Глава 4. Пироги

Русь раскололась в девятом веке. Вот как Рюрика призвали на княжение — так через год не поладившие с ним волхвы и решили уходить. Расколоть Русь на волшебную и неволшебную, спасти чудеса, на которые варяг начал охоту: сиринов, алконостов, гамаюнов, симарглов, крылатых змеев, одолень-траву, и, конечно, самих волхвов, ведьм, ведьмаков и оборотней. От преследований Рюрика к волхвам попросились знахари и характерники, несколько сотен печников, плотников, мельников и пастухов, — тех, кто исстари делал своё ремесло в тесной связке с волшебными. Следом в новый безопасный мир потянулись лешие с кикиморами, русалки и мавки. Когда в мире ненашей из волшебных остались одни только домовики да лекари, старейший из волхвов забрал из покинутого мира всю волшбу, оставив домовикам лишь их маленькие безобидные умения, а знахарям — их знания. Переходами между двумя измерениями остались Колодцы.

Несколько столетий два мира никак не взаимодействовали друг с другом. Только в дни Тонкой Кисеи — на святки и радоницу — когда завеса между мирами истончалась до прозрачности, волшебные приходили в брошенный ими мир. Кто — побезобразничать, кто — помочь, кто — просто погулять. Кисея берегла их от ненашей.

В один из таких периодов, в самый первый день все ушедшие в измерение ненашей волшебные вернулись и бросились к ногам старейшего волхва. Оставленный ими мир нуждался в помощи, и помощи волшебной — Русь стонала от набегов татар.

— Это не наше дело, — отрезал волхв и запретил приходить к нему с подобными просьбами под страхом Трибунала. Рисковать миром нашей ради ошибок варяжских князей он не собирался.

Прошло ещё почти две сотни лет, пока старейший волхв умер, и его преемник, сдавшись под доводами бесконечных челобитчиков, велел отправить к ненашам дружины витязей. Дабы волшебные в их составе могли беспрепятственно творить волшбу в мире ненашей, им жалованы были тонкие серебряные кольца, подлежащие возврату по возвращению домой.

Дружины ушли, но вернулись не скоро. Ещё восемь раз отправлял волхв витязей к ненашам, пока Русь была освобождена. Витязи вернулись с победой, но и с большими потерями, и волхвы вынуждены были признать: расколов мир, они оставили одну его часть без защиты, чем предали заветы предков и, вероятно, прогневили их. Тогда войско, прежде существовавшее лишь на всякий случай — утихомирить болотное племя или договориться со своенравными кладовиками — обрело чёткую структуру. Были созданы станы, в которых готовили душегубов, подрывников, переговорщиков, целителей. Из мира нашей призывались выдающиеся витязи и полководцы — для науки. И лучшие дружины век за веком отправлялись в брошенный их пращурами мир — спасти, защитить, научить. Обратно они несли новые слова и изобретения, принципы и обычаи, которые долго, трудно, но приживались среди ненашей.

Так длилось веками, пока за три года до суда над Огняной Решетовской на мир нашей не напали хорошо вооруженные и подготовленные отряды ненашей. Большая организация, которую ненаши называли «террористами», чудом узнав о двойственности Руси, не решила любой ценой завоевать измерение волшебных. И едва не преуспела в этом.

Тогда дружины витязей и душегубов облачились в боевые кольчуги, отдельными полчищами поднялись волшебные существа. Отбили, победили. И, не отойдя от хмеля триумфа, принялись судить тех, кто победе этой мешал.

Так Огняна Решетовская и Ясна Полянская получили высшую меру наказания. Жизнь в мире ненашей, в коммунальной квартире, без волшбы и права нормального передвижения, и самое страшное, о чём душегубка ещё не знала, — с постоянными реалистичными кошмарами о том, что они сделали.

Правь никогда не ошибалась. Дух никогда не выносил несправедливого приговора.

Прежде.

В коммунальной квартире в одной из домов тусклого, пресного промышленного городка была организована одна из немаленького числа камер для осуждённых по высшей мере. Та самая, в которой с огромным трудом осваивалась Огняна Решетовская.

Душегубка толкнула хилую дверь, и несмазанные петли противно заскрипели. Ей, в конце концов, тут сидеть до особого распоряжения. Или до апелляции. Или пока у Прави совесть не проснется. Нужно поесть и понять, как тут вообще жить.

