Часть первая. Глава 1. Трибунал

Тонкая прозрачно-белая девчонка не дышала, вцепившись взглядом в пламя, ровно горящее в ладонях главы Высшего военного Трибунала. Крошечный костерок, жёлтый, ровный. Ничего не могло всколыхнуть огонь: ни лёгкий, ещё тёплый ветерок, задувающий через оконные проёмы, ни дыхание главы Трибунала, седого волхва в вышитой епанче, длинном плаще с капюшоном, какие носили учёные мужи и те, кто имел право судить. Передавать в мир людской присуды Прави.

Триединым было их мироздание: живущие в мире Яви, пришедшие из мира Нави и в Навь уйдущие, подчинялись люди законам людским и, превыше них — законам мира Прави. Никто никогда Правь не видел, и увидеть бы не мог, но она являлась в мир со своей волей через старейших волхвов и ещё — через любимых людьми блаженных. Огнём ли, обретшим цвет, камнем ли, упавшим на чашу весов, голосом ли болезного — Правь учила нашей, детей мира Яви, жить по закону.

И сейчас священная Навь должна была определить, виновна ли тонкая девочка, в полном одиночестве сидящая на скамье перед волхвом на священном престоле. Пламя не шевелилось, обвиняемая проглядела все глаза. Расписной зал с резными деревянными колоннами, молчаливые дружинники у стен, уставшие стряпчие, длинные деревянные лавки — всё расплывалось перед глазами, так сильно она фокусировалась на костерке. Белый или чёрный? Жёлтый. Пока жёлтый. От старания на глазах выступили слёзы, но нет, они не заставят её плакать. Никто никогда не видел, чтобы душегубица Огняна Решетовская плакала. Почти никто.

Огняна сморгнула влагу. Чёрное пламя — обвинительный приговор, белое — оправдательный. Белые камни на весах в человеческий рост слева от волхва — жизнь и свобода, чёрные — как придётся. Решает не волхв, решает незримый Дух, живущий в священном здании Высшего военного Трибунала. Дух не ошибается, Дух всегда справедлив, Дух — воплощение Прави. Огняна ни в чём не повинна, значит, нечего бояться. Но ей нечеловечески страшно.

Светлые занавески, которые то и дело задувал в зал теплый ветерок первых осенних дней, легкомысленно вмешивались в неторопливость священного действа, отвлекали судью, но не Огняну. Она умела концентрироваться. Её учили. На костерке, на весах. Очень тихо. Ни звука. Белый? Чёрный? Оправдают? Осудят?

За то, в чём её обвиняли, полагался приговор суровый — до десяти лет опалы, с обязательной работой на благо мира. Работу обыкновенно давали плохонькую — учить грамоте своенравный и злобный болотный народ, переписывать старинные манускрипты, от пыли которых страшными корками шла кожа, выделывать шкуры, собирать крапиву. Всё то, что никакими калачами не заманишь делать свободных нашей.

Огняна зажмурилась. Но ведь и душегубы — не пушистые белочки. Душегубы — убийцы по приказу, по долгу воинской службы, и всё же — убийцы. Разве для Прави не всё равно, был наказ или не было? Если она всё равно отнимала жизни, пусть вражеские, пусть в войну, то для Прави Решетовская — виновна?

Нет, не могло этого быть. Тогда не было бы оправдательных приговоров душегубам. Не так ли?

Ветер подул особенно сильно, взметнув белую занавеску до самого потолка. Глава Высшего военного Трибунала, длинноволосый старый волхв с цепкими глазами, махнул стражникам задёрнуть тяжелые полотняные занавеси. Те послушались, и музыкой для огнянного уха звякнули кольчуги.

