Глава 3. Высшая мера

Наверное, всё-таки стоило воспользоваться ведром. Потому что силу своего удалого прыжка Огня не рассчитала. И, когда она миновала холодную поверхность воды и приземлилась на короткую доску внутри завешенного тряпками огромного ящика, немедленно полетела вперёд, на застеленный истоптанным ковром пол. Она успела сгруппироваться, удар получился не слишком сильным, но пол в её новой камере совершенно точно был каменным — это она проверила собственным виском.

— Явилась, — беззлобно вздохнули два голоса, будто эхо хищных криков гарцуков. Решетовская зажмурилась и сцепила зубы, но не застонала. Осторожно перевернулась на спину, пережидая острую боль и живые огни перед глазами. К ней никто не приближался — на их же счастье. Решетовская, которой больно, — очень, очень злая Решетовская.

Наконец, она выдохнула и медленно приоткрыла один глаз. Осознала себя полностью, а не только одну ноющую голову. Она лежала на твердом полу, по лицу легко порхали пушистые комья сизой пыли, над головой раскинулся самый красивый потолок, который ей доводилось видеть. Лепнина — такая тонкая, изящная, в завиточки, как крендели на ярмарках, в цветах и листьях, как вышивка на сарафанах. Ну и что с того, что половина листьев отбита, а цветы без лепестков? И цвет у них мерзкий, рыже-коричневый, с черными пятнами и серыми разводами. Голова заныла, и душегубка снова на секунду прикрыла глаза.

За стеной, судя по глухим, тяжелым ударам и яростному звону, ковали мечи. Хотелось поднять руки и заткнуть уши, но она сдержалась. Огняна почувствовала какое-то царапанье, шевельнулась, скосила глаза. У нее на груди сидел темно-серый попугай размером с локоть, насвистывал и пушил черно-красный хвост. Серый попугай Жако, моргнула Огняна, вспоминая рисунки на берестах. Свистит, визжит, поет (если обучить), подражает интонациям. Елисей рассказывал, что они умнее скворцов и злопамятнее оборотней. Попугай переступил по скромному ведьмовскому бюсту когтистыми лапами и деловито поинтересовался.

— Пожр-рать есть?

Она машинально мотнула головой. Несогласная с этим движением ударенная голова загудела, Огня чуть слышна застонала. Попугай вздохнул, хлопнул горбатым черным клювом и уточнил:

— Чё, даже камам-ам-амбер-р-р-р-ра не занычкар-р-р-рила?

Ведьма попыталась отодвинуть попугая ладонью. Птичка больно вцепилась в пальцы, расцарапывая кожу, и, моргнув круглым глазом, сообщила:

— Я тебя люблю.

— А я тебя нет, — обиделась на поцарапанные пальцы.

— А ему плевать, — шебуршнул над головой хрипловатый голос, и краснохвостый упорхнул к соседке по камере. — Ты Решетовская будешь? Душегубица?

— Я.

Огня и приподняла голову, чтобы встать. Голова закружилась. Шишкой не обойдется — грустно подумала Решетовская, садясь на полу и пережидая вращение мира вокруг. Интересно, какие травы Кошма положила? Вот бы всяких понемногу, она бы мигом привела себя в порядок.

Говорившая, рослая белобрысая ведьма лет под сорок, стояла в полуметре от Огняны, смотрелась в зеркало и фразы бросала через плечо.

— И ладушки. Я Зоряна Лешак, здесь что-то вроде старшей. Твоя кровать у двери, полки в шкафу — две верхние правые. Осваивайся.

Огняна закусила губу, глядя как птица устраивается у ее собеседницы на шелковом плече. Зоряна Лешак. Ещё до войны убила двух детей, десяток взрослых и, кажется, половину города утопила в море. Бересты прямо захлебывались, выплевывая новости — красивая, молодая, богатая, родовитая, любящие родители, братья, сестры, муж, семейное дело, наука, да ещё резной терем в горах, укрытый можжевельником! И чего ей не хватало, этой… этой… Огняна вспомнила Светозару и сжала кулаки.

