусь, что перережу тебе глотку.

Даже сквозь пульсирующую под кожей боль Киирис смогла узнать голос Рунна. Хотя никогда раньше не слышала его таким взволнованным. Как будто длинноухому наследнику в самом деле было не безразлично, выживет она или умрет.

— Предлагаю тебе заткнуться, — спокойно осадил брата император. — А если не в состоянии держать язык на привязи и не разбрасываться пустыми угрозами, то лучше выйди вон. Я терплю твое общество только потому, что думаю, тебе не наплевать на ее состояние.

Киирис попыталась открыть глаза, но веки словно запечатали нерушимыми печатями. Руки и ноги тоже отказывались подчиняться, но она достаточно хорошо слышала и понимала происходящее вокруг. Значит, волею судьбы, была до сих пор жива. Что же, можно сказать, что она впустую разменяла еще одну жизнь.

— Раслер, не стой столбом, — продолжал рычать Наследник тени. — Плевать мне на твою возвышенную меланхолию, просто скажи, что рас’маа’ра в порядке. Выглядит, как свежий труп.

— Кровь богов определенно в порядке, — сухо отозвался Наследник костей. — Тебе не о чем беспокоится.

— Почему все считают своим долгом ткнуть меня носом в то, о чем мне следует беспокоиться, а на что можно харкнуть с высокого утеса! — Кажется, Рунн прищелкнул языком. — Вам самим не тошно от всего… этого?

— В последний раз предупреждаю: либо ты закрываешь рот, либо я выброшу тебя в окно. — На этот раз Дэйн позволил ноткам ярости разбавить свое вездесущее самообладание.

Пока братья спорили, Киирис снова и снова пыталась вернуть себе способность шевелиться. Понемногу, это удалось. Сначала подчинились пальцы на ногах, потом она с горем пополам даже сжала край простыни в кулаке. А потом тихонько застонала:

— Пить…

— Костлявая задери, она в самом деле пришла в себя!

Послышались звуки короткой возни, злобное шипение Рунна, слабый разочарованный вздох Раслера. Вслед за этим кровать около Киирис прогнулась, и перед ее замутненным болью взглядом появилось расплывчатое лицо Дэйна.

— Ты меня слышишь, мейритина? Моргни, я пойму.

Она моргнула.

— Хорошо. Раслер говорит, что тебе еще какое-то время будет некомфортно, но это быстро пройдет. Вот, — она почувствовала прикосновение прохладного серебра к губам, — это нужно выпить.

Первый глоток показался таким же неистово жгучим, как и выпитая накануне отрава. Киирис попыталась выплюнуть питье, но не смогла разжать сведенные судорогой губы.

— Нужно выпить все, Кровь богов, чтобы ты почувствовала облегчение, — сказал Раслер.

— Воображаю, какое на вкус это варево, раз она выглядит так, словно проглотила коровью лепешку, — продолжал ворчать Рунн.

Киирис даже стало жаль, что она слишком слаба для благодарной улыбки. Кажется, тенерожденный был единственным, кто не считал нужным прятать свое беспокойство. Надо же, Рунн — и вдруг так обнажен. Или она все-таки умерла и сейчас блуждает в закоулках своего разума, принимая желаемое за действительное, создавая свой идеальный мир, где сможет обрести счастье хотя бы после смерти. Бесплотное, но все-таки счастье.

— Ты слышала его, Киирис, придется выпить все до дна.

Дэйн настойчиво подтолкнул кубок к ее губам. Глоток за глотком, она справилась. Вероятно, еще и потому, что то и дело отвлекалась на мысли, почему император лично ухаживает за своей наложницей, когда для этого у нее есть собственная расторопная рабыня.

Раслер не соврал, говоря об облегчении. Крепкое питье испепелило слабость, зажгло внутреннее пламя, от которого тело начало стремительно разогреваться. В конце концов, она окрепла настолько, что смогла, не без помощи Дэйна, сесть, опираясь на гору подушек.