Шагнув из комнаты, девчонка вдохнула, забыв выдохнуть — в коридоре было темно, как в землянке. Не понять, широкий или узкий, просторный или захламленный, прямой или косой. Пахло сыростью и чем-то неизвестным, тошнотворно-дурманным. Кажется, рядом что-то блестело и звенело, где-то шуршало и царапало, на голову сыпалось, под ногами бегало. Идиотка, почему кинжал не взяла? Ах, да, какой кинжал… Огняна закрыла за собой двери, шагнула. Оружие в ряд запретов не входило, стало быть, можно и приобрести себе. Или нельзя, но никому просто в голову не приходило в опале заводить себе клинок. А ей вот пришло, и она себе обязательно добудет что-нибудь удобное.

— Амина-а-ат! — жизнеутверждающе рявкнуло справа. Огня шагнула на голос, споткнулась, зацепилась, повалилась, проехалась. Грохот, звон, стон — и вот Решетовская выкатилась на свет, обхватив одной рукой упитанного блекло-рыжего кота, второй — громадное ведро со щеткой. Чей кот, интересно? Полянская выбирала, себе под цвет?

— О, Яськина племяшка приехала, — проорал над головой тот же голос, что-то подхватило Огню за шиворот и поставило на ноги. Что-то большое, круглое в цветочек, при ближайшем рассмотрении оказавшееся здоровенной молодухой с яркими темными глазами и буйно-лохматой прической. Она хмыкнула, улыбнулась и махнула в сторону «племяшки» ножом длиной в пару ладоней. Огняна бровью не повела, но нож для себя приметила. Просто на всякий случай.

— Ты чё, под ноги не зыришь, что ли? Теофила перепугала.

Решетовская пожала плечом. Лохматый Теофил мотнул рыжеватым хвостом, мяукнул и сиганул на подоконник, вонзив когти в веселенькую клетчатую занавесочку. Занавесочка затрещала, кот заорал, масло на огромной сковородке принялось постреливать. Огняна моргнула, не в силах оторвать глаз от здоровенных ладоней женщины с темно-бордовыми ногтями.

— Тебя как зовут? — обладательница цветных ногтей вернулась к столу. Одной рукой она давила картошку, посыпала ее мукой и раскатывала по столу, второй — переворачивала на сковороде готовые лепешки и мешала какое-то густое варево. — Я Даяна, мы у ванной живем.

— Э-э-э, — Огняна резко припечаталась спиной к стене, чтобы очередной взмах тесака не пришелся ненароком по ней, и сделала два шага в сторону. Даяна заняла собой всю немаленькую кухню — она катала, крутила, мыла, резала, причем, кажется, на всех столах сразу. Во всяком случае на их, втором справа — точно. Огня присмотоелась — там, на дальнем углу видавшей виды столешницы, стояла миска с пирогами под полотенцем, но дотянуться до нее через пакеты с мукой, кастрюли, яйца, куски теста и груду немытой посуды не было никакой возможности. Огромная сковорода бурлила и шипела, из кастрюли рядом валил пар. Пахло так вкусно, что у ведьмы скрутил живот.

— Вот, возьми. Соли хватает? — Даяна сунула девчонке в рот кусок лепешки, отвернулась, не дожидаясь ответа, и зачем-то упав животом на подоконник, проорала в распахнутое окно:

— АМИНА-А-АТ!

— У-у-у, — ответила Огня. Тесто было горячим, пересоленным, тонким, вкусным.

— Значит, мало, — деловито кивнула молодуха, — и перцу ещё добавлю.

Решетовская вытерла губы и трепетно уставилась на блюдо с самыми восхитительными в ее жизни лепешками. Огромные, тонкие, с зеленью, с подпалинами, с маслом, с…

— Бери, болезная, — в руках у Огни оказалась горячая миска, — худая ж ты как веник, патлатая как швабра. А че белая такая? В холодильнике жила?

— Вы стряпуха? — ведьма торопливо набивала рот, ладонью проталкивая еду поглубже. Что эта странная молодуха тараторила, Огняну не особенно интересовало. Пока кормят — по большей мере молчишь и киваешь. Стараешься быть вежливой. Последний раз так вкусно она ела до тюрьмы. До суда. Может, даже до войны. Кикиморы готовили страсть как здорово.

