Глава 2. Болото

Над болотом на одной ноте мерно звенели комары, но на островок кикиморы не опускались — даже мелкой мошке не хочется стать начинкой для пирожков болотной хозяйки. Зато прыгали лягушки в огромном количестве и орали так, что заглушали не только комаров, но и людей. По правую руку от островка тянулся ивняк, по левую — ольха и печальные покрученные ели. Между двух густых ив, у самых камышей приткнулся покрытый мхом достаточно высокий шалаш. У входа дымило кострище, на натянутых оленьих жилах сушились грибы.

Рядом с кострищем стояли четверо — маленькая зеленокожая кикимора с седыми торчащими волосами, девочка-пятилетка не многим ниже её, дружинник с копьём и замученная девчонка в простых кожаных штанах душегубов и рубахе.

— И чо теперь? — кикимора Кошма вынула из зубов трубку, выдохнула дым. Сизые колечки моргнули, складываясь в ягодный пирог. Табак был одной из немногих вещей, перекочевавших в мир нашей и оставшихся в нём. Большинство изобретений ненашей не приживалось — ведьмаки и ведьмы были народом консервативным, а волшебный народ — ещё и своенравным. Но табак давал иллюзию покоя, а на кикимор действовал и вовсе умиротворяюще, что после войны было особенно кстати.

— Шиш, зелёные, — недовольно рыкнула кикимора, и лягушки разом умолкли. Звон комаров стал невыносимым.

Огняна бросила короткий взгляд на стража, сопровождавшего приговоренную на исполнение. Каким чудом удалось уговорить его сделать крюк на болото, она так и не поняла. Может, потому что двухметровый усатый дружинник знал — хилая с виду Решетовская тоже когда-то была дружинником, и не абы каким, а душегубицей из отряда Елисея Ивановича. Или потому что понимал — за каждым из воинов после войны есть долги, но не каждый по ним платит. Как бы там ни было, он просто мотнул головой и буркнул: «Десять минут». Пять из них Огня уже потратила, обнимая Светозару и стараясь не плакать на её: «Смотли, смотли, как я соко плыгаю».

Высоко, радость моя, конечно высоко.

Жара над болотом была такая, что хоть ножом режь и на хлеб намазывай. Пахло тиной, водой, чем-то сладким, чем-то горьким, пожелтевшие камыши шептали, трясина хлюпала. На самой ровной иве Кошма завязала веревки с доской — качели для Светозары, и вёрткая девочка уже взобралась на них, оставив взрослых их печалям. Босые ноги малышки то появлялись, то исчезали в узких, ещё зелёных листьях.

Душегубица дернула подбородком, выправила спину, заговорила жестко, четко, твердо:

— Научишь мелкую плавать, прыгать, варенье из клюквы варить.

— А зимой где она мерзнуть будет? — недовольно пробурчала кикимора, поправила пальцем зуб во рту и вздохнула. — Со мной в шалашике? А то могу ещё к русалкам пристроить, — Кошма смотрела на Огню так, словно ту уже в погребальный саван завернули, костер развели, сожгли, а пепел забрали на удобрение. Но от язвительности всё равно не удержалась: кикиморы — племя, острое на язык.

— К Пугу отправишь, у него тепло, — решила Огняна. Леший Пуг был суров настолько, что рядом со Светозарой мог не улыбаться целых пять минут кряду.

Кикимора кивнула, хотела что-то сказать, но замерла, насторожилась, прислушалась. Повела длинным острым ухом, как хорошая лошадь.

— Светозара, касаточка, иди к Огнянушке, — прокаркала Кошма, ухватила в воздухе голую детскую пятку и остановила качели. Толкнула мелкую к осуждённой. Махнула стражу, мол — подойди ближе. Улыбнулась жутко, встала, вытянулась вдруг вровень с Решетовской. Повела рукой, стирая с зеленой кожи морщины и бородавки, приглаживая в роскошную чёрную гриву неприбранные седые патлы. Отбросила за спину темные косы, прищурила синие глазищи на сказочной красоты белом лице. Огня хмыкнула — она любила, когда Кошма принимала лик писаной красавицы. И когда пироги с брусникой пекла. И когда уверяла, что по небу может бегать как по земле или по воде, словно те жуки тонконогие. Вот только ни разу не пробежала.

