Глава 5. Правила

Огняна со злостью села на провисшей до пола кровати. А и ладно! А и не такое бывало! Подумаешь, невидаль какая — на кухню сходить! Решетовская гордо расправила плечи, повела подбородком, встала и вышла, хлопнув дверью. Подумаешь, кухня! Она города брала, что, до кухни не дойдет?

Солнце в ржавой клетке все ещё горело, на полу валялись метлы и щетки на длинных ручках, а странные белые коробки теперь гудели, мигая красно-зелеными огоньками. Ещё появились решетки на ножках, увешанные мокрыми кофтами и кружавчатым исподним, пахло острым, свежим и одновременно душным. Душегубка по привычке принялась считать — десять шагов, удар коленом о колченогий шкаф, скрип третьей половицы справа, за две ладони от порога и вот, она — кухня. Там, на столе, были пироги.

— Твою ж… за ногу!.. — жизнерадостно приветствовал естествоиспытательницу густой мужской голос.

Высокий худой мужчина в очках, жилетке, обрезанных штанах и плетеных сандалиях, как у джинов, присев на корточки, гладил белый короб, похожий на те, которые подвывали в коридоре. Огняна замерла, глядя как мужик упрашивает коробку. Даяны в кухне больше не было, и это даже обрадовало душегубку. По крайней мере, до стола можно будет добраться.

— Солнце-зайка-птичка-рыбка-хвостик, — очкастый позыркивал на печку как Чудо-Юдо на Калинов мост, где его поджидал Иван с мечом, — а давай ты, мать собаки и сестра гадюки, перестанешь гаснуть, тухнуть, перегорать или что ты там делаешь? Давай ты подогреешь мне эту чёртову картошку!

Душа ведьмы радостно порхнула. Подогреет! Этот странный короб — печка! У них есть печка! Волшебная! Та, которая умеет разговаривать и улыбаться! Та, которая и пирожки испечет, и кашу сварит, и от Бабы-Яги спрячет, если попросить хорошенько. Огня такую видела всего однажды, в войну, да и то — неисправную.

— Твоего ж кощея рогатого за ногу! — очкастый пнул коробку ногой и резко распрямился, приложившись гладко причесанной головой о распахнутую дверцу навесного шкафа. — М-м-м-м!!! Кто только тебя конструировал, зараза ты газовая!

Огня резко выдохнула, зажав рот ладонью. Волшебной печки нет, Кощея нет, кстати, рогов у Кощея тоже нет! И нашей нет. Этот прилизанный, судя по всему — очередной сосед по каземату. Шикарно ругается. Интересно, он какое-то отношение имеет к стряпухе? Кто вообще здесь живёт — один большой род или разные ненаши, за какие-то грехи сосланные в волшебную тюрьму? Или для них это — не тюрьма?..

— Теофил! — истошный вопль в коридоре заставил подпрыгнуть.

Душегубица завертела головой, боясь снова наступить на рыжего кота. Того пушистого и вредного звали Теофил, она точно запомнила! Но кота не было, зато рядом с Решетовской раскачивалось на носочках красотка, почище змеи Скарапеи. Когда та в девку обращалась, само собой. Скарапея вообще злобная была, как голодный барсук. И памятливая, годами вспоминала, если кто у нее с куста малину съест. Хотя, ты ж змея, к чему тебе малина? Нет же — станет рядом, кулаки сожмет и раскачивается на пятках, глазами прожигает. Вот как эта девчонка сейчас. Тонкая, звонкая, глаза черные, кожа белая, волосы до пояса — красота неземная! И кулаки размером капустный кочан каждый. Огня вжалась в стену, но на неё не обратили никакого внимания. Красотка, размахивая кулаками, подступала к очкастому, возмущённо повизгивая:

— Теофил! Снова мое масло брал? Снова? А кто полотенце трогал? Да твоим куревом несёт, будто тут тараканов травили! Да я тебе все, что от бороды осталось, повыщиплю, чтобы знал, как свет мой включать в ванной! И что Светка в тебе нашла только, вечно все тыришь, тыришь, словно в правительстве работаешь!