В зале стало сразу душно и темно, и снова очень тихо. Зелёная и коричневая роспись стен потускнела и почти слилась с полумраком. Нарисованные перевитые ветви и корни Великого Древа показались подсудимой клубком змей. Она всегда ладила со всеми божьими тварями, и скользких гадов никогда не боялась и не обижала, но тут ей стало тревожно. Огняна едва заметно дёрнула головой и опустила глаза долу. Натруженные руки вцепились в мягкую, идеально выделанную кожу форменных штанов. За время её мытарств  они затёрлись до такого состояния, что цвет было уже и не угадать: не то коричневые, не то серые. Высокие сафьяновые сапоги, чёрные, удобные в бою и походе, чудом до сих пор не прохудившиеся. Три года это была единственная её обувь и в снег, и в зной. Хоть рубаху для суда ей дали новую — небелёную, с бедно вышитыми рукавами и подолом, чтобы не смущала волхвов срамными дырами, что появились на прежней одежде сами собой, от старости ткани. Кушак ей не полагался, и широкую рубаху пришлось просто заправить в порты. Скудная одежда и волосы, некогда криво отрезанные, а ныне отросшие почти до плеч рваными прядями, придавали ей вид бедной сиротки, и это обмануло бы кого угодно, кто не смотрел ей в глаза.

Потому что карие глаза Огняны Решетовской горели так непокорно и яростно, что от них можно было поджигать костры.

Волхв отряхнул с пальцев почти погасший и так и не определившийся огонёк и скривился, глядя на обвиняемую. Девятнадцать лет, пятнадцать трупов, ни грамма совести. Волхв посмотрел на свои ладони, сделал быстрое движение пальцами, и костерок зажёгся вновь, по-прежнему жёлтый. Это был третий раз за сегодняшнее заседание. Глава магического Трибунала кивнул писарчуку:

— Зачитывай приговор. На третий раз Дух не может не определиться.

— Душегубица Огняна Елизаровна Решетовская обвиняется в ослушании приказу и убийствах жителей деревни Стрижовки. Послухи поведали нам…

Солнечный луч, протолкнувшийся в зашторенное окно, озолотил копья стражников, замерших у расписанных яркими узорами стен, посеребрил их кольчуги, сверкнул на гарде короткого меча и пополз дальше по залу Трибунала. Огняна прикрыла глаза — совсем недавно она сама носила такую же кольчужную рубашку. Надежную, удобную, приятно холодившую плечи через сорочку. Она носила её в благословенное время братства и силы, проклятое время войны, до самого сердца потрясшей огромный мир нашей. С тех пор, как с неё, лучшей душегубки из отряда Елисея Ивановича, витязи содрали кольчугу, прошел почти год, почти двенадцать месяцев, ровно пятьдесят седьмиц.

Год назад, аккурат после войны, она, освобожденная из плена ненашей, входила в столицу победителем. Ждала своей славы и встречи с давно утерянными друзьями. Тогда едва отошедшая от войны столица встретила Огняну Решетовскую всепоглощающим солнечным светом, шуршанием сосновых веток, разложенных вдоль мостовой, и одуряющим запахом гирлянд лилейника, развешенных от избы к избе, и бесконечными цепями костров, священного пламени, которого не было в их мире бесконечную сотню седьмиц. По улицам бегали стайки ряженых детей и нарядно разодетых в кумачовый цвет девиц, смеялись и куда-то спешили даже почтенные матроны и вечно кислые старые девы — вековухи. Город жил одной радостью, одной мыслью — закончилась, наконец-то закончилась свирепая война, затянувшаяся на два невозможных года. Через главные ворота входили дружины победителей, и живыми потоками то и дело протекали на улицу-две впереди от Огняны — она никак не могла вовремя добраться до них, а идти быстро на израненных ногах не выходило. Воинов встречали такими громкими криками, что слышно было за десятки улиц. Город взрывался радостными приветствиями то там, то здесь. Победителям бросали цветы и еловые ветки, символы победы и скорби по погибшим. Дружинники выхватывали из толпы смеющихся девиц и целовали им косы. Старики, давно растерявшие волшбу и силу, вытирали с тёплых морщинистых щёк слёзы. Таинственный и древний мир волшебных людей и существ, нашей, отвоевал свою свободу.