— Иди, иди, солнце мое позолоченное, иди, радость моя серая, иди, золото мое краденное, — забормотала ласково кикимора, протягивая руки и будто выуживая из пространства тонкую ниточку. — Иди, касатик, вот сюда, вот так…

Огня, подхватив на руки Светозару, сама прыгнула к растерявшемуся как-то разом стражу, схватила за пояс, удерживая. Не хватало ещё, чтоб он за Кошмой в трясину шагнул. А кикимора тоже хороша — нашла, когда работать, у ребенка на глазах!

— На меня, на меня смотри, слышишь? — очень тихо потребовала она у дружинника, не отпуская его пояс. — Не слушай её!

Страж моргнул и послушно уставился в тёмные огняныны глаза. Из-за ольхи тем временем вынырнул юноша: высокий, светловолосый, с корзинкой и бутылкой водки в руках.

— Не поворачивайся туда, не надо, — шепнула душегубица ребенку, — вот гляди, какой шлем у дяди красивый.

Светозара послушно отвернулась, протянула ручки к шлему, что-то залопотала, мешая буквы и слова в непонятную вязь. Говорила она обычно много, окончания глотала, буквы теряла, новые слова повторяла с удовольствием, сокращала и переделывала с вдохновением, а потому становилось совсем непонятно. Вот и сейчас она что-то лепетала витязю, не замечая, как темноволосая красавица, которая ещё минуту назад была страшнее смертного греха, манит к себе парня, натягивая невидимую ниточку. Тот, бросив и корзинку, и бутылку, шагает вперёд. Прямо на яркую полянку, поросшую белокрыльником и пушицей. И ноги тут же увязают по колено, и топь тянет к себе. А он все на Кошму пялится и улыбается.

Огня скривилась. Вот учат их учат, а все равно — как видят красотку, с которой можно на зелёную травку улечься, так сразу последние мозги теряют. Ну неужели ему мать или сестра не рассказывали — не ходи на болота, если совесть не чиста, не иди на голос, если тот в голове звенит, не верь тому, что видишь?

— Не смотри, не надо, — повторила Огня, уткнувшись Светозаре в волосы, — и ты не смотри, к чему тебе такое помнить? — закрыла свободной ладонью глаза стражнику. Держать Светозару стало неудобно, и она придвинулась ближе, чтобы девочка ухватилась за витязя.

Там, за спиной что-то громко крикнуло, вода плеснула, болото чавкнуло. И тихо-тихо стало. Огняна опустила на мох ребёнка и разжала ладонь, до красных полос сжимавшую пояс дружинника.

— Ух, — Кошма отряхивала ладони, снова тряся седыми патлами, — и говорила ж ему: не лезь, не приходи, не мозоль мне глаза.

Светозара моргнула, обхватила Огню руками и велела:

— Ко-о-оть!

Стражник стёр со лба пот и уставился на Кошму нехорошими глазами. Кикимора понимающе закивала:

— Есть, все есть, служивый, не волнуйся. Документы в порядке, лицензия действует, разрешение получено, печати, подписи, все на месте. И про этого козлёнка вашим там давно известно. Пойдем, я тебе все бумаги покажу, чаю налью, пирога отрежу. Сам он виноват, касатик. Ну что у кикиморы делать, если дочку утопил, чтоб гулять не мешала? — и засеменила в камышовый шалаш, крытый дёрном и мхом.

Огня наклонилась на очередное требовательное «Ко-о-о-оть!», поудобней прихватила девочку поперек груди, закружилась. Ноги Светозары летели по воздуху, она вопила от восторга, а Решетовская кружилась, кружилась и едва сдерживалась, чтобы не взвыть от тоски.