Помирившись, наконец, с гудящей головой, Решетовская слитно-плавным движением прыгнула на ноги, сдула пыль с лица и огляделась. Комната, каземат, не пойми, как и назвать, взбесила ведьму сразу же. Потолок — это, пожалуй, всё хорошее, что в ней было. Полутемная, длинная, узкая. В двух углах — две железные кровати, так близко, что между ними помещается только окно и две тумбы, у двери — пустая третья, по центру — круглый деревянный стол без скатерти, на стенах — крючки с одеждой, не поместившейся в шкаф, из которого она выпала, вдоль стены — сундуки. Солнца в шарике на верёвочках на потолке, на штыре качается человеческий скелет, но какой-то ненастоящий и маленький, с кикимору, пятнисто-потертое зеркало, в которое и смотрелась Лешак, картина с чумазой лысой тварью, напоминающей кошку. И клетка, здоровенная, медная, начищенная, раскачивается, жар-птицей сверкает. А еще окно без занавески, рамы рассохшиеся, подоконник чашками-кружками уставлен. Под ногами — холодный пол в тонких разномастных коврах, комья пыли радостно катаются из угла в угол. На стенах — то ли бумага, то ли ткань, местами надорванная, местами вспухшая, местами жёлтая. Полки с книгами, дурацкими фигурками и засохшими комнатными цветами. На правой от окна кровати валялась лохматая со сна предательница Прави Ясна Полянская, уткнувшись в здоровенную книжку. Ну как уткнувшись. Она то и дело поглядывала то на Решетовскую, то на Лешак.

Шпионка. Таких в войну называли новым модным словом «шпионка».

Полянская, худосочная барышня чуть старше Огняны, была светло-рыжей и какой-то очень бледной. Растрепанные тонкие волосы заплетены в нетугую косу, отсвечивают на бледную кожу и веснушки. Взгляд кроткий, вздох тихий, фигурка под одеялом — тоненькая. И не скажешь, что бессовестная шпионка. Сколько же друзей потеряла Огняна по милости вот этой вот пигалицы?

Да уж, товарок по несчастью ей подобрали что надо — одна именитее другой, одна другой гаже. Их обеих Решетовская читала в берестах, а Полянскую — ещё и видела мельком год назад в коридорах Трибунала. Ясну тогда уже осудили, а Огняну только отправляли на рудники. Пожалуй, сейчас Решетовская тоже по всем берёстам прогремит, мир нашей просто обожает судебные тяжбы. Не о скоморохах же писать, право слово.

Тем временем Зоряна, больше не глядя на новоприбывшую, покачалась перед зеркалом, сурьмой подрисовала на правом веке густую черную линию до виска вверх, а на левой стороне губ — бордовую под углом вниз. Она была уже не юна, но кожа не потеряла сияния, а краски на лице делали черты как-то особенно выразительными. Детоубийцу обнимало бесстыдно короткое платье — в складку на груди, в оборку на коленях. Запястье было замотано зеленым шарфом, на шее и поясе звякали цепочки с пластинами в форме сердец. Настоящих сердец, с кровавыми венами, прожилками сосудов, предсердиями и желудочками — уж Огняна-то хорошо знала, как выглядит человеческое сердце. И в жизни не надела бы на себя его копию, тем более — мёртвую. Довольно и того, что внутри бьётся. Попугай присвистнул, сорвался с шелкового плеча и ухватился когтями за кости на стенке.

Лешак придирчиво скривилась, глядя на свое странно-разрисованное лицо, зачем-то дёрнула себя за густо русые волосы (справа болтаются до висков, слева свисают до плеч — что за блажь?) и, кивнув на прощание соседкам, хлопнула дверью. Ковать мечи за стеной перестали. Зато закричал ребенок — очень громко и очень радостно.

Ясна на Огню не смотрела. И правильно, в общем-то делала: тех, кто предавал своих, а тем более предавал на войне, Огня не терпела. Решетовской в голову не пришло, что тихая рыжая ведьма на кровати может бешеную душегубку из именитого отряда Елисея Ивановича опасаться. Ха! Предавать — не боялась, а взглянуть — боится? Чушь! Все шпионки — хитрее полудниц.

— Я — Ясна, — решилась шпионка. — Полянская. Я тебя помню. В Трибунале.

— Угу, достойно памяти, — саркастично хмыкнула Огня. — И чё?

— Да ничё, — согласилась Полянская, отложила книгу и села на кровати. — В шкафу справа вверху — твои полки. Джинсы, две футболки, куртка, исподнее, кроссовки. Постельное. Зимой выдадут теплое. На остальное, если надо, придётся зарабатывать самостоятельно.

Огняна понятия не имела, что перечисляет Полянская, но к шкафу повернулась. Одежда, точно, это была одежда ненашей. Что-то такое она слышала.

— Угу, — снова хмыкнула душегубка.