Огняна шла медленно, на сколько хватало сил, цепляя тонкими сафьяновыми сапожками сосновые ветки. Подставляла избитое лицо мягкому летнему солнцу и даже радовалась, когда его лучи чуть припекали свежие ещё раны. Кружилась голова. Где-то там, среди этих уставших победителей, был Елисей, а ещё Владимира и Есения, и много-много друзей, которые входят в город вот прямо сейчас, или, может, вошли вчера или позавчера, или даже придут завтра. Она обязательно найдёт их и займёт своё место в славной дружине, и всё станет совсем хорошо. Она вылечит руку, которая висит, подвязанная к шее кушаком, и саму шею, и распухшее от синяков лицо перестанет ныть. Выздоровеет, отрастит отрезанные как придётся волосы, и девятнадцатилетнюю Огняну Решетовскую снова можно будет признать с первого взгляда. Хотя Елисей, наверное, и такую её узнает.

Хотелось есть. И прилечь. И ещё булку, свежую, горячую булку с хрустящей коркой. Непременно белую — она за войну наелась серого хлеба, а в плену и чёрным не баловали. И еще очень, очень хотелось, чтобы вот сейчас наставник увидел её, оставил своё место во главе дружины, выхватил из толпы избитую, измученную месяцами плена Огняну, и…

Голова закружилась сильнее. Ещё одна дружина прошла совсем близко, в двух кварталах от неё. Звуки далёкого праздника: смех, звон бубнов и колокольчиков, песни и крики, — притягивали Решетовскую так сильно, что она даже не подумала, что первым делом хорошо бы заглянуть в лечебницу или хотя бы трактир. Ускорила шаг, чтобы нагнать ликующую толпу, игнорируя гул, которым отдавался в голове каждый торопливый шаг. Ведьма ворвалась в первые ряды встречающих, вдохнула звенящий радостью воздух. Вот она — победа, вот такая она на вкус!

— Душегубка Решетовская Огняна Елизаровна? — спросил сзади равнодушный голос, и тяжёлая ладонь опустилась на ноющее плечо больной руки.

Огняна застонала от боли, склонилась под весом чужой ладони. Владелец голоса, дружинник с короткой чёрной бородой, оказался прямо перед ней и продолжил:

— Вы арестованы Высшим военным Трибуналом по подозрению в убийстве пятнадцати мирных поселян.

Люди вокруг неё синхронно ахнули и смешались. Гул в голове стал непереносимым. Огняна длинно выдохнула и потеряла сознание.

Потом было следствие. Военных преступников после войны оказалось так много, что Трибунал не справлялся, казематы в крепостях были переполнены, и многих просто сослали в рудники к подземному народу, кладовикам. Чтобы зря хлеб не ели и под ногами не путались. Для таких осужденных выбирали относительно нетяжёлые работы, чтобы потом, в случае оправдательного приговора, не расплачиваться с бывшими заключёнными за загубленное здоровье. Решетовской досталась сортировка золотых слитков — муторная, легкая с виду работа, которая едва не стоила ей горба — от постоянного напряжения спина и повреждённая шея болели, не переставая. Но поздно ночью, когда каторжники без сил валились на тюки с гнилой соломой, один из них поднимался. Очень старый, совершенно немощный характерник с приморских степей был крепче, чем о нём думали надзиратели.

Характерники, люди-звери, могущие принять облик божьей твари, всегда были особенно ценимы в любой дружине. И их же головы обыкновенно летели первыми, столь велик был страх людей перед такой особенной волшбой. При помощи особых заговорённых верёвок лишённый возможности перекинуться в сайгака, характерник Жихарь всё ещё знал больше, чем могла сотворить самая отменная волшба. Каждую ночь он ладовал спины и шеи своим товарищам. Мял, сгибал и поднимал людей, распрямляя хребты, ставя на место кости. Откуда только столько силы было в немощных иссохших руках! И отпускала боль, и можно было уснуть сразу, не выгибая бесконечно натруженные спины в поисках такой точки, где будет не невыносимой ломоты.

