Глава 8. Температура

Зайцев, оленей и даже медведей Огняна била лихо, на кураже, которого Елисей Иванович не одобрял. Она не боялась убийства — а как было бояться, если первую курицу ведьма зарезала в восемь лет? Лада не решалась, есть было нечего, выхода на было. И потому со свойственной ей гордыней Решетовская была уверена, что и с людьми справится так же запросто. Тем более, что душегуб в схватке лицом к лицу бывает редко. Открытый бой — дело витязей, основной ударной силы каждой дружины, и их воеводы. У них — тяжеленные кольчуги, копья и двуручные мечи, шлемы и щиты. Душегубу всего этого не надо. Кольчужная рубашка, наручи, да вышитая алатырями повязка на лбу — вся защита. Арбалет или лук, короткий меч и кинжалы — всё оружие. Душегуб в схроне или чаще лесной прячется и смерть несущими стрелами врагов по одному изничтожает. У него свой воевода, равный тому, что ведёт витязей, от того дружины имеют по два командира. И пока витязи дерутся, душегуб с товарищами прицельно бьёт врага. А это — расстояние, а с расстояния убивать не так сложно, это тебе не мечом под ребра, не секирой голову раскроить, человеку в глаза глядя.

Так думала Огняна до первого своего боя. И в этом страшно, чудовищно ошиблась.

Дружина Елисея Ивановича и Игоря Мстиславовича вернулась из отбитой у ненашей деревни к месту своей стоянки в буковом лесу. Мокрые, измученные юнцы с жутью в глазах разбрелись в разные стороны. Их перехватывали такие же усталые дружинники, удерживали, поили медовухой, усаживали, сетовали, что старейший волхв погасил всё пламя во всем их мире — чтобы не работало оружие ненашей. Сейчас бы юнцов обогреть — и уже не так и плохо им жизнь-то покажется.

Есении кто-то дал пряник. Ратмир смотрел в одну точку. Владимиру рвало, и рослая дружинница, отпихнув растерянных витязей, вытирала её лицо влажным полотенцем. Елисей, убедившись, что все его подопечные в надёжных руках, бросился по следу ушедшей в лес Огняны. Кто куда, а Огня всегда прячется от людей в густые заросли. Чисто мавка.

Огняна не плакала. Она сидела на корне дерева и сосредоточенно плела косу из пряди волос, держа взятые с макушки локоны перед глазами. Наручи и сапоги валялись тут же, на ней осталась только тонкая кольчужная рубашка поверх сорочки да удобные кожаные штаны. Босые ноги, стёртые в кровь, грязные, огрубевшие, смотрелись на темном мху беззащитно. Сломанные ногти на грязных руках, спутанные волосы. Грязь и чужая кровь на лице.

— У тебя не выйдет, — Елисей вздохнул, сел рядом с ней на землю и протянул руку к её голове. — Позволь?

Нужно было особым образом обрезать и заплести волосы. После первого убийства так полагалось по обычаю. А Огня сегодня убила троих. Троих! Решетовская вздохнула, отбросила неготовую косу и повернулась к наставнику спиной.

— Режьте, Елисей Иванович, — потребовала она звонким бодрым голосом, одним движением расплетая едва начатую косу.

Наставник вынул меч и одним движением срезал длинные волосы Огняны чуть ниже плеч. Смотрел, как живое полотно её распущенных кос стекает с ровной спины на корни дерева. Убрал меч, вынул из кармана алый шнурок. Заплел ведьме короткую косу из верхней части волос, связал. И только после этого тронул застывшую Огняну за плечо загоревшей рукой в светлых старых шрамах.

Она развернулась резко, обняла его крепко и завыла страшно. Царапала губы о доспехи, звенела своей кольчужной рубашкой о его нагрудник. Он что-то говорил ей. Она не слышала. Не понимала. Пыталась ещё сильнее втиснуться в него, малодушно желая отдать свою боль — он точно, он наверняка знал, что делать с таким горем.

Потом успокоилась. Притихла. Скулила тонко, сидя у Елисея на коленях и слушая, как он обещает: война закончится. Они выживут. И всё станет совсем по-другому. Она не понимает сейчас, но потом, после войны, он всё ей скажет. Когда выживут.

