Глава 7. Хворь

Огняна ввалилась в комнату практически раздетой. С заново мокрыми волосами, замотанная в одно лишь огромное чужое полотенце, впопыхах сдёрнутое с верёвки в коридоре.

В другой раз такой срам и в голову бы ей не пришёл, но Елисей напоил надсмотрщика. И если этот Мирослав умел складывать аз и буки, то легко заподозрит сговор, когда выяснится, что Огняна не была в квартире в урочный час. Потому Решетовская, изо всех душевных сил борясь с румянцем, перехватила удобнее полотенце, вздёрнула подбородок и прикрыла за собой дверь в комнату.

Первым, что она увидела, была широкая спина мужчины со светлыми в золото волосами почти до самых лопаток. На затылке верхняя часть самую малость вьющихся волос была собрана в короткую, особым образом заплетённую косу. Такую прическу имели право носить только душегубы, доказавшие своё мужество в реальном бою. Так когда-то давно заплетал волосы ей Елисей — после первого убитого полагалось по обычаю обрезать и собрать в косу, завязывая воинское счастье. Вероятно, счастья надсмотрщику нынче не хватало. Зато понятно, откуда Елисей Иванович знает их надзирателя. Не понятно, что душегуб делает на гадкой должности надсмотрщика.

— Ну говорили вам, Мирослав Игоревич, моется человек, — бодро и, кажется, радостно заявила стоящая перед ним Лешак. За её плечом одетая в одну рюшчатую рубаху Ясна поправляла на плечах цветастый плат. Попугай, примостившись на люстру, привычно чесал когтистой лапой голову и непривычно молчал.

Надзиратель развернулся к Решетовской, и ей понадобилась вся её выдержка, чтобы не дрогнуть. Потому что глаза у Мирослава Игоревича были настолько прямыми, честными и требовательными, что, казалось, глядят в самоё душу. Всё ещё не понятно, зачем пошел в надзиратели, но совершенно ясно, почему взяли. Лгать таким глазам было делом непростым.

Он был ни стар, ни молод, высок и крепок, одет как ненаш — кожаные штаны непривычного кроя, с цепями и клёпками, и очень свободная рубаха. Стан крепко, хорошо сложенный. Кожа загорелая, борода редкая и короткая, выгоревшая настолько, что сливается с кожей цветом. На щеке — шрамы, старые, затянувшиеся. Нос с горбинкой — перебит был, возможно, дважды. Очень живые глаза и совершенно неподвижные черты. Мужественное лицо, честное. Убивать он будет тоже честно. Потому что сквозила в ведьмаке жестокость звериная, пощады не ведающая. Было в Мирославе Игоревиче что-то от волка или, может, медведя. Тяжёлого, молчаливого, хмурого.

— А что, после девяти мыться тоже нельзя? — спросила Огняна невинным голосом и поправила полотенце.

На этот манёвр Мирослав и бровью не повёл. Положил руки на пояс, чуть наклонил голову. Решетовская невольно отметила: на правой руке — перстень, такой же, как у Елисея и судьи. На левой — тонкое витое кольцо, дающее магию в мире ненашей. Вожделенное кольцо, которое она так и не получила.

— Не одна мыться изволила, Решетовская? — спросил он спокойно, а голос всё равно громыхнул. Вот как он умудряется не кричать, а голос слышен аж в коридоре? Благо, приглушённый, слов не разобрать, а то была бы соседям потеха на ночь глядя.

Огняна растерялась всего на долю секунды, но Мир заметил.

— Где ты была? — повторил он ровно и грозно.

— Сказано — мылась, — Огняна показательно мотнула мокрой головой.

— Одёжа где? — спросил он безжалостно, кивая на полку.

— В коридоре, на вешалке.

— Нет там, я проверял.

Слова у Мирослава были пудовые и квадратные, как бывает у людей, которые говорят редко и мало.

— Там леший ногу сломит, — тихо фыркнула Яська, и Мир резко обернулся к ней через плечо. Долго смотрел на тихую растрёпанную Полянскую. Вопреки обыкновению, Ясна глаз не опускала.