— Я точно жива? — Попытка ущипнуть себя не увенчалась успехом — на половине пути рука беспомощно упала на покрывало. Киирис не нравилось чувствовать себя такой немощной, но пришлось смириться с тем, что все это — плата за императорское внимание. И собственную беспечность. Она-то была уверена, что на подобную мерзость способна только Алура. — Мне кажется, что вы все — призраки в моей голове.

— Уверяю, ты жива, — сказал Дэйн. Несмотря на заботу, его лицо не выражало ровным счетом ничего. Разве что тень раздражения. Интересно, не потому ли, что из-за ее спасения пришлось покинуть пир, будущую жену и гостей?

«Он слишком умен и предусмотрителен, чтобы с самого начала не осознавать всех возможных последствий. Значит, его беспокоит что-то другое?»

— Мне нужно поговорить с мейритиной наедине, — тоном, не приемлющим возражений, потребовал император.

— А мне нужно, что бы ты меня в зад поцеловал, — проворчал Рунн. Покосился на Киирис с немым вопросом, в порядке ли она и, получив утвердительный кивок, направился к двери, ругаясь, на чем свет стоит. — Знал бы, что все так будет, не привез бы тебя в Мерод.

— Ты в самом деле думаешь, что это было твое решение? — бесцветно поинтересовался Раслер, следуя за братом.

— Ради богов, не начинай свои идиотские проповеди про перст богов, — осадил его тенерожденный.

Когда дверь за ними закрылась, Дэйн покачал головой.

— Мне одному кажется, что иногда их слишком много?

Киирис видела, что он не нуждался в ответе, поэтому придержала при себе замечание, что ей эта забота была приятна. По-мужски грубая и суховатая, но все-таки забота. А она все же женщина, пусть и дважды убитая. Хотя, насчет второго раза с выводами лучше бы не торопиться. Дэйн не для того выставил братьев вон, чтобы теперь молча созерцать ее в постели. Пусть даже это одно на двоих молчание было слаще самого дорогого вина.

— Я отошлю отцу Тораны ее голову, — сказал император, пристально наблюдая за реакцией Киирис.

— И кода ты планируешь ее казнить? — Мейритина не собиралась испытывать угрызений совести.

— Уже, — последовал его короткий ответ. — Если пожелаешь, голову Алуры можешь забрать себе.

— Алуры?

— Почему тебя это удивляет?

— Но разве…

Киирис запнулась. Мысли резко застопорились, когда поперек дороги обрушилась его короткая фраза. Она-то и перевернула все с ног на голову, вскрыла действительность, словно лекарь — гнойный нарыв. С той лишь разницей, что разыгранная Дэйном партия была поистине безупречной. Это была настоящая Большая игра, где роль каждой фигуре отводилась задолго до ее появления на доске.

— Ты… использовал меня?

Произнести это вслух оказалось куда сложнее, потому что взбудораженное сознание никак не желало мириться с мыслью, что и ее, в числе прочих, разыграли, как пешку. Подставили, чтобы противник соблазнился на легкую добычу, поддался импульсу — и обнажил тылы.

Боги, это было великолепно! Идеально, безупречно.

И бессердечно.

— Я использую всех, Киирис. Кого-то больше, кого-то меньше. — Дэйн, как и всегда, не отпирался от очевидного. Не считал нужным притворятся, чтобы хоть сохранить иллюзию человечности. — Ты не исключение. Разница в том, что я бы никогда не позволил кому бы то ни было причинить тебе вред. И предпринял некоторые шаги, чтобы обезопасить тебя.

— То есть, мне следует сказать «спасибо» за то, что я жива?

— Тебе следует сменить тон, мейритина, — предложил он. — Потому что, хоть все прошло в наилучшем виде, я все еще на взводе, и ты рискуешь отведать моего гнева. Мне бы этого не хотелось.

Киирис рассмеялась прямо ему в лицо. Плеснула щедрую порцию обиды и горечи, чтобы увидеть, как лицо Дэйна окаменеет, как его непроницаемый взгляд станет темнее грозового неба. Вероятно, он прямо сейчас отдаст приказ передать строптивую рас’маа’ру в руки скраг, а уж те знают, как поучить ее смирению. Ну и пусть. Зато она всласть похохочет сейчас. Вырвет из себя мерзкое чувство опустошения.