— Стряпуха? Это кто, повар, что ли? — широкая темная бровь подскочила и утонула в том, что Даяна по недоразумению считала прической. — Так не готовят для чужих, чахоточная ты моя. Так — только для семьи, пропади она пропадом.

— Семья пропадом? — вежливо уточнила Огня, торопливо слизывая с пальцев укроп в масле.

— Ну не повар же, — логично кивнула Даяна, — повару что — пришел, смену отпахал и ушел. А семья каждый час жрать просит.

Огня не знала, соглашаться ли ей с таким утверждением. Она есть последний раз просила у родителей года в два. По глупости. Получила по губам и больше не тревожила их. Если бы не Лада — так бы и ела одни ягоды и корки хлеба, падающие с родительского стола. Жевать Елизар Решетовский не любил, у него вечно болели полугнилые от браги зубы, и всё жесткое — корки, оленьи сухожилья, свиные шкурки — доставалось маленькой Огне.

За спиной что-то затрещало и зазвонило, на кухню, тарахтя колесами, въехала странная ржавая двухколесная повозка, замотанная ленточками. На поблекшей трубе между колес синела яркая надпись «Зайчик» непонятным усеченным шрифтом. Решетовская несколько раз перечитала надпись, складывая воедино хорошо знакомые, но непривычно написанные буквы. Верхом на повозке восседала круглая как головка сыра девочка лет трёх с такими же яркими глазами как у Даяны, и таким же неприбранным стогом на голове. Она что-то возмущенно лопотала на непонятном языке, создатели которого решили сэкономить на гласных.

— Слышь, у тебя сыр есть? — спросила у душегубки Даяна и протянула дочери две лепешки. По всей видимости, она переводила вопрос девочки с повозки.

— Неа, — моргнула Огня. Откуда у нее сыр?

— А йод?

— Неа, — Огняна понятия не имела, что такое йод.

— А ванну за меня помоешь?

— Неа, — стоп. Какую ванну, и что это вообще?

— Ладно, Ксанку попрошу, — не расстроилась Даяна, поцеловала малую в лоб и снова повернулась к плите. Ребенок потарахтел обратно в угрожающую темноту коридора.

Огняна ела, Даяна болтала, кот носился по подоконнику за шторкой, которую колыхал ветер. Из-за шторины не было видно, что за окном, но миновать мельтешащую Даяну казалось делом непростым и небезопасным. Ничего, она успеет ещё насмотреться на этот мир. До тошноты насмотреться. Огняна вздохнула, наевшись, и отошла от стола, мельком отметив, что табуреток здесь нет. Они что — едят стоя? Или не здесь едят?

— Ты это, как идешь, свет там включай в коридоре, а то на Яшку наступишь, — Даяна как по команде сменила тему с каких-то счетов, о которых она рассказывала. — А вот это Яське передай, а то тощая она, что ваш скелет, — Решетовской в руки сунули тарелку с вареной картошкой и куском мяса, — и скажи спасибо, за Эльку.

Огняна вздохнула, и, забыв поблагодарить, отправилась искать где именно включить загадочный свет. Проезжающая мимо повозка с девочкой-колобком подрубила душегубицу под коленки, и, пока та ловила равновесие, стараясь не уронить тарелку, круглая девчонка бойко схватила валяющуюся рядом палку с крюком и ткнула ей в стену. На стене загорелась ярко-белая лампада в клетке, и стало светло — так светло, что глаза заломило. Огняна впервые увидела, как оживает пленённое солнце.

Коридор невыносимо радовал глаз. Стены темнели дырами, хрустели лыжами, шуршали странными кафтанами, а ещё были густо обмотаны толстыми блестящими веревками. С потолка струилось постельное — сохло. Торчащие там и тут белые коробки щетинились распахнутыми круглыми дверками — зацепишься, упадешь, шею свернешь. Между досок под ногами щели были совсем небольшими — так, в пару пальцев. Огняна, все-таки использовав всю свою выучку и не раздолбав тарелку, ухватилась за стену, выровнялась и побрела в каземат.