— Что ж с тобой в ванной делал мужчина? Тот, который мне ответил, — надзиратель повернулся к Решетовской и снова обжёг её своими страшными глазами. Душегубка заалела, мучительно осознала свою наготу под срамным нарядом, но не сдалась.

— А не возбраняется, — ответила она нагло и прошла к своей кровати, почти задев надзирателя обнаженным плечом и едва не всхлипнув от сраму. Откинула одеяло, повернулась к Мирославу с непобедимым выражением лица. — Или что?

Мир посмотрел на всех трёх ведьм по очереди. Прищурил глаза, сделал шаг к Решетовской. Надо же, она думала, он так с места и не сдвинется. Мирослав Игоревич казался ей скалой, зачем-то обращённой в человека.

— А если я его спрошу? Милого твоего? — спросил он тихо, и громыхающий голос стал угрожающим.

Совершенно внезапно в повисшей тишине послышался смех Зоряны.

— А кто ж признается-то, Мирослав Игоревич! Никто из квартиры не выходил, стало быть — сосед это был. А тут все молодцы-то женаты!

Все трое ведьм бессовестно захохотали.

— Мирослав Игоревич, вы что-то ещё хотели? — спросила Решетовская, когда все умолкли, и хамски улыбнулась. — А то мне бы одеться…

Надзиратель покачал головой, ещё раз посмотрел на Ясну своими пугающими глазами и вышел прочь из комнаты, едва слышно притворив за собой вечно скрипящую дверь.

Ведьмы переглянулись. Ясна скользнула к дверям, выглянула, убедилась, что Мир ушёл. Кивнула товаркам, с тяжёлым вздохом стянула с себя платок.

— Убить тебя мало, — зарычала Зоряна и бросила на свою кровать щётку для волос, которую всё это время держала в руках. — Чуть всех нас не подвела, лихоблудка!

— Это точно, — покивала головой Огняна, думая о Елисее и тех бедах, которые он мог на себя навлечь, придя к ней. Мирослав Игоревич вовсе не выглядел хмельным, и это настораживало. Не то он был сам хорошим лекарем, не то знал хорошего лекаря, кто помог ему прийти в себя. А если бы он заявился раньше? Если бы их с Елисеем увидели? И как он тогда вошёл — через шкаф, что ли?

Лешак и Полянская отчитывали её за беспечность, за то, что ложь во благо нарушительницы могла и им стоить наказания, но Огняна лениво натягивала пижамные штаны и лениво же вставляла в паузах неискреннее и бесцветное: «Да-да-виновата-исправлюсь». Потом вдруг вспомнила о деньгах, и на середине монолога Зоряны бросилась в коридор за курткой. Вернулась, посмотрела на сердитые спины товарок по несчастью и быстро сунула под матрас кошель. Нечего им знать, что деньги не с ней через Колодец приехали.

Так-сяк устроив ненавистную одежду в шкафу, Решетовская упала на безбожно провисшую кровать, завернулась в тёплое пушистое одеяло и прикрыла глаза. Её первый день в этом мире стоил целого месяца, но она справилась. И в награду может теперь весь вечер лежать и думать о чём-то приятном. Или о ком-то.

Утро выдалось солнечным. С радостным осенним солнцем, которое обещает — ещё всё будет хорошо. Однажды.

Кухня благоухала чем-то жареным, пареным, горелым, приторным и одновременно свежим. Зоряна закатила глаза — когда Даяна шла «кормить семью», соседи тараканами расползались по комнатам, чтобы не захлебнуться слюной и не получить ложкой по рукам. Вопли вроде: «Чего тут дышишь, это Тимуру котлетки!» долетали до каждой из шести комнат. Даяна — добрейшее, светлейшее существо в три обхвата объемом и сто килограммов весом — была страшна в гневе, и не так уж и важно, дышал ты вообще или нет.

— Даян, — Ясна поднырнула под распахнутую дверцу кухонного шкафа, оставляя за спиной Зорю, — Даян, мы на работу.