Вот только вряд ли этот трюк пройдет с чувствами, которые этот мужчина сумел в ней пробудить. Разве что она проткнет собственное сердце.

— Торана не знала, что подносит мне яд? — Киирис не сомневалась, что права. — Ее ошибка была в том, что она доверилась змее.

— Ее ошибка была в том, что она, равно как и ее гонористый папаша, решили, что императора нэтрезов можно поиметь, словно бордельного мальчика с раздолбаной жопой, — не потрудился подбирать выражения Дэйн. — То, что она попытается навязать себя мне, было известно с самого начала. И поэтому я не стал противиться, когда королева-мать решила устроить наш брачный союз. В конце концов, мать как никто другой подходила на роль свахи.

— А я была цыпленком на веревке, которого ты заставил бегать перед голодными кошками.

— И ты была безупречна, моя порочная рогатая бестия, — похвалил он. — Кроткая, кричащая: «Я слишком слаба, чтобы пренебречь попыткой меня убить».

Киирис всем сердцем желала его возненавидеть.

Но, как ни старалась, не могла.

Потому что вопреки голосу разума, вопреки обиде за то, что ее, в который раз, использовали ради удовлетворения своих первобытных желаний, понимала — хозяин Нэтрезской империи убил одним махом сразу двух зайцев. И этот выстрел оказался безупречным.

— Торана никогда бы не отважилась совать тебе яд в открытую. Это только одна из твоих душ может запросто прирезать человека на виду у всех, большинству же требуется какая-то внутренняя борьба, долгие споры с собой и прочая чушь, которой люди обычно оправдывают свое бездействие. А я не мог позволить, чтобы она задерживалась здесь дольше нескольких дней — и так едва сдерживался, чтобы не свернуть ей шею. Редкая женщина способна заставить меня испытывать такое острое чувство желать ей долгой и мучительной смерти. — Император брезгливо поморщился. — К счастью, Алура имела неосторожность трахаться с одним из моих гвардейцев. А потом заявила, что ублюдок, которого она носит — мой.

— Я была уверена, что она врет про свою беременность, — пробормотала Киирис.

— Теперь это не имеет значения: их обоих вздернули.

— Не слишком ли много смертей для одного вечера?

— В самый раз. Пусть мои болтливые гости на весь Рухан раструбят, какая я бессердечная тварь. Страх удивительным образом влияет на способность людей слушать и слышать. Никогда не понимал, отчего императора все непременно должны любить. Любят слабаков, которых потом же первыми ведут на бойню.

И с этим нельзя было не согласиться. Хоть каждое его слово было самым настоящим надругательством над человечностью.

— Алура знала, что Торана видит в тебе, а не в ней настоящую соперницу. А твое появление в ошейнике было слишком большим соблазном, чтобы папашина дочка не воспользовалась поводом унизить тебя.

— Одна разыгрывает приманку, другая подливает яд, третья дает этот яд приманке, а ты получаешь предлог объявить войну, — закончила за него Киирис.

— Я не мог напасть на засранца без более-менее стоящего повода. Не все касхары настолько безгранично мне преданы, чтобы встревать в войну, где за мной не будет ни одного доброго слова.

— А так у тебя появилась целая куча свидетелей того, что Торана желала пронесла на торжество яд, желая отравить тебя, и лишь по счастливой случайности кубок попал в руки своей маленькой ручной обезьянки.

— Моей маленькой рогатой бестии, — поправил он. — Которая, так уж теперь выходит, стала единственная женщиной в моей жизни.

— И две предыдущих заплатили за это собственными жизнями, — сказала она скорее себе, чем ему.

Дэйн отклонился, нахмурился. Он определенно ждал другой реакции.

— Если ты начнешь лить по ним слезы, мейритина, значит, еще никогда в жизни я так сильно не разочаровывался в женщинах, — сказал он холодно. — Поэтому, пока я не продолжил, позволь узнать, что ты на самом деле думаешь.