Жихарь умер, предсказав свою смерть и тихо преставившись во сне. После него не осталось ничего и никого — ни детей, ни скарба. Только сорок благодарных обречённых душ. Одна Огня Решетовская, не ставшая калекой.

А через месяц по смерти характерника Огняну, наконец, вызвали на Трибунал. Два дня разбирательств, веры, гнева, отчаяния, когда её не желали слышать, и единственной надежды — на справедливость Духа. Ночь в каземате, на тонком мешке с соломой. Третий раз зажжённый костерок в ладони у старого волхва в длинной епанче. Она сидела на скамье, и девятнадцать лет жизни давили ей на плечи.

— Душегубица Огняна Решетовская не доложила о присутствии на участке планируемого набега мирных: троих мужиков, десяти девиц и чад, двух баб… — монотонно продолжал писарчук.

Темные ресницы взлетели над темными глазами. Гордость и ненависть схлестнулись, и, будь они мечом, писарчуку снесло бы голову. Она докладывала, она всегда обо всём докладывала. Это ложь, это навет, никто не записал её слов!

Вот только сейчас уже нельзя кричать. Молчи, Огняна, костёр в руке волхва снова горит!

— Как только стало известно о поселянах, оставшихся в Стрижовке, наказ был отозван надзорным дружинником, о чем Огняне Решетовской было незамедлительно направлена весть.

Ледяные пальцы впились в изрезанную волшбой лавку. Не было вести, не было!

— Решетовская ослушалась наказа надзорного дружинника и приняла решение об истреблении.

Она впечатала ладонь в губы, чтобы не кричать. Не приказывали, ничего не приказывали! Почему её слова так никто и не услышал, не поверил? Где хотя бы один дружинник из тех, с кем она сражалась? Где Елисей, когда он так нужен? Не знает она такой деревни, не было такого наказа!

На Трибунал прибыли только не известные Огняне воевода и надзорный дружинник, показавшие на неё. Они утверждали, что Решетовская сбежала из дружины Елисея Ивановича и Игоря Мстиславовича по неясным причинам, и присоединилась к ним. Дружинники приняли прославленную душегубку, да поверили ей. А потом она уничтожила Стрижовку. И было это во второй год войны, в месяц сечень. А она была в плену в тот сечень, в плену. Но кто это докажет!

— Решетовская применила волшбу о выжженной земле, и поселяне умерли в страшных мучениях, — читал писарчук.

Не я, это не я, не учили меня такой волшбе! Не знаю я деревни Стрижовки, не жгла я! Я говорила, я кричала, я два дня кричала, что я этого не делала! Ни одной записи об этом, ни одной. Ни одного показания ни одного дружинника из дружины Елисея Ивановича и Игоря Мстиславовича.

Сейчас она должна молчать. Одно слово, одно неверно всколыхнутое чувствами пространство — и весы с костерком могут снова не определиться. Дух всё знает, Дух всё чувствует. Ни слова, Огняна, ни слова! Правь нельзя обмануть. Пламя всё знает, камни всё ведают. Белое, чёрное, белое, чёрное. Молчи, Огня, молчи и не нервничай. На весах мелькали и исчезали камушки. Маленький камень, большой камень, белый язычок пламени, чёрный язычок пламени. Сейчас, уже скоро.

Солнечный луч, обойдя зал, придвинулся к Решетовской, старательно ощупал лицо обвиняемой — скулы, веснушки, брови, изломанные к вискам, воспаленные глаза, ввалившиеся щеки. Огняна сидела прямо, дышала ровно, и не отрываясь смотрела на судейскую руку с перстнем. Пламя правосудия то вспыхивало в ладони судьи, то гасло. Белые и черные камни справедливости появлялись и исчезали на чашах стоящих перед ним весов. Белые, чёрные, белые, чёрные. Вот-вот. Сейчас. Боги, как страшно.