— М-м-у? — махнула половником соседка. Сегодня она щеголяла в полосатом платье, с мукой в волосах, её кастрюли и сковородки по традиции занимали обе плиты, а из телефона лилась какая-то восточная музыка. Ясна соорудила на лице ласково-просительную улыбку, Зоряна пристроилась у стола и потянула с полки банку с паприкой. Подобные разговоры всегда получались куда лучше у Яси, но Зоря взяла за правило стоять рядом. Яське на шею любой сядет и погонять начнет, а вот Зоряне не решится.

Кухня в коммуналке, которая так пугала Огняну Решетовскую, была длинная и узкая. Шесть столов, шесть шкафов, с потолка свисают жирные хлопья пыли, по стенам вьются непонятными завитушками трубы, тут плитка, там побелка, здесь дырка, а на шторке снова Теофил качается. Тот, который кот. Из новшеств — Вика-актриса на стенку своего кухонного шкафчика прицепила зеркало. Зачем, спрашивается? Даяна его уже маслом заляпала. Зоря провела по стеклу попавшимся под руку полотенцем, уставилась на свое отражение. Ещё немного такой жизни — и морщины полезут косяком, а волосы выпадут. Травку, что ли, купить? Ромашку, череду? Они в этом проклятом мире ещё хоть как-то помогают.

Лешак вернулась к их столу, почти не занятому стряпней Даяны, открыла навесной шкафчик, достала специи. Готовила в их дуэте всегда Зоряна — Полянская умела только варить варенье да жарить свою любимую рыбу. Но в этом городе рыба оказалась такой дорогой, что ели они её раз в год, на Ясины именины. Лешак кашеварила не так чтоб вкусно, зато свято чтила заветы бабушки о том, что с пряностями и старый башмак съесть приятнее. А потому прилежно покупала и сыпала приправы во все, что готовила. Включая компот. Так, что тут ещё осталось, а что прикупить?

— Даяночка, у нас там Огняна приболела. Температура, голова… — тем временем журчала Полянская.

— Головы у вашей Огняны нет, — отрезала Даяна кусок сырого мяса. — И не надейтесь. Она вчера дверь входную за собой не заперла. Мы где живем, по-вашему? Вот придут и вынесут всё, что есть!

Ясна сочувственно кивала, Зоря старательно мешала красную паприку с желтой куркумой на белом блюдце и думала, что вынести из этого подобия жилья можно разве что его жильцов вперед ногами. Но, с другой стороны, кто знает, может у Даяны в комнате кроме мужа и пятерых детей ещё несметные богатства припрятаны? В мире нашей сокровища тоже в крайне неприглядных местах схоронить старались.

Яська между тем доставала из ящиков их стола банки, склянки и свертки, щебеча жаворонком:

— Я оставлю малину, и клюква у меня есть. И себе отсыпь, пригодится. Вот ещё брусника, сама морозила. А то таблетки боюсь давать, она девочка непривыкшая. Ты ведь все понимаешь, лучше тебя никто не лечит, дочки твои химию никогда не пьют. Вон Элька как болела жутко, а ты ее так быстро на ноги поставила!

Сколько Лешак была с Ясной знакома, столько и не понимала — восхищаться тем, что Полянская всегда прицельно бьет в нужное место, или бояться. Заодно попыталась вспомнить, кто такая Элька — одна из трех даяниных дочерей или сестра её мужа, которая гостит так часто, что уже впору здесь прописываться? Личной жизнью соседей Зоряна не интересовалась, и, если бы не Ясна, наверное, до сих пор так ни с кем и не познакомилась бы.

Даяна брать шефство над Огняной не спешила. Скривилась, вспоминая, как ждала от новенькой девочки благодарности за лепешки, открыла, было, рот, но потом передумала. Материнский инстинкт взял верх над неприязнью к больному недокормышу.

— В клюкву меда добавлю, к малине мята есть, смородину мне из дому привезли, с апельсином намешаю — вкусно и витамины. Из еды могу пюре, бульона нет, курицу не покупала. Если есть — давай сварю, будет и вам на вечер. Она как — тихая, буйная? — деловито поинтересовалась Даяна, сунув ложку в кастрюлю, вилку в сковороду и коленом открывая духовку.