— В правительстве не работают, Марочка, в правительстве сидят, — тёзка рыжего кота аккуратно вынул из подмышки воинственно настроенной брюнетки початую бутылку, — давай на сегодня все, а завтра коктейльчик забацаем? Я сока в магазине стырю, томатного. Хочешь?

Решив, что слушать дальше ей не стоит, Огняна торопливо повернулась боком, шагнула раз, второй, вытянула руку, схватила со стола корзинку с пирогами. Прижала к груди (пусть будут с вишнями! Ну, или с рыбой!), развернулась и с размаху ткнулась лицом в грудь смуглого парня в белой куцей рубахе без рукавов, с рваной неприбранной бородой.

— Добрый-день-добрый-день, — буркнул смуглый, кивая и величаво прошествовал к окну, мимо очкастого и змеи, помахивая здоровенными ножницами. За ним не менее гордо топала ярко-лазурного цвета кошка с короткими ушами и приплюснутой мордой. Решетовская сочла за благо убраться с глаз двух мужчин и этой визгопряхи прочь. Сами разберутся. Свои в драку — чужие под лавки.

В коридоре уже было привычнее: вроде, и коробки гудели тише, и глаза к дырам привыкли. Только душегубица решила, что не так зол волколак, как о нем рассказывают, в уши ударил противный переливчатый звон.

— Мамочка пришла! — счастливо заорала за спиной утренняя девочка-колобок (да откуда она вообще появляется?) и привычно подрубила своей повозкой Огняну под колени. На этот раз Решетовская равновесие не удержала, шмякнулась на пол. Да что там! Пироги лишь в последний миг спасла — к груди тарелку в полотенце прижала. Посмотрела, как девочка открывает двери Даяне, у которой руки заняты миллионом объемных котомок.

«Лучшая в отряде, самая быстрая, самая ловкая, — злобно дернула плечом душегубка, поднимаясь, — на покой тебе пора, Огнянушка. Падаешь, ноги подворачиваешь, за спиной дыхания чужого не слышишь».

Доползла до камеры, старательно расковыряла все пирожки в поисках вишни. Найдя только капусту и рис с луком, всхлипнула от обиды, мстительно скормила сдобу столу, рухнула на кровать и закрыла глаза. Она вымоталась, она устала, она просто нечеловечески устала. Вот пять минуток только полежит так… В дверь немедленно затарабанили.

— Добрый день, Зоряна дома? — Скарапея с порога смотрела на Огню так ласково, будто душегубица подарила этой змее терем белокаменный и яблочек молодильных в придачу. — Она обещала мне помочь с курсовой. Я принесла литературу, я помню, у вас компьютера нет.

Решетовская потерла глаза и уставилась на здоровенную кипу книг и журналов, перемотанных веревкой. Послать бы эту любительницу непонятных слов подальше и поглубже. Но грубить ненашам не стоит. И что? Забрать эти книги? Но тогда придется объяснять Лешак, кто приходил, зачем, а она эту Скарапею по имени не знает и ни слова из ее речи не запомнила. Может, сказать, чтобы пришла потом, к ночи?

Пока Огня соображала, Скарапея уверенно прошла в комнату, положила книжки на Зоряныну койку, цокнула языком попугаю:

— Ленич-шься, Мар-р-ри, ленич-шься? — Воробей вздыбил хохолок, — а сам-мо-ой учиться, сам-мо-ой писать, сам-мо-ой сдава-ать?

— Иногда мне кажется, что он у вас не простой, а волшебный, — улыбнулась Скарапея, то бишь, Мария. — Каждый раз говорит что-то новое и каждый раз в тему. Скажите Зоре, что стол принесут на выходных, в гараже приятель садовый нашел, ему не нужен до лета. Не пойму, как вы справляетесь. Неудобно же без стола. Меня Марина зовут, а вас?

