Глава 6. Елисей

Очень осторожно Огняна сжала в ладони знакомый наконечник. Незаметно посмотрела на двух других заключённых — не наблюдает ли кто за ней из-под опущенных ресниц. В конце концов, Кошма искала Елисея Ивановича год. Говорили, что он сразу после войны сгинул, и наконечник его стрелы в её постели запросто мог быть провокацией. Не нашелся же наставник прямо в первый день её заключения! Вот сейчас она выскочит на улицу — а её загребут и присудят чего за нарушение режима в первый же день. Или это вообще засада от того, кто повесил на Огняну пятнадцать невинных душ и добился для неё вышки.А почему бы и нет? Пришёл — подставить, добить, посмеяться… Решетовская видела много врагов. Видела достаточно близко и долго, чтобы понимать — в безопасности она не будет уже никогда. Никто, по сути, никогда не бывает в безопасности! Просто блажен, кто не ведает. Она же ведала.

Так наблюдают за ней эти мымры или нет?

Ведьмам совершенно однозначно не было до метаний новенькой никакого дела — Ясна снова читала в своём углу, а Зоряна и вовсе отвернулась спиной, равнодушно размешивая в прозрачном стакане что-то белое. Какой идиот додумался делать стаканы из стекла, когда есть глина? Наконечник холодил ладонь. Никто кроме наставника и Огняны не знал об этом условном сигнале — «Выйди на улицу, я жду». Это не провокация. Это Елисей. Он ни за что никому не рассказал бы о том, как можно выманить из дому Решетовскую. Это Елисей, и плевать, что ему нельзя быть в мире ненашей под страхом суда. Ему всегда было всё равно, если дело касалось Огняны. Ведьма спрятала наконечник в неглубокий и совершенно не удобный карман широких штанов, которые Зоряна назвала пижамой, села на кровати, подогнула под себя ноги и вздохнула. Будет очень странно, если она, минуту назад собиравшаяся спать, вдруг отправится на улицу. Нужно выждать время. Терпение. Обучатель Корней Велесович учил: терпение есть величайшая добродетель. Особенно, если ты на войне. А что война в её жизни всё никак не закончится — Огняна уже смирилась.

Решетовская приподнялась, посмотрела на тополь за окном и потянула с полки над головой потрёпанную книгу с разорванным корешком. «Робинзон Крузо» — значилось на обложке. Засекая время по часам над дверями, она две минуты читала очень внимательно, не вникая в текст, но разбирая непривычные буквы. Ещё три минуты душегубка вздыхала и листала страницы чуть быстрее. Затем пять снова внимательно вглядывалась в текст. После этого раздраженно дернула страницу и захлопнула книгу. Крохотное облачко пыли взвилось вверх.

— А гулять-то здесь можно? — спросила она голосом смертельно уставшего человека, и тополь в темноте за окном согласно зашелестел листьями. По крайней мере, с тополем Огняна точно подружится. Интересно, Елисей по нему залез, чтобы наконечник оставить?

— Можно, конечно, — ответила менторским тоном Зоряна, успевшая выпить свою мутную гадость и улечься в кровать под явно тёплым шерстяным одеялом. Вообще, странная эта Лешак — то велит слова ей не говорить, то сама первая отвечает, хотя Полянская тут же валяется. — Только не после отбоя. Если придёт Мир, а тебя нет — это серьезная проруха, вполне вероятно — сверх-вышка.

Сверх-вышкой была смертная казнь. Огняна похолодела, но у неё в кармане было настоящее сокровище, и, кто знает, быть может, она уже сегодня не вернётся в эту чёртову коммуналку!

— На первый раз простит, — брякнула она самоуверенно, вынимая из-под кровати черные сафьяновые сапожки и натягивая их прямо поверх пижамных штанов.

— Одеться надобно, — со своей кровати тихо, ровно подала голос Ясна. — Здесь так не годится ходить. Джинсы, футболка, куртка.

Огняна зло зыркнула на шпионку, но та уже снова преспокойно читала книгу. Зоряна на вопросительный взгляд Решетовской покивала головой и показала расслабленной ладонью на шкаф.

— Помочь?

