Глава двадцать шестая

Не растягивая неизбежное, Киирис переступила за край. Жизнь давно умерших мейритов омыла ее ноги вязким и теплым обещанием агонии. Киирис зажмурилась, присела, помогая себе руками. Главное, не уступать панике. Она сможет. Не ради себя — теперь ее собственная жизнь всего лишь катализатор, чтобы совершить предначертанное. Возможно, в Замок туманов ее привели собственные алчные демоны, но теперь той мейритины больше нет. Осталась она: фальшивая рас’маа’ра, однажды выбравшая своего единственного мужчину — и теперь отдающая ему всю себя без остатка.

«Боги не говорили, что любить так больно».

Она легла на спину, до боли сжала кулаки, сцепила зубы. Тело будто захлебнулось в приступе невообразимой боли. Ерунда, просто немного перетерпеть. Не щадить себя, не оглядываться, не думать о том, что мертвая жизнь предков набросилась на ее плоть с жадностью своры голодных собак.

— Киирис, я здесь.

Она с трудом различила голос Наследника костей сквозь сонм собственной агонии. Но все же слегка пошевелила рукой, давая понять, что его слова достигли цели.

— Я не сделаю тебе больно, Кровь богов, — жарко пообещал он.

И в следующее мгновение ее расколотую душу окатила волна огня.

«Папа, пожалуйста, не делай этого!»

«Прекрати это немедленно! Ты носишь кровь богов, Киирис, ты не имеешь права плакать и жаловаться на судьбу. Тебе дарована возможность смотреть в будущее, видеть то, что будет. Думаешь, боги сделали это просто так?»

«Я еще не знаю, что видела… не понимаю».

«Мы все понимаем, что ты видела то, чему должна противостоять. Твоя неуверенность — лишь страх взять на себя ответственность за будущее всех нас. Глупый постыдный страх».

Киирис с громким выдохом села, подслеповато озираясь по сторонам.

Темно.

Душно.

И в груди болит так сильно, будто туда вонзили осколок и медленно проворачивают, раз за разом все глубже погружая в плоть. На всякий случай Киирис притронулась рукой к больному месту: нет, ничего, просто кожа, прикрытая пропитанной вязкой липкой жидкостью тканью туники.

Зато, когда глаза немного привыкли к темноте, она сразу заметила, что именно не так. Ее руки и ноги: по их внутренней стороне, словно странные отростки, тянулись длинные красные нити, достаточно толстые, чтобы не разорвать их руками. Противно влажные и скользкие на вид, они больше походили на растянутые мышцы. И в громогласной тишине Киирис слышала характерное неприятное чавканье.

Осколок, ну конечно. Чтобы восстановить древнюю реликвию нужно что-то гораздо большее, чем часть души и воли. Нужна кровь и плоть богов.

Странно, но боли от методичной работы «присосок» она почти не чувствовала, в отличие от все возрастающей пульсирующей агонии в груди. И каждый новый вдох давался с трудом, обжигал легкие воздухом, словно она вдыхала отраву.

«Я… все понимаю, отец. Я сделаю то, что должна».

«Ради всех нас. Ради того, чтобы мир оставался таким, каким его задумали наши создатели. Ради того, чтобы мы были там, где должны быть, а люди знали свое место».

Киирис мысленно застонала, отмахиваясь от потока воспоминаний. Здесь, в каком-то промежуточном состоянии между жизнью и смертью, она была слишком слаба, чтобы сопротивляться давно забытому прошлому. Или, скорее, нарочно забытому.

Здесь она была полностью обнажена и беззащитна перед раскаянием, перед совершенными ужасными ошибками, перед собой.

Киирис прижала обе ладони к груди, надавила, словно это ничтожное усилие могло вытравить из нее хоть часть сумасшедшей боли.

«Теургия наших богов всегда с тобой, дочь моя. Даже если ты рухнешь с небес, даже если станешь такой, как смертные — ты все равно будешь кровью и плотью самого мира. Обманывай, лги, уничтожай и стравливай этих ничтожеств до тех пор, пока они не уничтожат сами себя. Ты рождена нашей мессией. Пусть люди на всю оставшуюся смертную и ничтожную жизнь запомнят голос мейритов».

«Да, отец».

«Не плачь».

«Я не плачу. Это просто соль и немного воды».

Все было именно так. Все началось, когда она, сбив ноги в кровь, неслась к своему венценосному отцу, чтобы сказать ему, что увидела в новом видении. Сказать о том, что видела падающих с неба, тлеющих мейритов, и мужчину, который потешался над их смертями, и мальчишку, который пытался остановить мясника. Пытался, но не смог, потому что был слишком слаб.