— С девяти вечера до шести утра мы обязаны здесь ночевать, — тихо продолжила Ясна, во все глаза рассматривая Решетовскую. — Приходит надзиратель, Мирослав Игоревич, проверяет. Наш мир раскрывать никому нельзя. Связываться с нашими нельзя. Животных нельзя. Это все запреты, других нет. Соседи сносные, но шумные. Волшбы здесь нет, это почти самое самое поганое. Ну и…

— Ну и хватит, — фыркнула душегубица. Запреты — это важно, а премудрости жизни здесь — увольте, без предательниц разберётся. Полянская не стала настаивать, хотя её несмелая улыбка теперь больше походила на грустную ухмылку. Шпионка вернулась в кокон из одеяла и потянула к себе книгу. К чему настаивать. Если Решетовская желает — может все шишки получать самостоятельно.

Огняна потянула свою котомку с пола, и только подумала, что хорошо бы помыться, как стол заскрипел, закачался, и из его глубин начали выкарабкиваться миски с ложками. Казалось, посуда пробивается через потрескавшееся дерево с огромным трудом, выбивая свободу по щепке, с кряхтением и скрежетом. Наконец, в ряд стали три щербатые глиняные миски, три оббитые железные кружки в горошек, и легла одинокая вилка с не менее одиноким зубцом.

— На вилку расщедрились? — тихо спросила Ясна и вдруг прямо посмотрела на душегубку. Глаза у неё были спокойно-светлыми и очень, очень ясными. — Значит, каша на воде.

— На воде? — Огняна метнула котомку на необжитую кровать у двери, шагнула к столу, сунула нос в миску. И верно, в воде болталась горсть перловки. Подковырнуть зёрна вилкой казалось затруднительным, а Решетовская была голодна — Кошма ей кроме трав пирожка в дорогу не дала, не додумалась. — Ложку можно?

— Можно, — зевнула совсем осмелевшая предательница, покрепче заворачиваясь в одеяло, — её к сухой лапше подают обычно. Раз в неделю. Тут тебе тюрьма, а не Таврида. Сходи на кухню, там, кажется, пироги оставались.

— Нам дают пироги? — не поверила Огня, пытаясь подхватить однозубым недоразумением склизкие зерна. Есть хотелось зверски. А вот разговаривать с мерзкой соседкой — ни капельки. Но разговор выходил как-то сам собой.

— Угу. Догоняют и снова дают, — согласилась Ясна. — Нам разрешено есть, пить, надевать всё, на что сами заработали или чем нас угостили от чистого сердца. Пироги вчера купила Зоря, зарплата у нее была. Иди на свет и крики, наш стол второй справа.

Ещё не лучше! Пироги от детоубийцы? Решетовская горделиво повела подбородком. Очень надо. Вернее, вообще не надо. Никогда. Перловка сойдет! И… что это в кружках? Чай? Квас? От несвежей кислой воды свело горло, Огняна плюнула на пол, растерла ногой в сапожке по ковру. Вода у Кошмы в болоте и то поздоровее будет.

— Отр-р-рав-ва! — понимающе покивал попугай. Подумал, махнул крылом в сторону окна и с гордостью сообщил. — Меня зовут Воробей. Воробей умница!

Ясна осуждающе посмотрела на ковёр, но ничего не сказала. Огняна упала на свою кровать, и та внезапно провисла под её весом до самого пола. Со страшным скрипом. Огня сдержала всхлип. Ничего. Справится. Подумаешь, кровать. Подумаешь, еда! До ужина дотерпит, по-о-одумаешь! Елисей научил её не есть стуками, а плен — неделями. Наставник вообще многому её научил, и выжила она тоже благодаря ему. И — Решетовская в жизни бы не призналась даже сейчас — ради него.

За две ночи до весеннего равноденствия в постели семнадцатилетней Огняны снова появился наконечник. Она понимала, почему Елисей прячет его: чтобы случайно зашедшая к Решетовской товарка или дежурная по избе кикимора не могли увидеть или узнать. Очень странно и неприятно было ощущать себя в таком положении: вроде совершенно ничего дурного не делаешь, но если хоть кто-нибудь узнает — исключения не избежать. А всё виноват Елисей Иванович, навка его утащи!

Но она всё равно вышла, набросив на плечи кожаную накидку, и быстрым шагом направилась к беседке. Просто потому что не могла не выйти.

Наставник сидел на скамейке в слабом свете обережных костров, неестественно ровный. Огняна знала — за такой осанкой и замкнутым лицом скрывается как минимум ярость, как максимум — лучше даже не думать. Попадаться под гнев наставника как-то совсем не хотелось. По крайней мере, сегодня. Она замедлилась, раздумывая, как бы удачно скользнуть обратно, но Елисей уже заметил её и кивнул подойти. Пришлось выравнивать спину и гордо нести себя в беседку.

— Вы ставите меня в дурное положение, наставник, — заявила она с порога. Нападение как лучшую защиту никто не отменял.