— Огняна, — Решетовская задумчиво буравила глазами стол, красующийся прямо посреди комнаты. Тот, который лопал их вкусную еду, а выдавал мерзкую дважды в день. Выходит, ненаши стол не видят, получается? И как только ходят, не задевают? Значит, не совсем этот мир кастрированный. Есть в нём магия!

В ответ её мыслям что-то постучало в пол. Из-под низу.

— Красивое имя! — восхитилась Скарапея, — а редкое какое! Это у вас семейная традиция, да — имена красивые? Зоряне спасибо передайте!

«Бегу и падаю!» подумала душегубица, выпроводив гостью. Рухнула на койку и, наконец, заснула.

Разбудил Огняну очередной грохот. Здесь это, пожалуй, в порядке вещей будет. В комнату ввалилась Зоряна, чумазая, лохматая, в прокопченном платье, с нарядными пакетами в руках. Попугай, все это время старательно мостившийся в грудной клетке скелета, порхнул навстречу ведьме с хриплым карканьем: «Р-р-р-р-радость моя, я дома!»

Детоубийца со всхлипом выдохнула, стряхнула надоеду с плеча, ткнулась в Огню злыми глазами, устало осела на пол прямо под дверью и процедила сквозь зубы.

— Освоилась? Кухню-ванну нашла? Вот и ладушки. Жить со мной просто — не лезь — не прокляну. С вопросами к Яське, она у нас добренькая, чуткая и понимающая. А мне — чем меньше с вами, душегубами, якшаться, тем лучше. Мой чай в красной кружке, тронешь — пальцы отрежу.

— Это кто кому отрежет, — дернула подбородком Огняна, не вставая с постели. Знает она таких борзых, сразу не поставишь на место — на голову сядут.

— А-а-а-а, идеалистка военная на марше, — ухмыльнулась детоубийца, снимая обувь из одних только ремешков и подошвы, — тогда отравлю по-тихому. Вдруг — р-р-р-раз! — и дышать перестанешь, — со зловещим присвистом зашипела Зоряна, размазывая дорожки чего-то похожего на мокрый пепел по щекам. — И не клади ничего на этот стол, чтоб ему у кикимор при луне плясать. Вот, забирай, — в девчонку полетели яркие свертки, — одеяло теплое, тапки, полотенца и белье нормальное, чтобы не ныла. О, подушки Семицветик, вижу, принесла. И только подойди ко мне сегодня — голову оторву и зарою.

Зоряна сдернула с плеч испачканное платье, рухнула на свою кровать, замоталась в одеяло. Стало тихо, но как-то не совсем. Решетовская моргнула: или у неё жар, или детоубийца там, на кровати, что? рыдает?.. запихав в рот угол подушки. Новости, однако. Слишком уж знакомо одеяло дёргается и едва слышно всхлипывает.

Душегубка закусила щёку и безжалостно смахнула на пол свёртки, которые приволокла Лешак. Пнула сапогом. Никаких подарков от детоубийц ей не нужно, и плевать, что ночью, быть может, будет холодно. Она в снегу ночевала! Что ей осенний холодок? Решетовская поднялась и решительно вынула из шкафа своё казенное постельное бельё. Старательно заправила кровать. Попугай на подоконнике почесал хохолок когтем, кивнул на Лешак и печально сообщил:

— Не получается. Ничего не получается. А время идёт, бежит, летит, — он подпрыгнул пару раз и с надеждой уставился на Огню. — По-о-о-ож-жр-р-ра-а-ать есть?

— Нет! — рявкнула душегубка и ушла искать купальню.