Полянская жарко, волной покраснела. Врать она не любила, а заподозрить Решетовскую в спокойствии ну никак не получалось. Лешак отставила блюдце со специями, положила на плечо Ясне руку в оранжевых специях и как всегда резковато произнесла:

— В детстве была тише воды в омуте, а сейчас — кто ж эту молодежь знает?

Получилось не так тонко, как у Ясны, но, похоже, получилось.

— Ла-а-адно, — снова скривилась Даяна, глядя на оранжевые пальцы Зоряны. Зорю она не то чтобы не любила, но относилась без особой теплоты. Высоченная, худая, сухая Лешак с детьми не посидит, картинку им не нарисует, пирожки только похвалит и возьмет, а сразу есть не станет. Вот Ясенька — другое дело: чуткая, добрая, ласковая. Даяна пригладила волосы руками в муке и чуть заискивающе глянула Полянской в глаза.

— Ясь, а ванну за меня помоешь?

Лешак, давясь хохотом, с головой нырнула поглубже в кухонный шкафчик. У многодетной матери всегда одна и та же просьба наготове.

Убирать Даяна была неспособна в принципе. Когда наступала ее очередь дежурить по квартире и ни на кого из соседей не удавалось сбагрить эту почетную обязанность, мать семейства стоически тащила в коридор, кухню и ванну щетки, тряпки и порошок. Далее жизнь в коммуналке застывала часов на пять: «Не ходить! Не смотреть! Не мешать! А ну в сторону, я тут мою!» после чего с победным рыком «Всё! Забирайте!» Даяна гордо удалялась, оставляя полосатую ванну, зеркала — ещё более мутные, чем до уборки, потеки на линолеуме и две идеально чистые печки. Через минуту откуда-то приползали комки пыли, через пять — пол лип к ногам, но Даяна была непреклонна — она свое отдежурила.

—Так помоешь?

Полянская закивала, вытащила из кармана ручку и пошла править имена в графике дежурств, висящем тут же на выкрашенной зелёной стене. Листок этот Лешак любила нежно и иногда приходила почитать перед сном. Помимо графика уборки, на нем рисовали цветочки, чертей, щеночков, голых дам, летучих мышей и куски сыра. Ещё с его помощью соседи общались: «Вика, хватит двигать мебель, ночью люди спят!», «Ты написал сочинение?», «Только троньте мою новую швабру!», «А вон то, другое, написал?», «Соседи, никто не встречал зеленую простыню?», «Обменяю велик на самокат», «Не забудь, я хочу в Токио!» Понять в этом бедламе, кто и когда дежурит, было нереально, возможно, потому квартира и стояла неделями немытая. Вот и сейчас Яська втискивала свое имя между одноногим страусом в очках и воплем души: «Где моя жёлтая тряпка в цветочек??!». Справилась, повернулась, подмигнула. Перевела взгляд на зорины пальцы, вымазанные специями, недоуменно развела руками.

— Что тебе неймется? — спросила удивлённо.

— Красиво же, — вяло попыталась отбиться подруга и вытерла пальцы о полотенце. На самом деле она и сама не понимала, почему последнее время так вцепилась в пахучие приправы.

Полянская снова повернулась к соседке, махнула рукой на исправленный график:

— Даян, я полностью отдежурю, только пригляди за ней, не дай что, мы в больницу сейчас не сможем.

Лешак представила душегубицу в больнице, почувствовала, как леденеет в животе, и энергично закивала. Даяна одним движением швырнула на тарелку горку паровых котлет из кастрюли, посыпала зеленью, налила в плошку что-то густо-красное, всучила все Зоре, ткнула Яське в руки тонкие лепешки и великодушно махнула рукой:

— Не боись, сделаем в лучшем, в самом лучшем виде. Ключи у вас в двери?

— В двери, — Полянская сунула в рот кусок котлеты, восторженно замычала и благодарно ткнулась Даяне головой в грудь.