Крепкая ладонь в перчатке легла ей на плечо

— Пора. Опоздаем.

Душегубица ткнулась губами в детскую щеку, не заплакала, передавая ту на руки подоспевшей кикиморе:

— Беги, ласточка, я пойду уже. Слушайся Кошму, далеко не ходи, глубоко не ныряй, зелёные ягоды не ешь.

Огня коротко уткнулась лбом Кошме в плечо, взяла принесённый из шалаша мешочек с травами, вытерла мокрые щеки о платье из бурого мха и прошептала просительно:

— Не говори ей ничего, не говори, ладно? Я сама расскажу, как вернусь.

Кикимора пожевала губами, сунула за пазуху бересту с лицензией и посмотрела пристально:

— А ты вернёшься?

Огняна скривилась и пожала плечами. Её приговор был без определённого срока. Это значило, что могли вернуть через неделю. Или через три года. Или никогда. Эта неизвестность должна была истрепать ей нервы и уничтожить душу.

Они выбрались из болота на дорогу, витязь отвязал большого коня-тяжеловоза, лениво обмахивавшегося хвостом край тропы. Подсадил на него Решетовскую, сам запрыгнул сзади, звякнув тяжёлой кольчугой. До Колодца оставалось несколько часов ходу.

Огняна предпочла бы, чтобы Колодец был поближе. Эти четыре часа по родным просторам — особая пытка. Затянувшееся долгое прощание со Светозарой — лишние слёзы, которые она давит в себе до головной боли и саднящего чувства в горле. Чувство прощания и потери — почти как на войне, когда бросаешь в могилу землю.

Ещё не задетые золотом осени деревья — месяц вресень только недели две как начался — редели, уступая место Пустоши. Мир нашей, чудный, волшебный свет симарглов и гамаюнов, крылатых змеев и кикимор, леших и русалок, оставался в прошлом. Там, за чёрной дырой Колодца, её ждал мир ненашей. Никакой волшбы — просто не получится, таков этот мир, он пуст и бесплоден. Елисей, конечно, рассказывал о нём, и много, но жизнь там была настолько иной, что ни один рассказчик не справится.

Елисей. Кошма искала душегуба целый год, но с тех пор, как закончилась война, о нём никто слыхом не слыхивал. Одна радость — до победы он дожил, был цел и невредим, и есть шанс, что не сгинул, однажды объявится. Только Решетовскую свою уже не отыщет.

А ведь когда-то и искать не нужно было! Только Огняна была дурой.

Ей было пятнадцать, и в первый день зимы она насмерть сцепилась с товарищем по обучению — юнцом из старшей группы Ратмиром. В ход пошла волшба, комья заснеженной земли и захваченные с землёй камни. Юнцы катались по снегу в костоломных захватах, и густое алое марево волшбы спаяло их насмерть, не давало растащить или даже приблизиться. Прибежавший на шум Елисей даже не попытался подойти — просто вылил на них огромную дежу с водой — из тех, которые были приготовлены для кухни. Дерущийся клубок закричал и распался на двух юнцов. Выглядели они знатно: мокрые, в снегу и земле, с разбитыми в кровь губами, подбитыми глазами, в растерзанных кожухах. Коса Огняны обвилась вокруг шеи и едва её не задушила, а длинные волнистые волосы Ратмира стали почти дыбом, образовав вокруг его лица лохматый ореол. Владимира за спиной Корнея Велесовича не выдержала и захохотала. За ней засмеялись другие юнцы, но обучатели даже не улыбнулись.

— В лечебницу, оба! — зарычала старая Ужа, раздавая провинившимся подзатыльники. Как и любая кикимора, Ужа была страшно маленького роста, и ей пришлось подпрыгнуть, чтобы дотянуться. Злые, потрёпанные, они бросали друг на друга ненавидящие взгляды. Огняна вытирала с губы кровь.