— И если мой ответ тебя не устроит, моя голова станет… — Она сделала вид, что подсчитывает в уме, — четвертым украшением твоего триумфа?

— Ты прекрасно знаешь, что нет. — Теперь император выглядел озадаченным. Он даже встал и отошел в другой конец комнаты, разглядывая ее с видом вдруг прозревшего человека. — Я сказал, что никому не позволю причинить тебе вред. Насколько мне известно, с тех пор, как ты появилась в замке, тебя и пальцем никто не тронул. — Тут он потер лоб зажмурился, выуживая неприятные для него воспоминания. — Кроме тех случаев, когда ты сама была не против.

Говорить о том, что было с Рунном и Раслером было последним, чего Киирис хотела в эту минуту. Если она переживет сегодняшнюю ночь — или уже утро? — то когда-нибудь эту тему нужно будет обсудить, но определенно не сейчас.

— Я бы соврала, если бы сказала, что мое пребывание здесь было ужасным.

— Тогда что не так?

«Вероятно то, что ты одной своей прихотью убил весь мой народ», — мысленно ответила Киирис.

— Это из-за проклятого Нерушимого Аспекта? — Проницательности ему было не занимать. — Только из-за того, что твой народ погиб по… — Дэйн скрипнул зубами. — Потому что они погибли по моей вине?

— Теперь это не имеет значения, мой император.

— Очевидно, Киирис, что имеет. Потому что, так уж вышло, что я решил, будто нашел то, что отчаялся отыскать. Решил, что ты — женщина, которая мне нужна. Сильная, смелая, единственная, кто не боится сказать правду мне в лицо. Закаленная в боли и страданиях, но не бессердечная. Бездушных сук, Киирис, мне предостаточно на псарне, и я у меня нет никакого желания держать в постели одну из них.

Его слова отравляли соблазном. Возможно ли, что хозяин Нэтрезской империи только что сказал ей, бесправной наложнице, что нуждается в ней? Что она — его женщина?

Боги, почему нельзя повернуть время вспять и заткнуть уши, чтобы не слышать его дурманящую откровенность?

— Очевидно, что это всегда будет между нами, — сказал он глухо. — Ты не сможешь переступить через прошлое, а я не собираюсь извиниться за то, что сделал. Знаешь, почему? Потому что абсолютно все, что я делал, было осознанным взвешенным поступком. Кроме разве что той ночи, когда я выдрал тебя из рук Рунна.

— Ты бы смог простить, мой император? — Оглушающая боль накрыла ее с головой. — Ты бы смог забыть хоть каплю пролитой кем-то крови тех, то тебе дорог?

— Последнее, что я буду делать, Киирис, так это строить дурацкие предположения. Предпочитаю решать вопросы по мере их появления, а рассуждать о том, что было бы и чего не было — уволь.

— Тогда хотя бы попытайся понять меня!

— Это с самого начала была дурацкая идея. — Дэйн будто и не слышал ее слов. — Мне нужна война, Киирис. Дьяволов кусок земли у меня в тылу нужен мне целиком и на моих условиях, со скрученными в бараний рог всеми нежелающими мне подчиниться. И чем раньше я его завоюю, тем лучше будет для всех. У меня нет времени возиться с тобой, словно с ребенком, подтирать нос и утешать. Очевидно, что я слишком черств для этой ерунды.

Киирис и не думала возражать: сочувствующий Дэйн казался такой же нелепостью, как и краснеющая шлюха.

— Я не жду, что ты станешь подтирать мне нос, мой император, — сказала Киирис.

— Тогда, демон все задери, в чем дело?! — Он порывисто сел на постели, ухватил пальцами за подбородок и вздернул ее лицо вверх, вынуждая полыхать под его гневным взглядом. — Мне казалось, несколько ночей назад, ты сказала, что любишь меня. И тогда это не было похоже на сладкую чушь, которую женщины постоянно мелют в постели.

— Люблю, — не стала отпираться Киирис. — Люблю!