— Я уезжаю. Вернусь к лету, — ответил Елисей низким голосом. Посмотрел на неё внимательно, и, явно не найдя в безжалостном юном лице того, что искал, грустно улыбнулся. — Меня вызывают в столицу. Тебя будет обучать бою Корней Велесович.

Решетовская кивнула.

— Хорошей дороги, — пожелала она ровным вежливым голосом и, положив на скамейку наконечник стрелы, ушла. И не видела, как Елисей настолько раз нарочно ударился затылком о деревянный столбец, поддерживающий крышу.

Он вернулся после летнего равноденствия. Огняна не бросилась приветствовать наставника вместе с галдящими подружками и младшекурсниками, осталась стоять далеко в стороне. Так далеко, что ни за что невозможно было понять, смотрит на неё Елисей Иванович или нет. Она не хотела этого знать.

Ведьма была уверена, что найдёт наконечник в постели этой же ночью, но увы. Елисей Иванович появился утром на занятии как ни в чем не бывало, и гонял юнцов с утроенным рвением. И когда полуживая Огняна добралась до своей светлицы, под покрывалом её всё-таки ждал знак от наставника.

— Ага, конечно, — проворчала она, забираясь в постель и мгновенно засыпая.

Оставленный на столе наконечник сам собою оказался в её ладони и больно ткнул. Решетовская проснулась, выругалась, натянула кожаные порты и рубашку — форму старших юнцов, которую она заслужила на весенних испытаниях. Надевать штаны девице было не положено, если только означенная девица не намеревалась стать душегубкой. Огняна намеревалась и страшно гордилась новой одеждой.

— Пошли, — резко велел Елисей Иванович, едва она спустилась с крыльца. Он был не доволен, и, похоже, снова Огняной. Юнка вздохнула и поплелась следом.

— Что на этот раз? — спросила она нагло. — Меня из-за вас когда-нибудь исключат.

— Не исключат, — бросил через плечо Елисей. Только сейчас Решетовская заметила, что наставник был при полном обмундировании, и за спиной нёс два колчана стрел и два арбалета.

Он вошёл в темноту леса, огляделся и остановился. Сбросил с плеча один комплект оружия, отдал Огняне. Удобно и правильно пристегнул свои ремни. Ведьма же так и осталась стоять с колчаном в одной руке и арбалетом — в другой.

— Ну и что это значит?

— Ты переходишь к новому этапу обучения, на живых мишенях, — ответил Елисей, застёгивая узкий кожаный ремешок на груди. — Преподаватели осведомлены, никто не скажет тебе ни слова за ночные отлучки.

— А остальные тоже будут так учиться? — спросила она с сомнением.

— Они пока не готовы, но очень скоро — да, тоже.

— Я устала, — возмутилась Огняна. — Вы гоняли нас сегодня как чертей в верше. Я понимаю, вам нужно ходить на охоту для поддержания навыка и всё такое… Но у нас это только через год должно быть!

— Должно через год, а будет сейчас, — резко ответил наставник. — Застегнулась, пошла, живо!

Огняне подумалось, что между ними что-то разладилось. Весьма сильно. И не понять, когда, если его и не было-то рядом! Сегодня на занятиях Елисей будто не видел её, один на один они работали снова меньше других, зато с Есенией, гадкой змеёй Есенией он прозанимался борьбой на целых двадцать минут дольше!

— Не буду, — Огняна упрямо бросила на землю арбалет и колчан. Стрелы посыпались на усеянную сосновыми иглами землю. — Пока вы не скажете мне, что всё это значит и что вообще происходит! Вы! Да вы со мной даже не поздоровались!

— Прости, мавка, — вздохнул наставник и тоскливо улыбнулся ей одними глазами, — я не прав. Но ты можешь мне просто поверить и делать то, что я говорю?

Непримиримый вид был ему ответом. Елисей вздохнул ещё раз. Провернул перстень на мизинце, новый, с не известным Огняне знаком. У наставника вообще водились вещи, для воина более, чем странные. Платки весьма тонкого и до сияния отбеленного льна, например. Таких без высшей волшбы не получить. Его меч был инкрустирован скупо, но безумно красиво и дорого. И много было ещё маленьких и не очень деталей, которые выдавали в нём человека знатного. Возможно — слишком знатного. Не зря же никто не знал фамилии наставника Елисея Ивановича, а кто и ведал — никогда не упоминал.