Огняна плакала, и верила, и жалась к нему. У них было теперь совсем мало времени, когда никто бы их не видел, зато оба одновременно перестали делать вид, что между ними нет никакой особой дружбы. Они почти всегда сидели рядом за трапезой, и ходили в разведку тоже зачастую вместе, и в бой сегодня тоже шли плечом к плечу. Наставник всегда и во всём выбирал её первой, а иногда и единственной, не заботясь, что об этом думают остальные. Война всё упрощала до примитива. Ему нужна эта женщина — он всегда рядом. Он нужен ей — она становится у его плеча.

Теперь они долго беседуют за свежей сырой олениной, которую негде жарить. Вдвоем, в стороне от всех. Смеются каким-то своим шуткам. Через несколько месяцев им, кажется, уже и говорить не нужно — Огняна и Елисей понимают друг друга с полувзгляда. Нет необходимости вызывать её из строя первой — она и так всегда стоит за его плечом. Они бьются спина к спине. То бродят с дружиной по лесам, то берут целой ратью города, но всегда — вместе. Мечи, секиры, луки и арбалеты, и запах крови, неотличимый от запаха металла…

Огняна открыла глаза и повернулась на провисающей до пола кровати. Саднило горло, глаза резало до невозможности открыть. С каждым тяжёлым вдохом голова разлеталась на куски, и с выдохом собиралась обратно. Пить. Здесь где-то есть колодец. За стенами бегали, кричали, смеялись, ковали мечи. По потолку и под ногами тоже бегали и кричали, и ещё смеялись и пели. Замолчите, заткнитесь, убирайтесь вон!

Пить. Она на кровати. Значит, они в городе или деревне, не в лесу. Что за деревня? «Стрижовка!» «Как нам сообщили послухи…» Она ранена? Была засада? Кто-нибудь, найдите Ратмира. Ах, да. Или нет? Или приснилось? Лысое чудовище с картины на стене. Какое божедурье выщипало кошке шерсть?

С трудом выдрав себя из тяжелого нездорового сна, Решетовская окончательно открыла глаза и вспомнила — нет больше войны. Она в каземате, вчера приходил Елисей. Мегеры ушли куда-то, скатертью дорожка.

Ведьма потянулась встать, но острые глиняные черепки, набившиеся в желудок, немедленно рванули по телу, впиваясь в пальцы, колени, горло и грудь.

— Не пр-р-р-ривереднич-шай! — наставительно буркнули над ухом и клюнули в висок. Огня прищурилась, уловила силуэт. Серый огромный попугай прогуливался по ее кровати.

— Хоч-чу в Пар-р-риж, хочу в Пар-риж! — попугай склонил голову набок, уставился на Огню. Задумчиво почесал когтем голову и ласково поинтересовался. — А ты не обор-р-рзела, девоч-шка моя?

— Няна, котлетки будешь? — в дверь скользнула разноцветная соседка-куница.

— Какие котлетки? Ей бульон нужен, — рявкнуло где-то подальше в коридоре. Даяна — опознала Решетовская голос.

— Бульона нет, есть чай. Няна, будешь чай?

Перед ней возникла чашка, две руки и разноцветные патлы.

— Меня зовут Огняна, — ответила Решетовская сипло, но чай взяла.

— Жутко выглядишь, — согласилась Семицветик, отняла чай и исчезла. Огня только глазами успела хлопнуть, как это разноцветное чудище возникло снова, колотя ложкой в чашке. Расколотила, протянула Решетовской новую чашку, с холодной мутной водой. — Девчонки сказали, что тебе спиртного нельзя, но ты ж хуже мумии. Пей давай. Поможет.

Огняне было так паршиво, что пила она покорно. Что, полудница их всех раздери, с ней происходит? Вода оказалось горькой, противной и отдалённо напоминала болотную.

— Что со мной? — спросила она, выпив половину и ставя чашку на пол рядом с кроватью. В горле стало легче почти сразу.