— Огняна Елизаровна Решетовская…

Все два дня суда Огня не могла оторвать глаз от перстня на безымянном пальце. Перстень был хорош. Витое золото, резной символ вместо камня. Скол на правой стороне, там всегда вспыхивал огонек. Она уже видела такой перстень, только без скола. Раньше. На другой руке. Загорелой, в шрамах и царапинах. Очень родная была эта рука, очень надёжная. А эта — безжалостная.

— Признается виновной…

Что за знак? Почему она так и не спросила? И кто его полировал? Кладовики? Они умеют. Что объединяет эти два перстня? Ей, на самом деле, не было ни малейшей разницы. Просто так было проще не думать. Не бояться. Подумаешь, десять лет опалы. Кому надо — найдут её и там, Кошма же нашла несчастную душегубку на рудниках!

Ладони судьи сверкнули ярко-черным пламенем.

— И приговаривается к высшей мере наказания.

Черный булыжник перетянул белый на весах. Хмурый витязь из стоящей у стены стражи взял из угла чёрную секиру и воткнул в стену — чтобы все видели, какое было принято решение. Огняну Решетовскую признали виновной в убийстве пятнадцати человек и выволокли из зала навстречу приговору.

Решетовская Огняна появилась на свет в благословенном лесу в семье ведьмы и ведьмака, настолько слабых волшбой и телом, что растратили себя на одну лишь брагу. Они сподобились родить двух дочерей, и, не дождавшись от старшей Лады сколь-нибудь выдающейся волшбы, на младшую Огняну махнули рукой практически с рождения. Как оказалось — весьма напрасно. В двенадцать лет, оказавшись по воле Пряхи в стане душегубов, Решетовская стала баловницей богов, а со временем — одной из лучших юнок в стане. Ей благоволили Стрибог и Дана — Огняна неплохо управлялась с погодой, с ней желали знаться своенравные духи лесов и полей — лешие, мавки и полудницы, к ней сами приходили всякие мелкие твари вроде хорьков и ужей, но самое главное — Перун и Перуница не покидали любимицу. Не сразу, но, приняв и осознав могучую волшбу внутри себя, Огняна Решетовская стала на редкость умелым воином. Война, грянувшая, когда юнке было всего семнадцать, покрыла Огняну славой. Её волшба, которую здесь ещё звали утробным огнем, давала ей нечеловеческие силу, скорость и ловкость. И удивительное воинское счастье, которое изменило ей всего лишь дважды — и то лишь для того, чтобы защитить её саму и невинное дитя.

Наставник Елисей Иванович тренировал Огняну с самого первого дня в их стане душегубов, где готовили особых дружинников для службы в войске. Он встретил её, когда ведьме едва исполнилось двенадцать, а способность к волшбе была как у иной двадцатилетней. Предложил учиться — она согласилась. Душегубов боялись, но уважали и славили, а признания девочке из семьи бражников хотелось. Но ещё больше хотелось учиться. Убраться из холодного дома посреди букового леса. Забыть, кто она и откуда.

Первые три года Решетовская занималась с пятнадцатью такими же не по возрасту сильными юнками и юношами, и хилой, мелкой на их фоне Огняне никто не давал послаблений. Она вечно была последней в беге и борьбе, и бесконечно рыдала вечерами в густом ельнике, который окружал их лагерь. В один особо поганый весенний вечер, когда Решетовская провалилась по всем зачётам, произошло то, чем пугали обучатели — на её всхлипы и завывания из чащи пошел дикий зверь. Крупный, голодный, отощавший за холода медведь.