Он придирчиво смотрел на ее рот, как будто искал в движении губ подтверждение правдивости ее слов.

«Боги, Киирис, что ты творишь!»

Любить императора — непростая задача, но любить беспощадное чудовище — настоящая пытка. Потому что это чудовище — воплощенный образчик силы, железной воли и истинной мужской харизмы. Он словно мощное дерево, в тени которого спокойно, тепло и безопасно.

Любить Наследника луны, императора Дэйна — вот ее личное проклятие.

Киирис порывисто подалась к нему, обняла за талию, и уткнулась лбом в ямку на плече. Она все еще была слаба и во власти головокружения, но вполне осознавала каждое слово и решение, которое собиралась принять. Самое сложное решение в ее жизни.

— Меня сложно любить, Киирис, — Дэйн с несвойственной ему заботой, погладил мейритину по голове. — А еще сложнее принимать меня таким, какой я есть. Надеюсь, ты понимаешь, что я не стану меняться?

Она мотнула головой, изо всех сил цепляясь в рубашку на его спине. Боялась, что стоит потерять эту опору — и она рухнет в пропасть собственных кошмаров, где всевидящий и всезнающий Поток проклинает ее на все голоса.

— Ты должна верить мне, Киирис. — Дэйн не просил — требовал. — Верить безоговорочно. Я смогу тебя защитить. Даже от себя.

— Знаю, знаю… — Она больше не пыталась подавлять рвущиеся из самого сердца рыдания. За столько дней их накопилось слишком много, а слова Дэйна лишь выпустили наружу их стремительный поток. — Никудышняя из меня рас’маа’ра, — пробормотала Киирис, когда император мягко отстранил ее от себя. — Совершенно не умею быть благодарной за то, что меня пожелал самый могущественный мужчина империи.

Он что, улыбается?

— Мое прекрасное рогатое проклятие и представить не может, что именно я желаю с ней сделать. Поэтому, — он уверенно смахнул слезы с ее лица, — сегодняшний день мы проведем только вдвоем. Будем делать все, что ты пожелаешь.

— А завтра ты поедешь мечом и огнем приколачивать к империи еще один кусок земли? — прямо спросила она.

— Война мне как мать, Киирис. Я обласкан ею куда больше, чем заботой женщины, которая носила меня в своем животе девять месяцев. И это тебе так же стоит принять. Но. проклятье, почему мы должны говорить об этом сейчас? Смею тебя уверить, у меня не часто случаются такие приступы идиотского романтизма.

— Кто бы сомневался, мой император.

— Поэтому, я желаю услышать, чем бы ты хотела заняться? — Тут он склонил голову на бок, и подарил ей самый красноречиво-развратный взгляд, который только мужчина может подарить женщине. — Кроме очевидного желания отдаваться мне снова и снова, потому что я намерен сделать так, чтобы тебе было о чем вспоминать, пока я буду, — как ты там выразилась? — приколачивать кусок земли к своей империи.

Этот мужчина — воплощение самого большого ее греха. Греха слабоволия. Потому что Киирис бросило в жар от одних лишь многообещающих интонаций в его голосе.

— Отвези меня туда, куда тебе самому хочется меня отвезти, — предложила она.

Просьба его удивила и озадачила одновременно.

— Хорошо, — наконец, согласился Дэйн. — А сейчас тебе нужно как следует выспаться, потому что впереди будет несколько часов пути верхом, и меня беспокоит, что ты до сих пор слишком слаба для подобных вылазок.

— Не стоит меня недооценивать, мой император.

— И в мыслях не было. — Упрек пришелся ему не по душе. — Я всего лишь беспокоюсь о тебе.

Император поднялся, и после его ухода постель стала неуютно-пустой. Киирис опустилась на подушки, зажмурилась. Стоило Дэйну покинуть комнату, как в голове буквально взорвался сонм голосов: крики, укоры, проклятия. Она закрыла уши руками, замотала головой, но от этого сделалось еще хуже. Поток стремительно рушил ее хрупкое внутренне равновесие, которое Киирис с таким трудом выстроила между долгом и любовью. В голове яркими вспышками проносились показанные Раслером картины: гора костей, пустые глазницы обугленных черепов, огненная рана в небесах, кровоточащая жизнями ее народа.