Киирис собралась с силами, потянулась к краю алтаря, едва ли не силой вытаскивая собственное тело из вязкой жидкости. Здесь, по ту сторону реальности, в нескольких шагах от обители Костлявой, внешний мир едва просматривался: причудливые образы комнаты, в которой она-реальная неподвижно лежала на алтаре в ожидании приговора выглядели тусклыми разливами на поверхности бесцветного мыльного пузыря. Обратная сторона реальности с ее оттенками серого казалось более настоящей, чем другой, внешний мир.

С трудом, но мейритине удалось выбраться из западни. Пол под босыми ступнями оказался колючим и холодным. Каждый следующий шаг давался сложнее предыдущего, но она должна была идти. Туда, где в треугольной раме мерцала голубоватая дымка. Туда, где ее ждал Осколок.

Ненавистные пророчества, проклятые видения. Будь проклята та девчонка, что снова и снова, как заговоренная, повторяла отцу: «Люди убьют нас!» Почему он так охотно в это поверил? Почему не попытался выждать время?

Потому что боялся. Потому что они все уже множество лет ютились в тесной клетке собственных страхов. Боги давно не говорили с ними, а древняя теургия вырождалась, словно ее и не было. Нити, которые держали их с прошлыми устоями, неудержимо рвались сами собой, и не было никакой возможности удержать целыми те немногие, что еще уцелели. И Нерушимый Аспект источался, и в этом не было вины людей. Просто мир, каким он был прежде, умирал и сползал с реальности, словно линялая кожа.

Киирис остановилась перед пустой рамой. Тянущиеся из ее тела живые нити встрепенулись, запульсировали с новой силой, а груд обдал новой вспышкой боли. Чтобы устоять на ногах, Киирис вцепилась в раму. Плевать, что в ладони тут же впился недружелюбный туман: это практические не ощущается в сравнении с куда более сильными приступами боли.

— Давай, стекляшка, будь ты неладна. — Мейритина выдохнула, закашлялась. — Я — Кровь богов, я — то, из чего ты создано. Ты будешь мне подчиняться.

Дымка на мгновение замерла, а потом всколыхнулась, словно водная гладь во внезапно налетевший шторм и оскалилась в некоем подобии распахнутой голодной пасти. Вряд ли она походила на человеческую или мейритискую, но в ней легко угадывались черты всех смертных и бессмертных.

— Мне все равно, что ты самостоятельная думающая дрянь, — зло выплюнула Киирис. — Мне все равно, что в тебе есть частичка бога. Ты будешь подчиняться мне, потому что в тебе сейчас течет моя кровь, и моя кожа, мои кости и мясо воскрешают твою дурацкую плоть!

В отчаянии Киирис что есть силы хлопнула по раме раскрытой ладонью. Туман дрогнул, хищная пасть размазалась новыми волнами.

— Ты будешь делать то, что я тебе прикажу, стекляшка. У меня нет другого выхода. Но есть время. Несколько дней времени за которые, можешь мне поверить, я найду способ разделить с тобой каждую грань моей боли. Уверена, это слишком много даже для Осколка.

Не помня себя, Киирис снова и снова колотила ладонью по раме, вытравливая из непроницаемых глубин тумана тщеславие и непокорность. Ей некуда отступать и нечего терять. Разве что собственную жизнь, которую Киирис берегла для другого случая, где от нее будет больше толку.

Киирис не знала, сколько времени провела вот так, но когда очнулась, то ее ладони превратились в сплошные истерзанные раны. Бесцветная кровь стекала по раме, просачивалась в каждый желобок и завиток.

Но Осколок… Осколок медленно возвращал материальную форму. Вот уже она может различить в зеркальной глади свои ноги, колени, прилипшую к телу ткань.

Киирис едва ли успела с облегчением выдохнуть, когда увидела себя целиком: вымученную, с запавшими глазами, искусанными губами и натянутой на кости кожей. Что ж, от нее прежней осталось не так уж много, но она, по крайней мере, жива.

— Вряд ли надолго, — зловеще прошипело отражение и, высунувшись из рамы, схватило ее за руки.

Рывок был такой чудовищной силы, что у Киирис потемнело в глазах, а хруст собственных лопнувших костей заглушил все прочие звуки. Собственное отражение утаскивало ее туда, где — Киирис могла лишь догадываться — не было ничего, кроме наполненной теургией пустоты. Утаскивало ее туда, где теругия перемолотит ее тело, словно жернова — хрупкое пшеничное зерно.