Купальню здесь называли ванной, это Огняна тоже уже запомнила. Сумев с третьей попытки сдвинуть тяжеленную дверь, переступила порог и застыла, уткнувшись глазами в стену. Стена была странная, неровная, в густых белых потеках, из-под которых просвечивали треснутые плитки. Какой цвет? Голубой вроде? Ну да, был когда-то. Лавок нет, вёдер с водой нет, зато из двери торчат пять или шесть солнц в клетушках, как в коридоре. Шторка справа висит свободно, шторка слева намотана на трубу, все завешано полками и шкафами, в которых битком набито странно-ярких бутылок. Ещё на толстой ножке торчала маленькая лохань. И воняет, как же жутко воняет! Только рыже-черно-белое корыто на ножках радовало душу. Если его оттереть, отмыть… А нет. Это ржавчина и куски краски откололись, поняла Решетовская, потыкав в пятна ногтем. Потерла пальцами занавеску — что за ткань такая жесткая? И где здесь тарелку с хлебом поставить для банника? Хотя, — одернула себе Решетовская, — какой уважающий себя банник сюда притащится? Лучше уж к Кощею в наймы идти, чем в эту купальню.

Ладно, вопрос в другом — где здесь вода? Что это за странные трубки из металла? И почему тут по центру купальни стоит табурет, обитый драной кожей? Эти ненаши такие, всё-таки, странные! Ведьма подошла поближе к табурету, хмыкнула. На коже примостилась красивое блюдечко — перламутрово-голубое, с вычурным узором кленовых листьев. На блюдечке посверкивало кольцо с крупным синим камнем. Камень Огня не знала, а кольцо точно золотое, она на это золото в подземельях у кладовиков насмотрелась до тошноты. Душегубица моргнула — тут что так принято, золотые перстни бросать где ни попадя? Под блюдцем белел листок бумаги, изрезанный острым, малопонятным почерком. Напрягая глаза и с трудом разбирия черт знает как намалеванные буквы, Решетовская разобрала: «Нашла кольцо, когда подметала, чье? Забирайте, а то снова потеряется!» Аккуратно положила записку на табурет, блюдечко на записку, перстень на блюдечко. Вообще ничего не ясно в этой квартире. То есть за масло эти странные ненаши готовы друг другу волосы повыдергивать, а чужое золото найдут, на видное место пристроят, да ещё и записочку тиснут?

Дверь взвыла, Огняна подпрыгнула. В ванну вошёл тот же очкастый мужик, который раньше разговаривал с белой коробкой на кухне. Теперь на нем были только синие порты и огромная, на всю грудь, картинка с чьими-то разорванными руками. Нарисованные капли крови алели на худых плечах. Решетовская сглотнула и сдержалась, не поморщилась.

— О! Племяшка! — жутковатый тип подмигнул, пристраивая полотенце на крюк, и протянул руку. — Мы ж не знакомы. Я Теф, Теофил, значит, я тут со Светиком. Ты уже купалась? Чего наш свет включила? — кивок в сторону солнечных клетушек. — И почему шнурок не замотала? — движение локтем в сторону двери, где на кольце висел лохматый шнурок.

Огняна изобразила дурочку и пожала плечами. С Даяной это сработало, должно было помочь и здесь. Теф хмыкнул, кивнул и легко просунул свободный конец веревки во второе кольцо, показывая, как нужно закрывать дверь. Теф… Имя-то какое! Как у кота. Рыжего. Или синего… Точно, рыжего. Впрочем, Даяна и Аминат звучали не намного привычнее.

— Ладно, купайся, только горячую не крути сильно, там кран отваливается, — колено ткнуло в направлении полуржавых трубок над корытом, любитель нарисованной крови подмигнул и вышел, прикрывая дверь.

Проводив глазами костлявую спину, на которой дракон подбрасывал лапой свою же оторванную голову с пятью языками, Решетовская вдохнула. Выдохнула. Подошла и решительно повернула вентили на трубках с синим и красным пятном посередине, оба сразу. Немедленно оказалась окачена водой из гибкого шланга, валяющегося на дне корыта. Шланг извивался, шипел и разбрызгивал тонкие ледяные струйки. Огняна вцепилась в краны, шланг заскрежетал, заухал, и вода перестала брызгаться. Душегубка не глядя сделала шаг назад, поскользнулась, схватилась за лохань на ножке. Та немедленно накренилась, стоящие на ней стаканы полетели на пол, из-за шебуршащей занавески выскочил очередной кот, на этот раз полосатый. Сколько их здесь, матерь Сварожия?