Знатных Огняна не любила с несчастливого своего детства, но когда поняла, что её наставник не совсем тот, за кого себя выдаёт, было поздно — она была накрепко привязана к нему сотней самых разных, порой неожиданных чувств. Сейчас это была, например, безжалостность к его мучениям. Она страшно смущалась и терялась, когда он был с ней таким — мягким, неуверенным, грустным, и пряталась за своей колкостью с проворством ежа. Как может быть неуверенным человек с косой саженью в плечах, который командует юнцами так, что птицы в лесу пугаются и летают строем?! Что это за взгляды, что за тоска в голосе? Он не имеет права быть таким.

— Решайтесь, наставник, — потребовала она нагло. — Моё послушание в обмен на правду.

— Ты не мавка, ты чертовка, — рыкнул Елисей и развернулся идти в самую чащу. — Пошли, так и быть, расскажу, но только потому что…

— Потому что — что?

— Стрелы собери. Душегубка…

Было что-то пьянящее в той власти над могучим наставником, которую Огняна только что почувствовала. Очень страшно, очень волнующе. Как держать на тонкой верёвочке крылатого змея.

Вокруг стрелы горел костёр, хотя в летнюю ночь в нём не было никакой необходимости. Просто Елисею хотелось света и какой-то точки опоры. Они сидели рядом, не касаясь друг друга. Огняна обнимала колени, Елисей подпирал кулаками лоб.

— То, что я тебе сейчас скажу, не для чужих ушей, — начал он строго.

— Можно подумать весь лагерь сплетничает о наших с вами ночных прогулках, — немедленно обиделась Огняна, но наткнулась на его тяжёлый взгляд и замолчала.

— Это посерьёзнее будет. Намного. Возможно, будет война, Огня. Даже нет, она наверняка будет.

Он никогда не называл её прежде Огней. Только мавкой — за вредный характер и за то, что встретились они на большаке, когда двенадцатилетняя Огняна почти смогла стащить у него набитый деньгами кошель, а настоящие мавки таким очень даже промышляли. В тот же день Елисей Иванович забрал её из дому. Её родители были только рады — больше никто не будет выливать брагу свиньям, в огороде от слабой Огняны всё равно толку было мало, справится тихая и покорная первица Лада.

— Война?.. С кем?.. С-скоро? — спросила ведьма, и голос её почти не подвёл.

Елисей покачал головой. Вздохнул. Он вообще весь вечер вздыхал и крутил на мизинце перстень. Огняну раздирало любопытство пополам со страхом.

— Не скоро, мавка, не скоро. Но, кажется, неизбежно. Ненаши готовятся. Ну, не все ненаши, а те, которые о нас знают и хотят нас использовать, — Елисей вынул из колчана стрелу, посмотрел и почему-то со злостью отбросил. — Года три ещё есть, может, поболее, но за эти три года я должен сделать вас больше, чем просто хорошими воинами и душегубами, ты понимаешь?

— Я только понимаю, что это означает очень жестокую войну. С превосходящими силами. Да? — спросила она со спокойной уверенностью, которой не чувствовала.

— Да. А вы дети. И вас мало. И ты, Огняна, должна быть подготовлена лучше всех, — Елисей опустил руки и посмотрел на подопечную. — Понимаешь?

— Потому что я лучше всех стреляю? — спросила она горделиво, но надменная улыбка погасла, разбившись о грусть Елисея.

— Потому что я хочу, чтобы ты выжила, — ответил он просто и не отвёл глаз.

Он не смеет такое говорить и так смотреть! Решетовская внутренне стянулась, свернулась ежом с бесконечными колючками и фыркнула.

— Мало ли что вы там хотите, Елисей Иванович.

Вместо ответа он кивнул и выдернул из пламени стрелу. Темнота сгустилась вокруг них, с непривычки глаза не различали ничего вокруг.

— Ничего ты не понимаешь, мавка.

— Сомневаюсь. Мы идём на охоту или так и будем стоять?

На охоте вернулся строгий и жесткий наставник, и Огняна успокоилась. Она легко и безжалостно убила четверых зайцев и все-таки промахнулась в косулю, ранила в ногу. Елисей отчитывал её за это всю дорогу назад: ранить зверя — больший грех, чем убить. Убить и не съесть — больший грех, чем ранить. Полуспящая уставшая Огняна послушно кивала, поправляла зайцев на плече и мечтала о кровати.

— Следующая охота послезавтра в десять вечера. Буду ждать тебя на опушке, где входили в лес сегодня.

— Повинуюсь, Елисей Иванович, — с трудом ворочая языком, ответила Огняна, — повинуюсь.

В светлице она упала на кровать прямо в одежде и заячьей крови, и блаженно уснула на следующие четыре часа. Утром дежурная кикимора Кошма добудилась Решетовскую только с восьмой попытки и третьей кружки холодной воды.