Предательница Полянская стояла перед зеркалом и дёргала низко сидящие на бедрах прозрачно-красные широкие брюки, обшитые монетками, и пристраивала на плечи такие же покрывала. Решетовская чуть не уронила тарелку — Полянская бы ещё нагой тут стояла. А если зайдет кто! Да ещё и в зеркало такой срам рассматривать.

— Я в клуб, плясать, — Яся поправила на голове тюрбан. Ещё раз полюбовалась собой и стала осторожно снимать костюм. Без летящей ткани фигура её было ещё печальнее, чем у Огни. Ясна натянула узкие штаны — джинсы — с жуткими прорехами на коленях. Хотя в шкафу у всех троих лежали целые. Но Решетовская твердо решила ничему не удивляться.

— Правильно, — хмыкнула Огняна. — Совесть продала — шаровары купила, ребят наших угробила, так куда тебе ещё, как не развлекаться?

— Конечно, — переодевшаяся ведьма равнодушно красила губы, — нас, предателей, картошкой не корми, дай поразвлечься. Не ставь тарелку на стол.

— А то что? — Огняна немедленно задрала нос и хрястнула угощением по столешнице. Стол радостно оскалился и проглотил подношение. Ясна пожала плечами, глянула на Огню словно бы с жалостью, но сразу отвернулась. То ли испугалась, то ли обиделась. Убрала волосы со лба и сказала очень спокойно:

— Ничего, ты просто осталась без нормального завтрака. На стол что поставишь — то больше не увидишь.

Костюм Полянская бережно повесила на деревянный треугольник с крючком сверху, расправила тонкую ткань. Решетовская села на свою кровать, совсем не гордо провисла до пола, сложила руки на груди, уставилась злым взглядом в шкаф напротив.

— Распаковывайся, мы с Зорей будем к вечеру. Ванну ж сама найдешь? Коты придут — не гони, Семицветик тебе подушек принесет — поблагодари, захочешь погулять — код 108. Бывай!

— Очень надо, — буркнула Огня вслед закрывающейся двери и рухнула на матрас. Больше провисать ему было некуда, но вес распределился, и стало почти удобно. Интересно, среди рухляди в коридоре найдется какая-нибудь доска, починить это безобразие?

Кто такие код, Семицветик, сколько в этой тюрьме котов, и где вообще здесь можно гулять, уточнить не позволила гордость. А ещё хотелось спать и плакать. И чаю горячего. Или морса холодного. Или…

— З-з-зажр-р-р-р-р-а-л-а-ась, — хмыкнул попугай, тыча клювом в корешки на книжных полках.

Решетовская рассердилась на себя, села на кровати, подняла с пола котомку. Принялась разбирать вещи — до ужаса скромные. Не разрешая себе тосковать над ними, разложила пожитки на полках то ли маленького шкафа, то ли нелепого сундука с крышкой в боковой части. Травы Кошмы — в самый дальний угол, чтобы никто не нашёл, между делом траву-мураву пожевать, чтобы голова ударенная не кружилась. Только вот сработают ли травы здесь, в этом безволшебном мире, было не известно.

В дверь от души буханули чем-то тяжёлым. На пороге качалась худая, бледная немочь, похожая на мышь, в рванине, с разноцветными волосами и ботинками на колесиках. Ботинки Огняну впечатлили особенно. Насколько они медленнее сапогов-скороходов?

— Привет. Яська дома? — мышь радостно оскалилась и стала похожа на куницу.

Огняна изобразила очень ненатуральную улыбку. Яська, Яська! Да вы вообще в курсе, что ваша Яська методично сдавала своих два года подряд! Карты ненашам рисовала, тайны в зубках таскала. А теперь подсчитай убитых и кати отсюда на своих колесах!

— Нет! — хамски рыкнула Огня.

— А где она? — оскорбилась куница, словно Ясна должна круглыми сутками подпирать здесь стену. — Хотя, на фиг. Ты ж племяшка? Я подушек принесла.

— Мне не надо, — гордо и зло отмахнулась Огня.

— Яське обещала, — отрезала куница, — ты вообще не при чем. А ну грабли с дороги убрала!

Оттолкнувшись ногой в колёсах, куница въехала в комнату, зашвырнула на кровать три синих лохматых мешка, на подушки похожие мало, поцокала языком.