После лечебницы, обсушив и обработав раны, сведя травами синяки и получив на завтра невиданное наказание, Огняна и Ратмир отправились по светлицам. Темнело зимой в лесу быстро, и до своей избы Решетовская добралась уже в густых сумерках. Она взяла в сенях свечу, дунула на неё, зажигая пламя. Прошла по коридору мимо светлиц, надеясь, что товарки не услышат и не прибегут с расспросами. Губа болела и саднила, и было до зелёных чертей обидно за всё сразу.

Огняна сдёрнула с кровати расшитое покрывало и замерла. На одеяле лежал наконечник стрелы, одной из тех, что принадлежали Елисею Ивановичу. Решетовская взяла его в руки — кованый по старинному обычаю полосами и разводами металл казался тёплым.

Елисей Иванович был в её светлице и хотел, чтобы она об этом знала. Он не окликнул её по дороге из лечебницы, значит, не ждал на улице. И всё же — хотел, чтобы она знала. Она, и никто другой, иначе не стал бы прятать наконечник. Повинуясь непонятному чувству, Огняна накинула полушубок и вышла на улицу.

В стане было уже пусто — часть групп занималась с Ужей в библиотеке, часть — с Корнеем Велесовичем в горнице, остальные отдыхали. Светила полная луна, костры на окраинах стана берегли от диких зверей и давали ещё немного света. Потерев губу, наспех пролеченнную и занывшую на морозе, Огняна пошла к беседке в центре лагеря. Там иногда проводились летние занятия по грамоте волшбы и общие собрания. Снег хрустел под тёплыми валенками, и хотелось идти долго-долго, слушая этот радостный напев.

— Огняна, — позвал Елисей Иванович от молодых густых елей, растущих у северного края беседки.

Решетовская остановилась и едва не бросилась к наставнику, так ей хотелось хоть от кого-то получить настоящее понимание. Но она одёрнула себя. Елисей Иванович видел её сегодня во всей красе, и едва ли погладит по головке. Скорее всего, она сейчас ещё и сверху на орехи получит. Стало так горько, будто наставник уже отчитал её.

— Ты чего дрожишь? — спросил он строго, подходя к ней ближе. — Пойдём, разговор есть.

Он расчистил от снега длинную скамью в беседке, но остался стоять. Кивком велел Огняне садиться, и вдруг со всей ясностью ведьма поняла, что он нервничает. Елисей Иванович по-прежнему был строг лицом и уверен поступью, но что-то в движении больших ладоней выдавало его. Без кольчуги, в простом полушубке, без тесьмы в волосах и меча за поясом, он выглядел непривычно. Решетовская не могла подобрать слово. Непривычно мирным? Едва ли, глаза сверкали пуще обычного. Домашним? Дома она к другой картине привыкла, врагу не пожелаешь.

— Причина свары? — спросил Елисей резко, так и не найдя себе место и просто стоя перед Огняной.

— Сказал, что мои родители — бражники, — колко ответила Решетовская, скрестив руки на груди и опустив голову.

— Разве он солгал?

— Нет. Но не ему решать…

— И не тебе, — оборвал он. Будешь так остро на всё реагировать — не станешь настоящим воином.

Огняна поднялась со своего места и встала напротив наставника. Она всё равно была ниже его на целую голову, и ей неудобно было смотреть на него свысока, но она истово пыталась.

— Вы меня вызвали поучать да отчитывать? Могли и завтра, перед всеми, в назидание! Огняна Решетовская посмела быть дочерью бражников и посмела не желать, чтобы об этом трепали по всему стану! — фыркнула она гордо, но обида в голосе всё равно прозвучала.

— Прости, — пришёл черёд Елисея опускать голову.

Глядя, как склонилась гордая голова, как его длинные прямые волосы касаются нагрудника, Огняна впервые подумала, что здесь что-то основательно не так. Наставник не извиняется перед юнкой, едва задев её чувства. Наставник, леший его разбери, не вызывает юнку на тайные ночные разговоры!