— Как что? Простудой не болела, что ли? — удивилась Светка. Огня покачала головой. — Прико-о-ольно. Яська сказала, что ты слабенькая, просила глянуть. Чая у меня больше нет, это вот последний, но есть ромашка, я ей голову мою. На один заход хватит, — цветоноволосая куница принялась купать в очередной чашке нитку с бумажкой на конце.

Огняна села на кровати поудобнее, но провисшая сетка всё равно не добавляла устойчивости. Опять Яська? Сказала что она, Огняна — слабенькая? Эта злыдня, значит, сильная будет? Только и силы у неё было — с капитаном ненашей спать и всех ему сдавать!

Нитка выскользнула из светкиных пальцев с разрисованными ногтями. Соседка взвизгнула, дернулась, расплескала на Огню кипяток и, сунув ей в ладони чашку, со словами: «На, пей, вечно с вами вляпываюсь»! погарцевала к двери. Ведьма проводила глазами сине-зелено-лиловые пряди, брезгливо посмотрела на странную горячую жижу, в которой мокло что-то темное, противное, с ниткой и куском бумажки. Поставила чашку на пол рядом с первой, с трудом дотянувшись. Поняла, что её одолевает сон. Моргнула и провалилась в жгучий, тяжёлый морок воспоминаний, куда более реалистичный, чем обычные сны о войне, которые снились ей весь это год.

В середине зимы отряд душегубов был отрезан от дружины витязей лютой метелью. После обряда погашения огня Мороз Иванович совсем распоясался и засыпал деревни снегом под самые крыши. Потерявшиеся в снегу, голодные, замёрзшие воины шли по лесу, проваливаясь по пояс, всю ночь, с того самого часа, как унялась пурга. Они оставляли за собой след, по которому их легко будет найти, но иначе, лишенные любого огня, кроме внутреннего, дружинники рано или поздно должны были сгинуть в этих снегах. Даже утробное пламя волшбы не спасет от старика Мороза.

Они вышли на опушку леса уже к рассвету, и идти стало заметно проще — здесь, на краю Пустоши, ветер смел снег, оставляя на земле лишь тонкий слой поземки.

Огромный отряд ненашей в камуфляжных бушлатах летел к ним верхом на лошадях с арбалетами наперевес. Это смотрелось безумно странно, но ни оружие, ни железные повозки ненашей не могли работать в мире, где был погашен весь огонь, и враги вынуждены были пересесть на коней и освоить холодное оружие.

— Огняна, уводи людей, — приказал Елисей, не сводя глаз с противника. — Живо!

Наставник вынул меч, и первые стрелы упали, рассеченные одним лишь взмахом. Он подхватил пригоршню снега, бросил в воздух и подул изо всех сил. Вьюга получилась небольшой, но достаточной, чтобы ослепить летевших на него всадников. С боевым кличем Елисей Иванович бросился в атаку.

Огняна всегда знала, что Елисей — опытный и бывалый воин. Это было каким-то само собой разумеющимся фактом, сути которого она до конца не осознавала. Наставник — это, всё-таки, обучатель. Строгий, суровый, скорый на руку, но в сухом остатке — безопасный. Он не убьет и не покалечит, не отрубит голову в безопасном же учебном бою. Он, в конце концов, делает всё, что захочет Огняна Решетовская. В то морозное утро на опушке леса Огняна впервые осознала, кто на самом деле склонил колено перед ней, умоляя сберечь себя.

Дьявол. Полубог. Воин, способный один сражаться с конным отрядом.

— К бою! — закричала Огняна и вынула меч и кинжал. — Вовка, нашли на них своих воронов! Ура!!! Ура-а-а-а!!!!!

Она не сомневалась, что весь отряд, и вчерашние юнцы, и бывалые душегубы — все бросятся за ней, в её первый рукопашный бой. Все, кроме раненой Владимиры, которая последние силы положит на то, чтобы с неба сорвались падальщики-вороны и выклевывали врагам глаза.