По голосу было понятно — ей страсть как не хотелось помогать.

— Сама разберусь.

Молния на портах, именуемых джинсами, оказалась самым сложным испытанием сегодняшнего дня. Она упорно разъезжалась обратно, царапала пальцы и сводила с ума Огняну. Она её вверх — молния вниз. Она соединяет ткань — молния разъединяет. Где-то под окнами её ждал Елисей, а, может быть, всё-таки засада от неведомого врага, и то и другое было очень-очень важно, и потому душегубка нервничала, не подавала виду, что торопится, но всё же никак не могла справиться. Вверх — обратно. Вверх — обратно. Застёгивайся же, ну!

— Сначала — пуговица, потом — молния, — снова подала голос Ясна.

Огняне очень хотелось её не слушать, а ещё больше — чтобы предательница Полянская не была права, но пальцы сами застегнули пуговицу, без проблем сошлась молния, и узкие, жёсткие джинсы, обхватившие половину тела, сделали ведьму неповоротливой и скованной, но — прилично одетой.

— Нда, — протянула она зло, но язвительного ответа шпионке так и не придумала. С трудом подтянула к груди одно колено, затем — другое, попыталась присесть — получилось медленно. В такой одежде, пожалуй, драться она не сможет. Бегать нормально тоже. Разрезать, что ли? А где тут разрежешь, чтобы исподним не светить! Футболка и куртка оказались свободнее, и на них Огняна злилась уже меньше, чем на джинсы.

— Скажете — я в купальной, если вдруг что, — предупредила Решетовская и спокойно вышла за двери, изо всех сил скрывая волнение. Зоряна молча бросила ей ключи и переглянулась с Ясной. Шпионка тихо вздохнула и покачала головой. Ясное дело, в купальню в сапогах и куртках ходят.

По ступенькам — непривычным, невысоким и очень скользким — Огняна почти бежала, рискуя сломать ногу. Джинсы мешали развить нормальную скорость, и вообще — мешали. Очень узко. Очень непривычно. Нельзя спокойно согнуть колени, и проходится бежать раненым кузнечиком.

В длинных сенях с бесконечными лестницами невыносимо тянуло кошачьей мочой, горелой рыбой и чем-то острым, новым, не знакомым, что на вдохе разъедало носоглотку. Грязные деревянные перила с десятью слоями краски, нанесенной поверх старых сколов, то и дело царапали ей ладонь, и к первому этажу ведьма перестала надеяться на их помощь, разжала пальцы и со всех ног бросилась на улицу, проклиная на чём свет стоит пыточные джинсы.

В двери она врезалась. Ни единого замка не висело на тяжёлых металлических пластинах, но они все равно были закрыты. Кому и зачем понадобилось запирать снаружи целый дом, в котором, кроме трёх осуждённых, жили обычные ненаши, Решетовская не понимала. Если замка нет изнутри — значит, он снаружи, но зачем? И кто их откроет, а главное — когда?

За спиной раздался шум — кто-то спускался по ступеням позади неё. Огняна резко развернулась и прижалась спиной к холоду двери, автоматически подобралась и изготовилась. Всё-таки засада, а у неё из оружия — только наконечник стрелы в сапоге. В общем, для душегубицы — не мало. Шаги приближались — неторопливые, шаркающие. Пролёт, ещё один. Уже близко, но хотя бы человек один. Ведьма вынула своё единственное оружие и удобно уложила в ладонь. Наконец, на ближайшей лестничной площадке показался её противник — недовольный мужчина средних лет в поношенной одежде и с ведром мусора в руках.

На того, кто мог организовать засаду, он походил мало. И на Решетовскую не смотрел. Он вообще смотрел только себе под ноги. Правда, это совсем не значит, что он не подойдёт и не вынет из ведра арбалет.

Огняна как-то автоматически переместилась в сторону, когда он подошёл, и теперь вместо двери подпирала не менее холодную стену, готовая в любую секунду метнуть наконечник. С волшбой или без, но она чему-то училась пять лет, и так просто не дастся. Мужчина посмотрел на неё с подозрением, но ничего не сказал — нажал на круглую металлическую кнопку в двери, и она распахнулась с неприятным писком.