Через полминуты лучшая душегубица из дружины Елисея Ивановича смирно сидела в продавленной ямке на полу (что за ковер такой, гладкий и скользкий? И почему здесь пол вечно с ямами?), держала на коленях белую каменную лохань, грустила, что с волос вода льется и лениво слушала, как на неё орет куница с разноцветными патлами, упоминая нечистого, треснувшую раковину, отодранную штору и моральную травму у кота.

— Света, цыц! — на пороге бесшумно возникла Лешак с подозрительно красными глазами, выдрала из рук Огни лохань, воздрузила на место, ногой подтолкнула к душегубице тряпку, которую выудила из-под корыта. — Раковина наша уже два года как треснутая, и уже год как для красоты стоит, сама знаешь. Шторку заменим, давно собирались. Коту сметаны налью. А ты на Огняну кричи потише, она девочка убогая, росла с волками, мылась в реке, душ первый раз видит. Сейчас все уберёт.

Как ни странно, куница заткнулась, пожала плечами и бодро поскакала на кухню. Зоряна замотала на двери шнурок, подняла злую от таких речей Решетовскую на ноги, и сама быстро вытерла воду с пола.

— Что смотришь? Не знаешь, как краны крутить? Где право, где лево — душегубов учат? Вот и экспериментируй.Только в следующий раз чтоб без жертв. Выключатель наш крайний, шкафчик вот этот. Мыло, шампунь — это на волосы, убогая, на волосы. Крюк для полотенца — вон тот. Мойся, пока воду не выключили. Крапивное семя.

Смывая под душем, с которым она всё-таки справилась, злые слёзы унижения и отчаяния, Решетовская ненавидела мир и себя в этом мире. С ужасом она понимала, что волшба — это не только зверя разуметь, дождь останавливать или раны врачевать. Волшба, которая утробным огнем горела в них, давала ей ловкость. Силу. Сноровку. Шесть лет в стане душегубов закалили её тело, научили пользоваться утробным огнем. А теперь он был погашен, и ведьма узнала, что на самом деле может не так уж много. И не так уж хороша во всем том, в чем привыкла быть лучшей, потому что основу этого всего отняли. Если бы она захотела стать душегубом в этом страшном мире, ей пришлось бы половине учиться заново. И узнавать себя ей тоже придется по-новой.

Её сделали калекой.

У неё отняли не привилегию волшебной жизни — у неё забрали самое сердце.

Хотелось домой, в пахнущие еловой смолой светлицы, к огню, который зажигался одним дыханием, к дождю, который можно было вызвать одним лишь заговором. В стан душегубов, где было хорошо, даже когда было погано.

Наутро после прилюдного обморока Решетовской заниматься запретили. Она бродила по лагерю как неупокоенная, трижды наткнулась на неизменно сурового Елисея Ивановича. Ничего в него обращении не выдавало ночного происшествия, он реагировал на Огняну ровно и отстранённо. Будто ночами был другим человеком.

К обеду Огняна не выдержала безделья и подловила Елисея Ивановича, когда он возвращался с одной из дальних полян для борьбы. Впереди него в десяти саженях шёл мокрый от пота раскрасневшийся Ратмир. От влаги его кудри свернулись, казалось, ещё туже. Владимира снова будет дразнить его ягненком. Решетовская дождалась, пока бывший недруг минует густой ельник, за которым она притаилась, и вышла на тропу перед наставником.

Он заметно удивился, посмотрел в спину удаляющегося Ратмира и кивнул Огняне свернуть с тропы в заросли молодых ёлок.

— С ума сошла? — зарычал Елисей приглушённо.

— Я на охоту хочу, — упрямо ответила она и оглянулась. В колючих лапах елей было уютно и хорошо. Пахло свежей смолой и прелым листом. — Возьмите меня сегодня в лес.

— Огня, так нельзя. Или подойди и скажи при всех, или дождись меня ночью. Если Ратмир нас заметил, у тебя могут быть проблемы, — Елисей злился, но Огняна уже привыкла, что он постоянно на неё сердится.