Огняна подрезала подпругу у первой же лошади, которая на неё налетела. Едва увернулась от копыта, а потом — от меча, наугад отразила удар и увернулась от секиры. Елисей был прав, требуя увести людей. Им не справиться. У них нет шлемов и щитов, их просто перережут. Перед глазами оказалась ещё одна подпруга, Огняна полоснула ножом, раня лошадь. Прости, милая. Наугад отразить удар. Вороны клюют конных бешено, а, значит, Владимира ещё жива. Это ненадолго — волшба заберёт у неё всё силы, и Вовка наверняка погибнет раньше, чем закончится битва. Пырнуть мечом пешего, подрезать удила конному. Кто-то сзади сверху хватает её за волосы, слетает налобная повязка. Ни секунды на размышление — в грудь летит стрела. Слитным движением — кинжалом отрезать себе волосы, упасть вниз под живот лошади и закрыть голову от копыт. Предназначенная ей стрела вонзается в длинную шею коня, раздаётся полное боли ржание. Удар, недоумение, смазанная в падении картина боя, тишина.

— Огняна, Огня моя.

Всё то же поле у опушки леса. Холодно, и завывает в кронах деревьев ветер. Лежат убитые люди и лошади. Где-то далеко, уже у самого горизонта взбивает снег поверженный враг, преследуемый хищными воронами.

— Огня, — снова тихо повторяет Елисей. Он сидит на земле и держит её на руках, на глазах у всех, но ей настолько плохо, что нет места неловкости.

Болят и жгут огнем ноги. Будто слишком близко костёр, но костра нет, не может быть. Они болят, потому что упавшая на Огняну лошадь раздробила ей кости на тысячи осколков.

— Сколько погибло наших? — потрескавшиеся на морозе губы мешают говорить.

Она хотела спросить иначе. Так, как болело — сколько друзей она убила, ослушавшись наставника? Сколько душ она загубила, спасая Елисея?

— Все живы, родная. Это чудо, но все живы. Владимире совсем плохо, да, думаю, выберется. Есть у тебя воинское счастье, мавка.

— Елисей Иванович, всё нормально, — Ратмир вырос перед ними и подмигнул ей одобряюще. — Я всех тяжёлых осмотрел. Давайте мне Огню, кости мы сволшебничаем быстро.

Хотелось сказать, что называть её Огней она ему не давала права, но после того, что они все вместе пережили, после того, как он бросился в бой по её приказу, Ратмир никогда больше не будет для неё юнцом, с которым она когда-то подралась из-за глупых жестоких слов. Он был теперь своим, там же близким, как Вовка и Есения.

Ратмир принял Огняну у Елисея, осторожно поднял на руках, стараясь не задеть ноги. Наставник быстро сжал её ладонь на прощание и ушёл хоронить врагов и их лошадей, заметно хромая — на лечение его ран Ратмир потратил немало своей волшбы, и все равно до конца не вылечил.

Молодой душегуб закончил сращивать её кости через добрую четверть часа, и голубоватое теплое свечение его рук погасло. Он поднялся, пошатнулся от усталости, но отказался от помощи пришедшей в себя Решетовской. Тяжёлой, будто хмельной походкой пошел прочь — снова к ужасно слабой Владимире.

Огняна села на шкуре, на которую её положил Ратмир. Нащупала кудрявую теплую цигейку, посмотрела на свою ладонь. И не шкура это вовсе, а подбитый шерстью плащ Елисея. Все вокруг суетились, ходили, лечили друг друга, перетягивали раны, улыбались ей. На поле Елисей с несколькими дружинниками гонял падальщиков.

Ноги больше не жгло, они тихо гудели от пят до колен. Страшные порезы, ссадины и ушибы Ратмир не лечил, не тратил зря силы. И теперь, когда боль многократно переломанных ног более не тревожила её, мелкие раны роем злых ос терзали ведьму. Больно, тяжело и как-то муторно на душе. Едва не угробила целый отряд. Может, всё-таки убила Владимиру. Зато победили. Зато убили, да не одного ненаша. Наверное, это хорошо.