— Вечно ты за нее дежуришь, — возмущенно рыкнула Зоря, когда они оказались в коридоре. Не доходя до комнаты, она цапанула с тарелки котлету и мотнула головой в сторону входной двери. — Давай на лестницу? Поедим нормально, а тот у нас там душегубка бредит.

Лестничная клетка была примечательна вечно грязными перилами, сухим горохом на ступеньках и огромным окном — единственное целое на весь подъезд было у них на этаже. Пристроившись на подоконник, ведьмы с удовольствием уминали котлеты и закусывали лепешками.

— У тебя сегодня деньги будут? — Зоря с интересом рассматривала новую кривую, но весьма эмоциональную надпись густо-черной краской: «Тварь из квартры 12, атдай деньги, а то ноги выдиру». Прожевала лепешку, облизала пальцы. Прикинула, кому у них в соседней 12-й квартире повезло разжиться столь милым кредитором. Может, стоит все-таки запирать двери в комнаты? У них это было не принято с тех пор, как Светика шибануло током. Соседка орала за запертой дверью, словно от нее отрезали по кусочку. Памятуя, что в то время художница привечала у себя некое лысоватое мужеподобное создание, которое любило махать в коридоре нунчаками, а на поясе носило изогнутый нож, это вполне могло быть правдой. С тех пор двери закрывали только на ночь, оставляя снаружи в замках ключи — мало ли что.

— Деньги будут, только их не хватит, — вздохнула Ясна и обмакнула котлету в соус. Даяна готовила так вкусно, что Полянская иногда готова была предложить соседке себя удочерить. Жить они будут напротив, Яська готова мыть квартиру и писать за ее дочерей сочинения на тему «Горбатый заяц как символ социальной несправедливости», или что там нынче требуют от детей. При всего одном условии — если их мать пообещает кормить ее хотя бы раз в день.

Лешак вздохнула, вспоминая сколько им нужно денег, и тоскливым взглядом проводила последнюю котлету.

— Ясь, а чего Даяну сюда принесло? Они ж с югов? Я думала, на юге лучше?

Полянская вопросу улыбнулась — Зорю соседи не интересовали в принципе. «Они случайные попутчики, Яська, пусть и на следующие двадцать лет. Какая разница, кто и как живет?» — поучала Зоряна, начисто забывая, что это у нее срок двадцать лет, а у Ясны-то — пожизненный. И сейчас о соседях Зоряна спросила, потому что говорить о двух насущных темах — деньгах и Решетовской — страсть как не хотелось.

— Переехали, потому что там с работой плохо. Вернее, с работой хорошо, с деньгами плохо. А они дом хотят. Вот и строят его уже лет десять уже, кажется. Остались ворота, забор каменный и мебель.

Зоря попыталась представить как это — собирать на дом десять лет и толкаться всемером в одной комнате. Получилось не очень. До недавних пор она вообще в деньгах не нуждалась. И терем был на двенадцати резных столбах, и купальня мраморная, и виноград в саду сладкий.

—Даяна говорит, что у них там хорошо — природа, речка, воздух, фрукты вкусные, — продолжала Яся, устраивая тарелки на грязном подоконнике. — Там все всех знают, все друг другу родня, ходят в гости, зовут на свадьбы, крестины, дни рождения, девушки в длинных платьях и никаких коротких стрижек.

Голос Ясны звучал как-то глухо, словно она говорила через силу. Зоря поморщилась — слишком похоже на их прошлую жизнь. Мир нашей тоже был таким — открытым. Все со всеми, все за всех. Даже в столице нельзя встретить уличную торговку калачами, чтобы через минуту не оказалось, что она — кума-сестра-соседка каких-нибудь родственников или, на крайний случай, — знакомых.