— Синие тебе не подходят, с дыркой в стене не гармонируют. Сюда бы оранж или графит. А, пофиг. Скажи Яське, что я на два дня умотала, пусть Яшку покормит, ладно?

Не успела Огня спросить, о какой дырке и каком Яшке речь, как куница выкатилась из комнаты, хлопнув дверью. На пол рухнула картина с лысым чудищем, похожим на кошку, обнажив здоровенную брешь в стене. В образовавшемся тёмном проёме сидела игрушечная мышь и злобно скалила зубы. Огняна длинно пятиэтажно выругалась, пнула ногой сундук у кровати и принялась дотошно рассматривать каждую вещь в каземате. Наконец-то она смогла подобраться к окну, но вид закрывал огромный тополь, так и лезший ветвями в окно. Решетовская вытянула худую руку в открытую форточку и ухватила жёсткие восковые листья. Хоть что-то живое, родное, правильное. Листья были пыльные, но так славно холодили кожу! Нехотя ведьма отпустила ветку, повесила на место картину с чудовищем, лишь бы не видеть придурковатую мышь. Ещё час потратила на то, чтобы рассмотреть совсем всё, что лежало в каземате на поверхности.

Хотелось лечь, замотаться платком — единственным её сокровищем — и плакать. Или спать. Почему-то снова ужасно хотелось есть, а там, на кухне, были пироги. Сдобные, румяные, белые. Но идти туда не хотелось совсем.

Она выучит весь это чёртов кастрированный неволшебный мир! Она сможет и справится. Да, выучит! Подумаешь, новый мир! Здесь никто не нападает из-за угла, и не нужно думать о том, что впереди суд или, того хуже, война. Когда ждали нападения ненашей — вот тогда нужно было выучить и много, и сразу. И не только головой выучить, телом, мышцами, жилами! Тогда от этого жизнь зависела, и не только огнянына.

Когда стало известно о грядущей войне, Елисей так истово взялся за её обучение, что через три месяца Огняна уже готова была сдаться и умереть прямо на знакомой до каждой кочки поляне, на которой занимались душегубы. Что она и попыталась сделать одним осенним утром: от нагрузок, от недосыпа, от издерганности ведьма потеряла сознание прямо посреди группового занятия. Просто ей было очень тяжело и муторно, а потом вдруг стало так легко и хорошо, и что-то закричали Владимира и Елисей, но ей было всё равно — желанная лёгкость казалась слишком манящей.

Огняна пришла в себя под деревом. Кто-то заботливо держал её голову и отирал лицо тряпкой, дурно пахнущей отрезвляющим зельем. Если это Елисей, то она умрет от стыда прямо здесь и сбежит из лагеря.

— Открывай глазки, милая, открывай. Уже не так плохо, — пообещал голос над головой.

Огняна с благодарностью узнала Кошму. Открыла глаза, но подняться не смогла.

— Не дергайся, касаточка, спокойно, — попросила кикимора, — сейчас подыши ещё, да и в лечебницу пойдем.

Огняна дышала и смотрела, как в десяти метрах от неё злой аки демон Елисей остервенело гоняет остальных.

Он пришёл к ней в избу-лечебницу ночью, когда Огняна, благополучно проспав весь день, не знала, чем себя занять и как заснуть теперь до утра. Мрачный, встрёпанный, виноватый Елисей сел у неё в ногах, уперся локтями в колени и разговаривал почему-то с половиком, а не с ней.

— Почему ты раньше не сказала, что настолько сильно устаёшь?

Решетовская подтянула колени к подбородку, боясь, что Елисей протянет руку и коснётся её ног. Шмыгнула носом. Вспомнила, что она в одной рубахе. Спросила колко:

— Можно подумать, Елисей Иванович, это что-то бы изменило. Ха! Можно подумать, это сейчас что-то изменит! Вы что, станете меня меньше гонять или хуже учить?

Он поморщился от язвительности её тона, покачал головой, всё ещё не решился посмотреть в белое, замученное Огняныно лицо.

— Тебе нужно отдыхать, — сказал он с нажимом. — Завтра…

— Мне нужно учиться, — легко парировала она.