— Думала, что будет так просто отмахнуться от того, что этот убийца угробил весь твой род?

Киирис подняла голову, посмотрела на сидящею прямо на столе Кровожадную. И поняла, что нисколько не удивлена ее живому» визиту. В последнее время обе ее ипостаси вели себя на удивление молчаливо, что могло свидетельствовать лишь об одном: их душит древняя теругия. Истребляет, словно паразитов, которые мешают ей распуститься во всей своей разрушительной красоте.

— Что тебе нужно? Пришла позлорадствовать?

— Пришла дать дружеский совет: воспользуйся этим шансом и прирежь мясника его же мясницким тесаком. Именно такой смерти он заслуживает. Если, конечно, в тебе осталась хоть капля гордости и чести.

В ней много чего осталось, но все это никак нельзя было уместить в хрупкий внутренний мирок без страха разрушить его до основания.

— Хватит ерничать, — осадила Кровожадную Соблазнительница. Эта ипостась заняла место на краешке кровати и смотрела на Киирис с неподдельным сочувствием. — Разве ты не видишь, что наша девочка совсем запуталась.

— Я не запуталась. Просто…

— … просто не знаешь, как выбрать между горячим и мокрым, — огрызнулась Кровожадная. — Если бы в тебе была хоть капля храбрости, ты бы сделала это уже давно!

— Вы — всего лишь отголоски чужой души в моей голове, — безразлично возразила ей Киирис. — И лишь благодаря моей древней теругии вы обе в некоторые моменты становитесь материальны. Если не станет меня, вы тоже исчезнете.

— Думаешь, меня пугает смерть? — Кровожадная все сильнее распалялась. Ее светлы глаза полыхнули ядовитым зеленым огнем, на безупречном белокожем лице появилась россыпь уродливых трещин, сквозь которые просачивался тусклый пар. — Если бы только я могла исчезнуть, освободиться, я бы с радостью заплатила за эту возможность своим теперешним существованием. Нет ничего более отвратительного, чем сидеть на привязи у бесхребетной игрушки, которая не способна думать ничем, что выше промежности.

Соблазнительница сокрушенно покачала головой, при этом в ее взгляде Киирис тоже без труда нашла разочарование. В их прежней жизни каждая была едва ли не наилучшим образчиком женщин своего народа, и каждая занимала высокое положение: Киирис чувствовала это, могла бы даже увидеть отдельные фрагменты их личных воспоминаний. И каждая делала то, в чем была щедро одарена: одна воевала наравне с мужчинами, кровью и ранами выгрызая свободу для своего народа, другая плела интриги и заговоры, одним лишь взмахом ресниц подчиняя даже самых непокорных королей. Немудрено, что каждой не по душе, что вместе с ними их таланты поместили в негодное, недостойное тело, вся уникальность которого была лишь в том, что оно могло принять в себя их душ.

— К счастью, мне не нужно ваше одобрение, — Киирис перевела взгляд на дверь, за которой только что скрылся император. — И за все свои ошибки и неверные поступки, я заплачу сполна.

— В таком случае поспеши, — взбрыкнула Кровожадная, и на этот раз его взгляд даже через расстояние обжег мейритину презрением. — Потому что очень скоро я вырву нас обоих из твоего проклятого тела. И заберу с собой вот это. (3303c)

Она брезгливо стряхнула с ладони темные сгустки теургии.

Киирис сглотнула — и наткнулась на обеспокоенный взгляд просочившейся в дверь рабыни. На руках верной Корты скулил и брыкался щенок фира. И именно сейчас присутствие подаренного императором нежеланного зверя стало настоящей отрадой.

— Помоги мне привести себя в порядок, Корта, — поглаживая неугомонного щенка под челюстью, приказала рабыне Киирис. — Император повезет меня на прогулку.