Дверь лифта загрохотала, на лестницу выпрыгнула их соседка Семицветик, счастливо прижимая к груди лыжи на колесиках. Художница Светка сама была похожа на лыжу — худючая, длинная, в широких ярко-оранжевых штанах и алом свитере. Тёмные или хотя бы пастельные тона она не признавала в принципе, за что, в общем, прозвище своё и получила. Рассказывала, что когда-то в глубокой юности переходила дорогу (честь по чести, на зеленый свет) и её от души приложило бампером. Валяясь на асфальте, воя и держась за сломанную руку, долго слушала цветастые объяснения выскочившего из машины шофера о том, что только дура может надевать черную куртку темными вечерами. Не то, чтобы бухой водила был ей симпатичен, но некое рациональное зерно в его словах она усмотрела. Тогда, наверное, и родилась страсть Светки к колесам и ярким вещам. Ролики, скейты, самокаты, велосипеды и пара резиновых шин («Я из них скульптуру вырежу!») заполняли ее комнату, собирая пыль и отпугивая молодых людей.

— Девчонки! Смотрите, купила за полцены! — мокрые разноцветные волосы соседки вились у висков, глаза в густо накрашенных ресницах сияли. — Сейчас опробую! Только куртку возьму, там дождь!

— Красота! — Лешак представила, как будет весело катить на этих самоубийственных досочках по мокрому городу. — Ты ж аккуратно поедешь?

Разноцветные волосы вскинулись дыбом:

— Что значит — аккуратно? Я всегда аккуратна! Я прекрасно езжу, если ты… — взвилась художница.

Зоря прикусила язык и мысленно помянула лешего. Обычно нервной и обидчивой Света бывала в промежутках между покинувшим ее парнем и ещё не найденным новым. Но сейчас она вроде в сотый раз помирилась с бывшим мужем (только Теф разбрасывает в общей ванной грязные майки, это даже Лешак уже запомнила), так чего ж дергается?

— Светик, глянь сегодня на Огню, а? Зайдешь, чаю ей сделаешь, компресс, если температура высокая, — Яся, от удивления и удовольствия чуть ли не высунув язык, старательно накручивала лыжные колеса. Она стала на лыжи чуть ли не в три года — отец учил — и потому разделяла страсть Семицветика ко всему, что движется.

— Заболела, что ли? Чаю могу, — Светка перекинула покупку на плечо, толкнула входную дверь, — у меня где-то последний в пачке валялся. А! Вроде ещё оставался абсент, может ей налить? Или водки с молоком и маслом?

В лекарства художница не то чтобы совсем не верила, просто смеси по домашним рецептам, добавляемые в алкоголь, уважала больше. Что интересно — ее коньяк с лимоном и медом (в равных частях, мешать, не взбалтывать!) в свое время вылечил Зоряну за два дня. Правда, Яське в ходе излечения пришлось выслушать много интересного — Лешак в пьянке оказалась говорлива и лирична.

Ведьмы переглянулись и расхохоталась, представив себе пьяную Решетовскую.

— А что, заманчиво, — протянула Зоряна. — Интересно, она спит спьяну или трещит, как я? Представь, как Мирослав потом будет мотаться по квартире, чтоб понять, что тут наплела пьяная душег… душенька!

— Мирослав? — Света опустила лыжи и повернулась к Полянской, — Этот тот красавчик, который в тебя влюблен? Ему волосы в черный покрасить, кожанку с черепом, и будет просто супер! А так — русый… не люблю таких! Все, девчонки, я спать. Как проснусь, гляну на вашу болезную. И Яшку ей отправлю.

За художницей хлопнула дверь, в ванной завыл кран, на кухне с громким лязганьем рухнул на пол противень, где-то за дверью Вики-артистки заорал ее кот Охламон и, судя по звуку, с усердием начал прыгать на дверную ручку. Зоряна, вскинув бровь, с полуулыбкой уставилась на подругу.

— Ничего не слышу, — неожиданно резко рявкнула Яся, отворачиваясь. Лешак флегматично пожала плечами. Тоже мне, тайна смерти кощеевой! Что надзиратель сохнет по Полянской — разве что слепой не углядит. Впрочем, эта молва была арестанткам только на руку. Не рассказывать же соседям, что они тут вообще-то в опале. Некоторые — на веки вечные. И к ним не добрый молодец ходит на зазнобу глядеть, а надзиратель.

В комнате под бдительным присмотром попугая сопела Решетовская. Даже во сне вид у неё был не здоровый. Полянская кинулась к девчонке, Лешак пошла одеваться. Старались не шуметь, говорили шепотом.