— У вас тоже. Я хочу на охоту.

Наставник долго и шумно выдохнул, смиряясь с тем, что переделать упрямую Решетовскую уже не получится, раньше думать надо было.

— Если к вечеру…

В лагере заиграл рожок. Не ко времени, и мелодию, которую все знали, но давным-давно никто не играл. Ведьма замерла, прислушиваясь. Может, показалось? Елисей рядом напрягся и вытянулся. Рожок повторил мелодию, и теперь больше не могло быть ошибки — это была боевая тревога.

— Война… Елисей, война!..

В лагере царило плохо управляемое возбуждение. Елисей отправил Огняну к её товарищам, а сам бросился наводить порядок. Обережные костры погасли сами собой — это старшие волхвы погасли всё пламя в мире. Чтобы лишить ненашей их оружия и их железных повозок, и перетянуть преимущество на сторону волшебных. Без огня — огня как такового — не стреляли автоматы и не ехали БТР-ы.

— Собирай вещи, выезжаем через два часа, — темноволосая смуглая Владимира цепко ухватила застывшую Огняну за локоть и потащила к девичьей избе.

— Куда, Вовка?

— Сражаться, дуреха, сражаться! Мы с тобой в списках, и Есения ещё!

Что это за списки и с кем сражаться, Огняна выяснила только в избе. Их отправляли на битву душегубцами, как совершеннолетних. Младших или слабых — в отряды партизан, старших и более умелых — в самое пекло.

Через три четверти часа Елисей, ни от кого больше не таясь, без стука вошёл, почти вбежал в светлицу Огняны. Она повернулась к нему, оставив котомку, испугалась. Белый день, а он здесь — значит, все очень плохо. Волосы по-боевому прихвачены вышитой тесьмой, которой Решетовская прежде не видела. Кто расшил алатырями да сваргами тесьму для воина, если говорят, что у Елисея Ивановича нет ни сестры, ни матери?..

— Огняна, — начал он и, заволновавшись, умолк. Собрался с духом, — ты несовершеннолетняя. Ты можешь отказаться.

Тепло в её глазах сменилось ледяными глыбами. От возмущения у Решетовской даже не сразу родился ответ. Она несколько секунд пыталась успокоить рвущееся дыхание, чтобы не наговорить гадостей. Смотрела в горящие глаза наставника и почти ненавидела его в эту секунду.

— Трусом меня празднуете, Елисей Иванович? — горделиво вскинула голову ведьма.

— Ты не готова. Тебя убьют в первом же бою, — ответил он твёрдо. Наставник вообще был почти таким же упрямым, как его подопечная.

— Это решать только Пряхе. Вы сделали всё, чтобы этого не случилось. Теперь моя очередь.

— Бравада и гордыня. Ты — ребенок, не знающий битв!

— Так пришло время узнать!

— Огня!!!

— Не кричи на меня! Зачем учил? Зачем тренировал? Зачем я пол-леса зайцев перебила всеми мыслимыми видами оружия? Чтобы сейчас уйти с партизанами и трястись по топям?!

— Тебе учиться ещё хотя бы год! — не сдавался Елисей.

— Я готова!

— Умереть — это единственное, к чему ты готова!

Огняна сдержала гримасу отвращения.

— Уходите, Елисей Иванович. Уходите, пока вы окончательно не упали в моих глазах.

Елисей вынул меч отточенным движением, и Огняна автоматически ухватилась за рукоять своего, но выхватить не успела. Наставник поставил клинок на пол, оперся на него, медленно и ровно опустился на одно колено. Опустил голову.

— Я прошу тебя.

Никто никогда не становился на колени перед Огняной. Тем более — суровые, не клонящие головы воины. Ведьма заволновалась, заметалась перед неподвижным Елисеем. Она была права, а чувствовала себя виноватой. Наставник всё стоял, и это, наконец, сломало Решетовскую. Она в одно движение стала на колени перед Елисеем и ладонями подняла его лицо. Смесь обречённости и надежды, отразившаяся на нём, поразила ведьму.