Едва не закричав от радости, Решетовская засунула наконечник в карман и выскочила на плохо освещённое крыльцо следом за своим благодетелем. Завертела головой, отчаянно пытаясь понять, где может быть наставник.

— Огняна, — тихо позвал кто-то слева, и она бросилась на звук его голоса и его шагов, в тень огромных тополей, в каменные руки Елисея.

Он так спешил к ней, что не потрудился переодеть свою обычную кольчужную рубаху, и ведьма немедленно оцарапала ухо о нагрудник, но всё равно прижалась к нему изо всех сил, не успев разглядеть его лицо, узнавая наставника по запаху и голосу, по широким плечам, за которыми никогда не было страшно.

— Нашёлся, — всхлипнула она.

— Живая… живая, мавка моя, ты живая, — его шепот сорвался на что-то судорожное, горячие губы впервые в жизни прижались к её макушке, руки стиснули ведьму до боли, и готовая разрыдаться Огняна непонимающе подняла голову. Похоронные драматичные интонации наставника были для неё новыми, а прикосновения его губ — пугающими. От удивления и неловкости она немедленно выпустила иголки:

— Вы думали, Елисей Иванович, меня тут сожрали, что ли? — спросила она ехидным голосом, ещё звенящим от подбирающихся слез. Молилась, чтобы он не разжимал рук и не отпускал её.

Елисей смотрел так близко, так странно, а в полутьме — ещё и жутко, что ехидство испарилось, пришло непонимание. Они не виделись два года, с самой середины войны, но с чего ему хоронить за здорово живёшь свою лучшую душегубку? На мгновение она расстроилась — когда объятия его рук вдруг распались, и без них спине и плечам стало холодно. Но Елисей тут же запустил большие ладони в её короткие влажные волосы и глядел так, будто она и вправду воскресла из мертвых.

За два года Елисей Иванович изменился — первые морщины были видны даже в слабом свете далекого фонаря. Черты загрубели, но длинные прямые волосы оставались светлыми, короткая щетина бороды — темной, а при таком свете не разглядеть, есть ли ранняя седина, ниточки которой в плену заслужила Решетовская. Когда они расставались, ему едва минуло двадцать шесть, а теперь казалось — за два года он прожил десять лет. Огняну внезапно и совершенно неуместно поразили эти перемены, но даже они не были так страшны, как его глаза. Такими она их помнила разве что когда пришло сообщение от начале войны, и несовершеннолетнюю Огняну без лишних разговоров записали в дружину душегубкой.

— Что? Елисей Иванович, что? — ведьме стало неуверенно и тревожно от его молчания и тяжёлого взгляда. — Говорите же.

Мужчина попытался ободряюще улыбнуться, но у него не вышло. Где-то внутри дрожала и горькая, и торжествующая струна — чересчур много для одной огрубевшей воинской души. Он смотрел в тёмные глаза своей бывшей юнки и не решался ответить. Слишком долго он верил страшной лжи, о том, что:

— Мне сказали, что Решетовскую замучили насмерть в плену, — сказал он наконец глухо, и совершенно внезапно прижался лбом к её лбу. Его длинные русые волосы коснулись её лица. Зелёные глаза против её карих. Лёгкие пропустили выдох. Очень близко.

Ведьма глотнула обжигающий воздух, но стало ещё хуже и волнительнее. Наверное, она бы сдалась сейчас. Он любил её давно и горько, и пусть Огняна ничего не знает о любви, у неё никого ближе Елисея все равно нет. Но он сказал — Решетовскую замучили насмерть, и холодная волна боли заставила её отступить на шаг.

Порыв холодного ветра неприятно прошел по мокрым волосам. Огня непривычно поёжилась. Утробный огонь берёг нашей от мелких хворей и простуд, только она забыла, а Елисей и не вспомнил, что в мире без волшбы нет больше никакого внутреннего огня.

— Решетовскую действительно убили в плену, — сказала она тихо, убирая его неожиданно безвольные руки со своего лица и отходя ещё на шаг в густую тень тополей, чтобы не было видно лица. — Но Решетовских было как минимум двое.