Нет, не сейчас! Еще слишком рано.

Она попыталась вырваться, попыталась изобразить потуги сопротивления. Тщетно: восстановление Осколка слишком сильно ее измотало, а собственная плоть в его новой реинкарнации предательски жаждала соединится с прежней хозяйкой. Вырываться из этих тисков было равносильно попыткам выбраться з зыбучего песка: чем больше сопротивляешься, тем сильнее тонешь, вязнешь в будущей могиле.

— Пожалуйста, еще слишком рано… — У Киирис не осталось сил даже на крик. Она была так близко, что теперь явно видела различия со своей зеркальной копией.

— Я же говорила, что не дам мне помешать, — оскалилась Кровожадное порождение ее собственной души и еще сильнее дернула Киирис на себя. — Ты всего лишь ошибка, бестолковое сознание, которое должно было сидеть в чулане и не мешать нам делать то, что мы должны были сделать.

Киирис попыталась освободиться, но на помощь Кровожадной пришла Страстная. Она смотрела на Киирис полными сожаления глазами и, крепко удерживая ее за правую руку, помогала сообщнице.

— Вы всего лишь порождения моей совести! — отчаянно сопротивляясь, выкрикнула Киирис. — Пустышки, которые ожили благодаря злости испуганного ребенка. Я могу вас контролировать!

Хоть, по правде говоря, это удавалось из рук вон плохо. Возможно, они и были выдумкой, ожившими тенями маленькой, потерявшей бессмертие мейритины, но она слишком хорошо и долго кормила их собственными страхами, чтобы в итоге обе ипостаси превратились в сильных и беспощадных тварей.

В какой-то момент она настолько выдохлась, что осознала — ее руки уже наполовину утонули в зеркальной глади. И с ужасом догадалась, что одновременно с этим та, Кровожадная душа, выбирается наружу, занимая ее место. Она хочет ее подменить?

Перед затуманенным от боли и бессилия взглядом, как калейдоскоп, замелькали картинки будущего: Кровожадная перед воскрешенным Осколком уверенно и беспощадно поворачивает время вспять. Она не боится умереть, отдав Осколку слишком много, потому что знает: живет лишь для свершения мести, существует, чтобы поднять взгляд к нему и закричать что есть силы: «Я хорошая дочь!». Образы маленького Раслера и молодого императора Дэйна расплывались, становились нечеткими. Прошлое менялось так стремительно, что Киирис с трудом поспевала различать каждую его новую грань. Вот обезумевший от ее нашептываний Раслер убивает своего венценосного брата, а вместе с ним обрушивает всю мощь неподконтрольной, чужеродной его тщедушному телу теургии на головы тысяч и тысяч жителей молодой и беспомощной Нэтрезской империи. За считанные часы огненные бури сжигают камни и плоть, превращают кости в прах. Через несколько дней материк превращается в выжженную рану на теле мира, который отказался подчиняться старым порядкам и захотел выбраться из-под ига тех, кто впитал в себя кровь богов. Эта бойня будет во сто крат ужаснее и беспощаднее той, что существует в этой реальности.

Пока еще существует.

«Если они победят, то больше ничего не будет иметь значения. Потому что мир смертных больше никогда не будет прежним. Мейрити не совершат ту же ошибку, не позволят несчастным поднять голову так же высоко. Они убьют мечту о свободе в самом зародыше. В том будущем нам уготована лишь одна участь: колодки и цепи, клетка, роде той, в которой королева-мать привезла меня в Мерод».

Нам… Киирис нашла мгновение среди болью и борьбой, чтобы улыбнуться. Что же, дорогой отец, ты слишком рано выбросил меня из нашего дома, а я слишком долго прожила среди смертных, чтобы забыть, каково это — быть бессмертной мейритиной. Я — смертная женщина, и этот мир — он мой».

— Ты же не думала, что я оставлю тебя одну, — раздался над ухом знакомый печальный голос. — Двое против трех не слишком большой перевес, но лучше, чем ты одна.

Раслер. Она не видела его, лишь почувствовала уверенное сильное объятие, тяжелое горячее дыхание в макушку. Откуда он тут? Разве не знает, что здесь ему не место?

И все же Раслер успел как раз вовремя. На последнем выдохе вырвал Киирис из цепких лап ее собственных отражений. Он все еще был бестелесным, но ощущался так явно, что она могла без труда различить контуры его тела, стекающую по черны пальцам теургию.

— Сделай то, что должна, Кровь богов.