— Ты совсем в меня не веришь? — спросила она. В её голосе сплелись и боль, и обида, и жалость к себе и — внезапно — к нему.

Елисей перехватил одну из её ладоней и ещё сильнее прижал их к своему лицу.

— Я верю, — ответил он тяжело и тихо, будто признавался в чем-то постыдном. — Я боюсь тебя потерять.

— Я всё равно не останусь. К лешему ваши страхи, Елисей Иванович.

— Решетовская, на построение, — влетела в её светлицу Есения. Влетела и замерла, глядя на едва ли двузначную сцену.

— Есения, выйди, — приказал Елисей своим обычным тоном, не отводя глаз, не поднимаясь с колена и не отпуская ладони Огняны. Но как только юнка выскочила за двери, наставник сильнее оперся на меч и выровнялся, увлекая за собой Огняну. Её ладонь он всё ещё крепко держал в своей.

— Нас видели, — в голосе Решетовской прорезалась отчаянная детская плаксивость. — Это…

— Это всё равно уже, — перебил Елисей. — Война. Я всё ещё твой наставник, но ты больше не можешь считаться юнкой. Котомку собрала?

Огняна кивнула, бросила в наплечник ещё несколько вещей и затянула тесемки. Взяла со стола наручи.

— От меня ни на шаг, — предупредил Елисей. — Будем доучиваться в условиях реальной войны. Пойдем.

— Вы невыносимы, Елисей Иванович, — фыркнула Огняна, не скрывая самодовольства.

— Обозвалась… — недовольно ответил он. Вложил меч в ножны, протянул опешившей Огняне ладонь. — Скрываться нет смысла, Огня.

— И причины, — дёрнула плечом безжалостная ведьма, игнорируя его ладонь. Она подхватила на плечи котомку, бодрым шагом прошла мимо наставника.

— Дьявол, а не девка, — резюмировал Елисей, выходя следом. Он едва не врезался в проходящую мимо Владимиру, но той, казалось, не было никакого дела до того, что наставник бродит по женской избе.

— Елисей Иванович, а кто враги-то? — спросила ведьма, идя рядом с ним вслед за задравшей нос Огняной. Сзади и впереди них тоже шли сосредоточенные, облаченные в боевые кольчуги юнки. — Болотный народ?

— Если бы, Владимира, если бы. Ненаши.

От неожиданности Владимира остановилась, и спешащие на построение старшие воспитанницы лагеря налетели на неё, выругались, потащили с собой.

На плацу, игнорируя давно составленные списки, Елисей сразу отобрал своих: Огняну первой, десяток старших ребят и среди них — взволнованного Ратмира, а ещё рыжую Есению и статную смуглую Владимиру, тоже ещё не готовых, несовершеннолетних. Он взял их из чувства долга и вины — доучить, защитить.

Никто не противоречил Елисею Ивановичу. Никому не было никакого дела до того, что его рука лежит на плече несовершеннолетней Решетовской. Никто не догадывался об их отношениях, но тратить время на чьи-то сердечные дела перед дорогой на войну было неразумно. Да, на них смотрели — но по одному разу. Не из любопытства, просто усвоить факт, эти — почему-то вместе. А что связывало Елисея Ивановича с Решетовской — любовь, крепкая дружба или тайные семейные связи — это после войны разбирать будем, если выживем.

Разбирать ничего не пришлось — их разлучили раньше, чем закончилась война. Решетовская с первого раза закрыла воду в душе и даже не обварилась кипятком. Натянула на мокрое тело рубаху, штаны, стряхнула воду с волос. Подбородок повыше, взгляд понаглее. Она стоит десятерых таких Лешак и сотни Полянских!

Упомянутая Полянская уже была дома — лежала под одеялом, и книжка у неё была новая. На сундуке возле её кровати стояла тарелка с нарезанными овощами. Огня махнула мокрыми волосами, откинула одеяло и обмерла.

На жиденькой казённой простынке лежал наконечник.