Выдержка изменила Елисею, впервые за всё их знакомство. Он вскочил на ноги, развернулся к ученице и зарычал:

— Леший тебя подери, Огня! Что ты мне предлагаешь? Оставить тебя в покое и дать погибнуть в этой чертовой войне? Что мне делать, ответь! Я научил тебя всему, что умею сам, но что толку, если ты не была ни в одной битве? Сколько я должен обучать тебя, чтобы это заменило участие в одном-единственном сражении? Чтобы ты не растерялась? Чтобы победила? Чтобы выжила, Огня?!

Решетовская смотрела на беснующегося наставника, и сладкий шип впивался в её сердце. Ей было его впервые жаль, но жалость была приятна и легка, и Огняна улыбнулась этой новой легкости. Но наставник расценил её улыбку по-своему. Замер, закаменел лицом, как это часто бывало на их ночных охотах. Потом взгляд его смягчился, но верить этой мягкости было крайне опрометчиво.

— Я понял. Я слишком многого требую от ребенка, — сказал он просто и снисходительно, и развернулся уходить.

Огняна отбросила легкое покрывало, спрыгнула босыми ногами на плетеный половик. В одной рубахе, простоволосая, в два легких прыжка она догнала Елисея и обняла ошарашенного наставника, прижавшись щекой к вышитым алатырям на вороте его рубахи. На нём не было кольчуги и наручей, и ничего не мешало сейчас обнимать его, вечно далёкого, вечно непонятного.

— Остановись, — попросила она самым тихим в мире шепотом, потому что у неё не хватало смелости.

Елисей Иванович очень медленно поднял руки и осторожно положил на тонкие плечи Огняны. В ответ она только сильнее вжалась в его грудь. Вздохнув, наставник обнял её и замер, касаясь щекой растрепанной макушки. От волшебства происходящего у Огняны заходилось сердце, и едва заметная неизвестная ей прежде лиловая магия потекла из натруженных девичьих ладоней. Дымка окутала их, успокаивая тревогу, утишая боль. Они простояли так долго, пока в коридоре не завозилась Кошма, что-то причитая и шурша веником. Елисей отстранился от Огняны, улыбнулся. Едва слышно шепнул: «Добрых снов» и тихим призраком скользнул в двери. Решетовская ещё слышала, как он негромко сказал что-то Кошме. Кикимора запричитала в ответ:

— Да что уж там, да куда уж там, брось, касатик! Ступай, сокол, ступай, милый.

Огняна не удержалась и выглянула в коридор. Елисея не было, а Кошма обметала веником паутину. Хозяйственными делами обыкновенно занимались сами юнцы, но сегодня кикимора берегла неприкосновенность их беседы, и потому поночи затеяла уборку.

— Что ты его выглядываешь, что выглядываешь? — беззлобно зашипела Кошма. — Ушёл милый твой, испарился. Завтра увидишь.

— Триста раз он мне милый, — буркнула Огняна и почти закрыла двери, когда бессовестная Кошма захихикала.

— Как знать, может, и не так, да сегодня его за тебя знатно распекали. Как мальчишку, честное кикиморское.

Огняне показалось, будто сердце выпало из её груди и покатилось по доскам пола. Если в лагере стало известно о том, что она к нему ночью выходила, ещё до сезона охот — ей конец. Всем конец, всему конец. Волосы отрежут, как пить дать.

— З-за что? — выдавила она из себя.

— Загонял тебя, чёрт лихой. Не следил, значится. Не за тем следил, конечно, но то никому, окромя меня, не ведомо. Ишь как побелела с перепугу-то! Иди спать, блаженная. Я из-за тебя тут веником машу, а скоро петухам первым петь. Иди, говорю!

Огняна юркнула обратно в светлицу и зарылась с головой под одеяло. Права Кошма — блажь это. Подведёт её Елисей Иванович под исключение, и баюну под хвост тогда вся его наука. Волшбы лишат, в дружину не возьмут. Так и прибьют её враги где-нибудь под берёзой.

Э, нет. Врёшь, не возьмёшь. Теперь Огняну Решетовскую победить было не так-то просто. Она пока не стала достаточно сильной, чтобы больше минуты драться двуглавой секирой, но она вынослива, вертка и умела. Она может убить практически чем угодно. Она знает почти всё оружие ненашей. Глядишь, Елисей Иванович, не так всё плохо, как вам кажется.