Плохо, трудно. Встать, завернуться в плащ. Не верить своим ногам. Дойти до опушки мимо таких же ошалевших немного товарищей. Сесть на первый удобный корень. Вынуть кинжал — нашли, вложили в ножны, надо же! А, может, она его и не выпустила из ладони даже безсознательная. Как-нибудь, рискуя слишком резким движением отхватить себе уши, Огняна принялась под корень срезать волосы.

— Эй, ты что делаешь? — Елисей поймал в воздухе её кинжал, выхватил из выпачканной ладони. Решетовская посмотрела на вымазанного кровью и грязью наставника. За его спиной несли очередного убиенного.

— Чтобы никто и никогда не мог больше ухватить меня за волосы, — выплюнула она, отбирая кинжал. Чуть смягчившись, добавила:

— Отращу, когда война закончится.

Война для неё не закончилась, волосы по-прежнему были обрезаны коротко.

— Проснись, проснись, болезная! — душегубицу трясло, как на ветру, — проснись, ты мне детей перепугаешь. Что у вас в этой комнате за привычка — вопить, словно кожу живьем сдирают?! Ты ещё и погромче своих девок будешь. Семейное это у вас, что ли?

Огняна послушалась, зажала ладонями рот и открыла глаза. Уставилась на круглую бабу со стогом на голове. Что-то было у нее, что-то такое вкусное. И кажется, дочка ещё была? Даяна. Вспомнила, Даяна.

Даяна, махнув стогом, одной рукой усадила душегубку, подсунув той под спину подушку. Второй перевернула на сухую сторону влажное от светкиного чая одеяло, замотала Огняну до самой груди. Села рядом, двумя пальцами растянула Решетовской губы — ей! той, которая одним махом голову может снести! И сунула в рот какую-то трубочку. В горло потек чай с клюквой, медом и мятой. Огня глотала, чуть не захлебываясь, изо всех сил стараясь не моргать. Даже на секунду прикрыть глаза было очень страшно. Безумно страшно.

Даяна что-то объясняла, Огняна не слушала. Потом она ткнула бордовым ногтем на стул рядом с кроватью, оставила там бутылку с трубками и ушла, тихо прикрыв за собой скрипящую дверь.

— Боиш-ч-шься? — буднично поинтересовался попугай с подоконника. Огня переглотнула. Прикрыла глаза ладонью, ресницы щекотнули пальцы. Не закрывать, не закрывать. Её сон был настолько реальным, что даже ноги болели абсолютно явственно.

— Меня зов-вут Вор-р-р-робей, — не обращая внимания на трясущуюся душегубку, сообщил серый. Подумал и раздраженно добавил:

— Кап-питан. Кап-питан Вор-р-р-ро-ро-обей.

— Сел бы ты на стол, Воробей, — вспоминая, как пропадает все, что оказывается на этом рассохшемся чудище, прошептала Решетовская. Слушать пернатые откровения было выше ее сил. Одной рукой попыталась стянуть пропотевшую футболку, второй ногой — выудить вещевой мешок из-под кровати. Она точно помнила, что в мешке была смена белья. — Садись на стол, смотри, какой он удобный и красивый.

В ответ услышала странно-скрежещущее шипение, похожее на смех. Умная птичка. На эту развалину добровольно сесть — совсем без ума быть.

— Вор-робей не дур-р-рак, Вор-р-р-робей совсем-м-м не дур-р-р-рак, — сообщила ей птичка. Его очень хотелось чем-то огреть, а ещё заткнуть вопящих в коридоре детей, но Огняна не смогла. Подкатывала тошнота, и она подняла с пола кружку с горькой водой, от которой в прошлый раз — ей казалось — стало легче.

На этот раз Огняну накрыло сразу, она не успела даже поставить на место чашку. Над головой оскалилось серое небо, вспыхнули пожары, вокруг закричали люди. Смерть. Смерть. Смерть.

Она сразу поняла, почему Елисей впервые за все месяцы войны не взял её с собой. Выбрал в разведку Ратмира, даже не взглянул на Решетовскую, веля оставаться в лагере. Они шли по родной земле Огняны, настолько тихой и мёртвой, что даже зверьё нужно было искать по несколько дней. Дружинники и душегубы жили впроголодь, и если бы не эликсиры Ратмира, уже не могли бы идти. Была холодная мерзкая весна, хлюпала под сапогами грязь, суровые ветра — Стрибожьи внуки — студили раны. Эта весна пахла смертью.