— Завтра ты своё получишь, вместе с Ратмиром, — сообщил он строго, подняв голову. От раскаяния не осталось и следа. — А сегодня я хотел сказать, что больше этого не должно повториться.

— Да-да, — протянула Огняна равнодушно и самую чуточку нагло, — конечно, Елисей Иванович, как скажете. Можно идти?

Наставник остановил её движением руки, и ведьма со скучающим видом подчинилась.

— Этого не должно повториться, — повторил он с нажимом, не отводя взгляда. — Ты поняла меня, Огняна? Не смей влезать в свары, не смей связываться с тем, кто заведомо сильнее тебя. Он чуть не задушил тебя сегодня.

Решетовская смотрела в опасные, тяжёлые глаза наставника, в лунном свете казавшиеся совсем потусторонними. Да, это определённо не был разговор наставника с юнкой. И Огняна испугалась. Сделала шаг в сторону, сунула руку в карман полушубка.

— Это ваше.

Кованый наконечник стрелы лёг в его замёрзшую ладонь. Огняна Решетовская бросилась обратно к девичьей избе, а хруст снега теперь казался насмешкой. Она влетела в свою светлицу, и ещё целый час не знала, куда себя деть, забыв снять полушубок и разжечь печь.

Наутро Елисей Иванович и Огняна вновь благополучно сделали вид, что ничего не было. Только занимались арбалетами они на полчаса меньше. Огняна решила, что это наставник так на неё гневается. За то, что не раскаялась, не подчинилась, не пообещала не лезть больше в свары. Тем не менее, в драки Огняна и правда больше не ввязывалась. Не то потому что осознала правоту Елисея, не то от того, что боялась повторения ночного разговора.

Весь следующий год наставник не вызывал её на ночные разговоры и никак не показывал своего расположения. Даже наоборот — был с Огняной Решетовской строже, чем с остальными. Не то, чтобы это расстраивало ведьму, но ей до чертей хотелось знать, находят ли другие юнки в своих постелях наконечники. Конечно, спрашивать об этом было равносильно самоубиению. Конечно, никто и никогда не скажет ей правду. Но бессовестные Есения и Владимира так томно вздыхали после занятий с Елисеем Ивановичем один на один, так томно закатывали глаза, что Огняне очень хотелось всё-таки ввязаться в драку.

О родные боги, каким же счастливым было это время! Как много она отдала бы сейчас за ещё одну драку с Ратмиром. А за ночной разговор с Елисеем ничего совсем не жаль.

— Приехали, — вздохнул витязь за её спиной.

Лес закончился. Они стояли в чистом поле у одинокого Колодца — самого обычного, дышащего холодом и влагой. Огняна спрыгнула с лошади и покосилась на солнце. Четверть часа до перехода. Она села на большой камень, лежащий у каменной кладки Колодца.

— Явилась! — закричали хором неподкупные гарцуки, говорящие хищные птицы, духи воздуха. Обращённые орлами, огромными ястребами-гарпиями и беркутами, их не отличить от обычных птиц, но под их могучими крыльями рождались бешеные воздушные вихри, а голоса пугали малодушных. Огня гарцуков любила. Всё простое, жестокое, зато честное, было ей понятно. Вместе с яростным криком гарцуков поднялся ветер, погнал пыль и перекатиполе. Оставалсь ещё совсем не долго до перехода. Прощай, мир. Знать бы — свидимся ли?

— Входи! Входи! Входи! — закричали сверху.

Ничего не изменилось в Колодце, но теперь, с разрешения стражей-гарцуков, уже можно было идти. Дружинник вынул ведро, поставил его на край опалубки, протянул руку к Решетовской, но Огняна показательно отвергла его помощь. Мужчины и воины не нуждаются в том, чтобы их бережно спускали вниз. Ведьма подхватила с земли свою котомку, стала на край опалубки, лихо свистнула гарцукам и бросилась в холодную воду Колодца.