Он не понимал её целую секунду, пока мозг строил картинку восьмилетней давности — покосившийся дом с разрушенным дымоходом на окраине леса, вёрткая двенадцатилетняя юнка, которую он забирает у бражников-родителей, чтобы отдать в обучение, и девица постарше, которую учить уже поздно и придется оставить.

— У тебя была сестра, — сказал он с жалостью.

— Лада, — кивнула душегубка и отвела глаза. — Тебе сказали правду, Ладу… убили. Вместе с мужем. А я этот год в казематах провела, пока суда ждала.

Елисей сжал рукоять короткого меча и промолчал.

— Кошма тебя обыскалась, — добавила Огняна обвиняюще и сложила руки на груди.

— Я хотел найти твою могилу и твоих убийц, — ответил он спокойно, но она как никто другой знала, сколько всего может скрываться за спокойствием Елисея Ивановича.

Огняна бросила на наставника короткий взгляд, но не пошла к нему больше. Елисей подошёл сам, зачем-то поправил короткий меч на поясе. Посмотрел на неё, на метущие небо верхушки тополей, снова на Огняну. Решился.

— Огня, послушай… Это не годное время и место, конечно, но я должен был сказать это уже давно. Когда…

— Нет, — отрезала Огняна испуганно и вдруг поняла, что он сейчас скажет. Ещё не хватало сегодня признаний, с которыми она не знает, что делать. — Не смей.

Он кивнул, болезненно дёрнул уголком губ, и совершенно не логичная Огняна нырнула в его объятия, изо всех сил прижавшись щекой к металлическому нагруднику. Ей очень хотелось не думать о том, что он собирался ей сказать, и ещё больше хотелось задать самый главный вопрос, но она молчала. Что задавать, и так ясно. Если бы Елисей мог её забрать сейчас, он не разговоры бы с ней разговаривал, а схватил за руку и утащил подальше отсюда. Он всегда так поступал.

— Я добьюсь пересмотра приговора. Ты вернёшься домой. Если это не поможет…

— Это не поможет. По закону мне полагался другой приговор — десять лет исправительных работ, — вздохнула Огняна у него на груди. — Это если вообще считать служение родине преступлением. Десять лет в какой-нибудь дальней школе или библиотеке. Без опалы. Без лишения волшбы. За что меня лишили волшбы, Елисей? Я просто делала то, чему меня учили!

Она всё-таки заплакала. Мужские руки обняли её крепче. Это он, Елисей, забрал её из семьи. Он, Елисей, научил её убивать. Это он был слишком далеко, чтобы защитить её, когда Огняну избивали в плену и когда судили. И если душегубка даже не думала обвинять его во всех грехах, сам наставник справлялся с этой задачей на ура.

— А если это не поможет, мы найдем способ убрать надзорщика, и ты сможешь сбежать, — закончил он свою мысль.

— И жить здесь? — тихо всхлипнула Огняна. — В этом кошмарном мире? Это… Это невозможно. Мне нужно вернуться обратно. Мне нужно домой.

— Мы слишком заметны. Если схоронимся среди нашей, найдут и уничтожат, — Елисей пожал плечами, и согретая дыханием кольчуга скользнула по щеке Огняны.

— Мы? — переспросила она, будто не знала, что он для себя всё решил давно — до войны.

Ведьмак не ответил. Не давая себе времени на сомнения, а ей — на сопротивление, чуть отстранился, поднял обеими ладонями голову душегубки и бережно прикоснулся губами к её губам.

Огняна Решетовская осталась сиротой, и некому было за неё заступиться. И сватов засылать было не к кому, потому обидеть её было легко. Таких, как она, на сеновалы тащили в первую очередь. И потому Елисей рисковал — поцелуй она могла воспринять как неподобающую вольность или даже оскорбление. Он, конечно, никогда не давал повода усомниться в своей преданности и честности, и надёжности, но это ведь Огняна, дикая как лесная мавка. Опомниться не успеешь — ногтями лицо располосует и в жизни к нему больше не подойдёт. Это Огняна, которая только что не дала ему признаться в любви, и которой, наверное, всё это не нужно. Но на то упоительное мгновение, пока их губы соприкасались, Елисею стало совершенно наплевать, что она о нём подумает.