Заслышав шум в кустах, Огняна вскочила на ноги, отбросила за плечи косу и безрезультатно пошарила на поясе — кинжал она, конечно же, оставила в горнице. В ужасе ведьма бросилась к ближайшей сосне, но даже самый низкий сук был на два метра выше её роста. Одна ночью в лесу, без оружия и шансов убежать. Ну, по крайней мере, её мучения закончатся сегодня. Больше никакого позора, никаких суровых обучателей и наставника с его вечно тяжёлым взглядом. Но как же страшно умирать под когтями и клыками! Не найдя ничего лучше, ведьма закрыла лицо руками.

— То есть выбросить защитную волшбу — не вариант? — спросил зверь голосом Елисея Ивановича. У наставника был обманчиво мягкий голос, особенно вне занятий, и тот, кто плохо его знал, часто бывал обманут этой мягкостью.

Огняна отвела ладони от заплаканного лица. Перед ней и правда стоял Елисей и сгружал с плеча убитых зайцев, туш шесть или семь.

Наставник был высок и широк в плечах, но при этом удивительно ловок и расторопен. Светлые длинные волосы он перехватывал простой тесьмой, а тёмную бороду стриг совсем коротко. В ухе у него блестела простая серебряная серьга — знак единственного сына. Он носил кожаные штаны и кольчужную рубашку поверх сорочки, как и все душегубы. В таком облачении было куда сподручнее упражняться, чем в коротких сарафанах и холщовых штанах, которые носили самые младшие юнки. Но кожаные порты и кольчугу полагалось ещё заработать — только после успешных перуновых испытаний можно было так облачаться.

Елисей Иванович был старше Огняны всего на восемь лет, но уже был известен как редкой доблести воин. Он начал постигать искусство войны с трёх лет, к тринадцати командовал дружиной, с восемнадцати отправлялся в мир ненашей, а это была работа, которой удостаивались только лучшие. Суровый, неулыбчивый, светлоглазый сын древлянских лесов вызывал у юнок смешанные чувства страха и обожания. Ни тем, ни другим Решетовская не грешила, и с наставником, как, впрочем, и с другими обучателями, частенько держала себя дерзко. Но сейчас была так рада видеть Елисея Ивановича вместо медведя или волка, что не сразу нашлась, что ответить.

— Я не подумала о волшбе, — всхлипнула она жалобно.

— Не подумала, — невесело повторил наставник. — Плохо, что не подумала. Чего ревешь, зверей приманиваешь?

Юнка независимо дёрнула плечом и подняла подбородок повыше. Она уже справилась с собой, или, по крайней мере, сделала вид, что справилась. Елисей Иванович отличался крутым нравом, и схлопотать у него наказание было делом не хитрым. Огняна Решетовская уже провинилась где-то по десятку правил их стана, и разведение соплей было едва ли не большим нарушением, чем выход из избы ночью и без оружия. Потому она подобралась, перекинула на грудь косу и смело взглянула на наставника. Елисей разобрался с зайцами, потёр покрытые подсохшей кровью руки и посмотрел на подопечную вопросительно.

Ему очень просто было подчиняться и очень сложно — не подчиняться. В наставнике чувствовалась какое-то естественное превосходство, не надменное, царственное, плохо преодолимое пятнадцатилетней ведьмой. Суровый, строгий, всегда спокойный и в этом спокойствии страшный Елисей Иванович вызывал уважение даже у кикимор, служивших в их стане обучателями да лекарями.

— Последняя в беге, последняя в борьбе, тринадцатая в волшбе и науках, — перечислила она послушно и сдержалась, чтобы снова не завыть. Сцепила зубы. Не опустила глаз. Душегуб волен выражать свои чувства только лишь там, где его не видят.

О первых двух её печальных достижениях Елисей Иванович, кончено же, знал, так как лично принимал зачёты. Волшбу преподавала старая кикимора Ужа, и учеников ни с кем не обсуждала, но наставнику негоже было не интересоваться успехами своих юнцов. Не знал он только, что горделивая Огняна, легко смеющаяся над своими неудачами в кругу друзей и подруг, горько о них рыдает в одиночестве.