Теперь он стоял перед ней, и Киирис с ужасом заметила отплетающиеся вокруг невидимки жадные руки. Пальцы Отражений алчно вдавливались в плоть, и окрашивались алым: на фоне бесцветного мира она казалась такой неестественно-яркой, что слепила и обжигала взгляд. И все же Киирис не могла не смотреть, как Кровожадная и Соблазнительница утягивают его в свой зеркальный мир. Утаскивают туда, откуда никто и никогда не вернется, где нет ничего, кроме первозданной разрушительной теургия, которая пожрет его и размолотит, и превратит в часть себя.

— Раслер… — Сейчас, когда они оба предельно ясно сознавали свое предназначение, слова были лишними. Но и молчать Киирис не могла. Что-то внутри нее, там, где пульсировала выжигающая душу боль, отчаянно сопротивлялось такому исходу. Это она, а не он, должна за все заплатить. Это она должна утонуть в безвестности теургии. — Ты лучший из мужчин, кого я знала.

На лице Раслера, теперь уже наполовину тусклом из-за зеркальной изнанки, появилась болезненная улыбка. Наследник костей и не думал сопротивляться, он принимал судьбу так же смиренно, как и она. И в этом их тела и души были едины и неделимы.

— Но любишь ты все-таки его, — сказал он с горечью, и когда его тело почти скрылось в зеркале, добавил: — Эта битва еще не проиграна, моя Кровь богов. Уходи, пока они увлечены мной, боюсь, меня на долго не хватит — Дэйн всегда говорил, что я слишком костлявый.

Киирис кивнула, надеясь, что последнее увиденное им была ее решительная улыбка. Сквозь слезы.

Ее тело мягко качнулось, стало невесомым, как семечко на ветру. Мейритина не сопротивлялась, позволила невидимой силе оторвать ее пола и поднимать все выше и выше, туда, где не существовало ничего, кроме бесконечности.

Когда она снова открыла глаза, то оказалась все в той же комнате, наполненной запахом свечей и обгоревшей плоти. Ложе было схим и истрескавшимся, как будто за этот короткий миг ее жизни время скакало безудержным галопом. Когда глаза привыкли к темноте Киирис заметила, что свечи превратились в оплывшие лужицы и, кажется, пребывали в таком виде целую вечность

Потребовалось время, силы и терпение, чтобы с горем пополам вытащить свое тщедушное тело наружу. Она едва могла передвигаться, едва могла дышать. Выход наружу маячил впереди белесым расплывчатым пятном. Оставалось только одно — идти на этот путеводный луч света. И не позволять слезам и горю разрывать то немного, что осталось от ее души.

Надежда на то, что Раслер нашел свое успокоение, была слишком слаба.

Он был прав: эту битву еще только предстояло выиграть.

Осколок в треугольной раме выглядел как обычное зеркало, не смертоносная реликвия. Киирис взяла его, и заметно наклонилась под тяжестью веса.

Наверное, прошла целая вечность, пока она выбралась наружу. Комната Наследника тени представляла собой воплощенный хаос: мебель опрокинута, вещи выпотрошены из шкафов, книжные полки разбиты. Книги, множество книг валялись вокруг подстреленными птицами с ободранным белоснежным оперением. Киирис оглянулась: теургическая Завеса, которая скрывала от посторонних глаз путь в его тайное убежище медленно и неумолимо истончалась. Вот и все, последняя хрупкая преграда между прошлым и настоящим превратилась в мерцающую паутину. Скоро не останется и этого.

Направляясь к двери, Киирис зацепилась взглядом за свое отражение в зеркале. Вряд ли в ней осталось так уж много от той, прежней мейритины. Даже в клетке, избитая и измученная, она выглядела куда более живой. Сейчас осталась лишь серая костлявая тень, такая хрупкая и беспомощная, что сломить ее мог даже сквозняк. Разве что рога остались прежними, хоть теперь казались какими-то нелепо-массивными. Впрочем, теперь это не имело значения. Ничего не имело значения. Она должна идти, даже если каждый новый шаг отнимает все больше сил, истощает ее и без того опустошенное тело.

За дверью комнаты Наследника костей оказалось непривычно пусто: ни гвардейцев, ни факелов. Только длинная пустынная галерея, отданная на откуп приглушенным шорохам и голосам. Куда все подевались?

Киирис шла дальше, вниз по лестнице. Шаг за шагом спускалась в место, где все было знакомо — и незнакомо одновременно.

Когда впереди громыхнуло так сильно, что лестница взбрыкнула и заходила ходуном, внутри Киирис все перевернулось. А громкий вопль отчаяния лишь подтвердил ее догадку:

— Спасите императора!