Решетовская отпрянула и испуганно втянула воздух. Посмотрела на наставника огромными глазами, пытаясь понять, что произошло — что на самом деле произошло. Елисей глаз не опускал — пусть видит и знает, ему сожалеть не о чем. Пусть наконец-то видит и знает — она нужна ему, больше, чем нужна.

Очень медленно, едва заметно, всё ещё не отводя глаз, Огняна кивнула. Выдохнув улыбку, душегуб припал к её губам с плохо сдерживаемым жаром. Над их головами подметали небо деревья.

Три года назад, едва началась война, Елисей решил Огняну не трогать. Случись что, наставника оплакивать проще, чем жениха или, того пуще, супруга. Несвершившееся терять легче. Но знал он и другое: если не Огняна — то никто. И потому с верностью цепного пса берёг её и от стрелы, и от мужского взгляда. Впрочем, самоубивцев, желающих позариться на собственность Елисея Ивановича, не наблюдалось.

До того дня, когда Владимира сказала, что Решетовскую утащили в плен ненаши. Все оставшиеся месяцы войны, лишенный возможности искать её, Елисей дрался безжалостнее и яростнее, чем когда бы то ни было в жизни. А за месяц до победы воевода одной из дружин, с которыми они отбивали столицу, рассказал ему, что Решетовскую замучили в плену. Её и доброго витязя Ярополка Мещерского из дружины Яромира Вячеславовича.

Ослеплённый болью Елисей ухватил меч и бросился прочь с места стоянки на окраине столицы, и никто не рискнул стать у него на пути. Никто, кроме рыжей Есении. Она выхватила свой меч и встала в боевую позицию напротив наставника, смотрела в его остервенелые, не понимающие глаза, и ярость его если не таяла, то хотя бы становилась ему подвластна. Елисею казалось — мир остановился в тот день. Всё, что оставалось — найти её могилу и отомстить за неё. Просто чтобы потянуть ещё немного. Елисею нужно было это «немного», ещё хотя бы два-три года жизни. У него оставались долги, и долги эти нужно было отдавать.

Живая теплая Огняна жалась к груди Елисея в тени тополей и унылой девятиэтажки, хлюпала носом и спрашивала, как он её нашёл.

— О твоём суде каждая береста трубит, — ответил он, гладя короткие, не слишком отросшие за год на рудниках волосы, высохшие на недобром осеннем ветру. — Я приехал, как только увидел, да всё равно на суд опоздал.

— Но Кошма тоже тебя искала через берёсты, — тихонько пожаловалась ведьма его нагруднику.

— Видел. Но я же не знал, что она меня для тебя ищет. Мне не до Кошмы было.

Елисей обнял Огняну сильнее, наклонился к самому уху, долго и горячо коснулся губами виска. Не видел в полутьме, как мучительно она краснеет. Ведьма рванулась, было, прочь, но он удержал. Подождал, пока Решетовская успокоится, продышит возмущение и сможет его слушать.

— Мавка, милая, мне пора, и тебе пора, время. Вот, возьми, — Елисей сунул ей кошель, совсем такой, как тот, который она когда-то безуспешно пыталась у него стащить. — Это местные деньги, тебе пригодятся. Не спорь, правда, нет времени. Нужно прощаться. Скоро Мир очухается и к вам с проверкой заявится, — прошептал он.

— Ты что с ним сделал, бессовестный душегуб? — Огняна подняла голову, и сквозь непрошенные слёзы пробилась улыбка.

— Споил, — улыбнулся в ответ Елисей. — Иди. Я завтра ещё приду, а потом не смогу какое-то время.

Она положила в горячую ладонь наставника его наконечник и быстро отдёрнула руку, когда он попытался ухватить тонкие пальцы. Елисей потёр подбородок тыльной стороной ладони, криво улыбнулся.

— До завтра.

Когда Огняна, победившая кодовый замок, довольная до безобразия, перешагнула порог коммуналки, она поняла, что попала — из их комнаты грохотал голос надзорщика.