— И чего она дрыхнет до сих пор? — Зоряна тащила из шкафа длинное светлое платье, одновременно сталкивая с плеча попугая. Тот клевался и царапался — наряд ему не нравился.

— Температура под сорок, — Ясна смотрела на новомодный термометр: приложишь к телу — выскакивают цифры. Она его летом одолжила у актрисы, когда выхаживала безымянную заблудшую подружку Светика, да так и не вернула. Вообще, Зоряна была уверена, что Яська ошиблась с профессией. Ей нужно было не с паучьего на змеиный переводить, а с убогими возиться. Лечит, убирает, выслушивает, причесывает. Причем: что дети, что взрослые, что животные, что твари — никакой разницы. Как она такой выросла, вроде бы нормальные папа с мамой воспитывали…

— Температура? У Решетовской? Да она ж наверняка в своем стане на снегу спала и одной кольчужкой укрывалась! — Лешак отвоевала платье, но вредный попугай успел откусить с груди пуговицу. Ведьма вздохнула и недобро посмотрела на здоровенного Воробья.

— Ну, утробное пламя не горит, и вся недолга, — ответила Ясна. — Помнишь, как я поначалу всё кашляла? А то лето было. Осенний ветер — недобрый. Она ж мокрая выбежала вчера на улицу.

—Не добр-р-р-рый, совс-сем совсем не добр-р-рый! — согласился краснохвостый, плюнув пуговицу в открытую форточку. Повернулся к Зоре и рявкнул совсем как Даяна:

— Че зыр-р-ришь? Не дам-м-м! Некр-р-р-расиво! Син-н-нее!

— Что б ты понимал, курица летучая! — беззлобно фыркнула ведьма, бросила платье, накрасила губы синей помадой и уже другим, посуровевшим голосом велела:

— Яська, не вздумай оставаться и выхаживать эту буйно-военную соплячку. Нам завтра платить нужно! Моих денег теперь не хватит, и всё из-за неё! Купи девочке простынку, купи одеялко! Купила, леший её раздери. И что теперь! Или сидим на бобах весь месяц, или не платим…

Рыжая молча налила в стакан воды, пододвинула его подруге.

— Ясь… А, Ясь? — голос Зоряны смягчился. Она размешала в стакане свой белый порошок («Магний с цинком — это здоровье. В этом вонючем городе больше неоткуда взять здоровье!») и одним махом выпила. — А может, ей уже показывали, того и спит так глубоко?

— Мы бы знали, — вздохнула Ясна и поднялась с кровати больной. — Все бы знали.

— Ну-у-у… Не обязательно ж вопить, как я. Ты была почти тихая.

— Я была почти мертвая. Ты меня из-под койки выцарапывала и водкой поливала! — напомнила Ясна тихо, но просыпающаяся Огняна услышала.

«Ненавижу водку, » — подумала душегубица, просыпаясь. — «И тех, кто ее пьет. Что она тут делает? И главное — где? А Елисей говорил — с водки начинается смерть. Смерть, много смерти и никакой водки…»

— Огняна! Решетовская! Слышишь меня? — спросила Ясна прямо над ухом.

— Водяной чёрт в омуте, и тот бы услышал, — ответила Решетовская простуженным голосом и открыла глаза.

— Огня, мы на работу, — мягко сказала Ясна. — Я попросила девочек за тобой присмотреть. Дверь не закрываю. Ты меня слышишь? Понимаешь, что я говорю?

В ответ Решетовская натянула повыше одеяло и отвернулась к облезлой стенке.

— Да что ты над ней порхаешь, не труха, чай, не сгорит, — дёрнула плечом Зоряна. — Решетовская, котов не обижай, за этих хвостатых тебе тут шею свернут и не поморщатся.

Огня угукнула и с удовольствием закрыла горячие веки. Что-то грюкнуло, со стены рухнула картинка с лысой кошкой. Попугай прищурился и забормотал на непонятном языке. Если не считать детского визга, вдруг начавшегося за стеной, стало тихо.