Елисей вынул из колчана стрелу, бросил оземь. Острие воткнулось в мох, вокруг красивого кованного наконечника заплясало бесплотное бездымное пламя. Он положил рядом короткую кожаную накидку, сел на землю, указал Решетовской место рядом с собой. Огняна отлепилась от шершавого соснового ствола и неуверенно переступила несколько шагов. Потом решилась и бросила на землю свою накидку.

Когда она неловко устроила непропорционально длинные подростковые ноги и притихла, глядя на наконечник стрелы в центре греющего их пламени, Елисей заговорил.

— Ты слабая для борьбы, Огняна. Слабая для долгого бега. Слабая для меча и секиры. К концу обучения это исправится, но сейчас это все ещё правда. Нет смысла горевать, потому что это так, и завтра не изменится.

— А зачем я вам такая? — спросила она обиженно, всё ещё не глядя на наставника. — Слабая.

Елисей улыбнулся. Он вообще редко улыбался, а Огняне всегда хотелось его поймать на этом — будто на чем-то смешном. Сейчас она пропустила шанс, обиженно рассматривая волшебный огонь.

— Предлагаешь вернуть тебя родителям?

Ведьма вскинулась и одарила наставника чересчур яростным взглядом. Елисей засмеялся. Он никогда в жизни не смеялся с юнцами, и глаза Огняны сами собой округлились.

— Вот зачем ты нужна, — ответил он. — Думаешь, я взял тебя просто так? Из жалости? Мелкую и слабую? Нет, мавка, я не занимаюсь попечительством бедных сироток, я ращу воинов. Я взял тебя, потому что ты едва не стащила мой кошель, а это, поверь, непросто. Я взял тебя за твою силу духа. За то, что ты гибкая, вёрткая и хитрая. А ещё весьма, весьма меткая.

Это было правдой — в стрельбе из лука Огняне не было равных. А вот натянуть тетиву арбалета она до сих пор не могла, хотя и из него стреляла лучше других. И ловкая, ах, какая она была ловкая! Всеволод, мальчишка из соседней с хутором Решетовских деревни, учил юркую как куница Огняну срезать кошели у доверчивых проезжих с большой дороги. И получалось у ведьмы знатно, пока через неделю её нового ремесла спешившийся на помощь двум заблудившимся детям Елисей Иванович не поймал Огняну за руку.

Решетовская подтянула к груди колени, положила на них голову так, чтобы было видно наставника. Тяжелая темная, цветом с кору дуба коса упала на землю. Ведьма несмело улыбнулась и шмыгнула опухшим красным носом.

Елисей отвёл от неё глаза, и лицо его приобрело упрямое выражение.

— К осени занятия в группе будут только по утрам. Днём вы будете работать поодиночке с обучателем. Троих возьмет Корней Велесович, четверых — я. Остальных — Владимир Светозарович и Любомил Волкович.

— Я буду с вами? — спросила Огняна доверчиво, не перебивая, но и не давая ему договорить. Черты смотрящего на огонь Елисея словно ещё больше обострились. Он бросил на подопечную короткий острый взгляд и качнул головой, отрицая. А потом вдруг сказал:

— Будешь.

Без предупреждения он поднялся на ноги и выдернул из земли стрелу. Пламя погасло, сырая весенняя темнота обступила их. Огняна, не понимая, почему вдруг посуровел наставник, растерянно поднялась следом. Подняла накидку и зашагала за ним следом к лагерю. На спине Елисея Ивановича болтались зайцы к завтрашнему обеду, и ни слова, ни взгляда он больше не обратил к Решетовской, не показал особенного к ней отношения, не похвалил больше, чем других и не напомнил более о ночном разговоре. Но эта ночь стала первой вехой, объединившей Огняну и Елисея.