Елисей с Ратмиром вернулись через четыре дня, за которые дружинники, витязи и душегубы успели разбить вполне приличный лагерь и даже добыть трёх тощих оленей. Засолили мясо. Разорили беличьи схроны, перетолокли жёлуди в муку, иссушили на ветру лепешки. Раздали всем по горсти орехов. После двух месяцев голодовки — настоящий пир. Огняна лепешки прятала. Каждый из четырех дней она брала лишнюю для Елисея и складывала в свою котомку. Никто ей не перечил.

Елисей и Ратмир пришли, когда слабое, больное солнце четвертого дня перевалило зенит. Наставник бросил котомку около подскочившей Решетовской, ушёл обсуждать вылазку с командиром дружины витязей. Огняна поискала глазами Ратмира, но юноша будто сквозь землю провалился. Наконец, она увидела его спину. Душегуб сидел на бревне и ел сырую оленью похлёбку с такой отчаянной жадностью, что у Огни сжалось сердце. Она села рядом.

— Как сходили?

Ратмир очень коротко зыркнул на товарку и откусил жёсткую невкусную лепешку.

— Нормально.

— Есть ненаши?

Юноша мотнул головой. Он отводил глаза и мало внимания обращал на Огняну, но чему было удивляться — он видел мало-мальски человеческую пищу впервые за несколько месяцев. Возможно, эти четыре дня они с Елисеем вообще не ели. Это ведь куда важнее всяких вылазок. Ну правда же. И что такого они могли там найти, подумаешь!

Лгать себе, что ничего не происходит, было очень сложно, но она старалась.

Когда Ратмир доел и с невольным вздохом отставил пустую оловянную миску, Решетовская снова попыталась поговорить с ним. Душегуб поискал кого-то глазами, не нашёл, нахмурился. Не ответил.

— Ратмир, ну что у вас там, не молчи.

— Наставник сам расскажет, если посчитает нужным, не положено, — отрезал он и встал.

— И давно ты такой правильный? — обиженно протянула Огня и сложила руки на груди.

Ратмир не ответил и не взглянул на неё. Неловко дёрнул плечами и ушёл к остальным, оставив подругу сидеть на влажном холодном бревне.

С бревном Огняна сроднилась. Принесла свою котомку с лепешками, положила рядом с наплечником Елисея. Сходила за миской похлёбки для наставника, вернулась, сидела, держа её в ладонях. В воде плавали кусочки солёной оленины, сухие грибы, мелкая первая трава, едва выглянувшая из-под земли где-то в безопасности прелых листьев.

Елисей пришёл, сел рядом, звякнули друг о друга кольчуги. И Огняна совершенно точно поняла, что не хочет знать. Ничего не хочет знать.

— Возьми, ты голоден.

— Они замёрзли насмерть.

Фразы прозвучали одновременно.

Огняна передала Елисею миску, вынула из котомки свою деревянную ложку и четыре лепешки.

— Все? — спросила, не глядя на наставника.

— Все.

— Ешь.

— Отца твоего мы нашли на печке, мать — на лавке. Мы похоронили твоих родителей около яблони. Огня, я…

Родителей. Значит, Лады с ними не было. Значит, Лада может быть жива. Елисей ещё что-то говорил, а она не слушала. Родителей ей жалко не было. Лада и только Лада ещё имела хоть какое-то значение.

— Ешь, мой хороший, — внезапно улыбнулась Огняна. — Ты очень голоден.

От неожиданного обращения и странной реакции Елисей выпрямился. Долго смотрел на ведьму, ничего не понимая. Покачал головой и взялся за ложку.

Следующие недели Елисей практически не оставлял Огняну одну, а если и приходилось, к ней тут же приставляли Владимиру или Ратмира, изредка — рыжую Есению. Решетовская упорно делала вид, что не понимает этой заботы — сил спорить с Елисеем Ивановичем и его приказами она не находила.

Когда глаза открылись, на груди у неё примостилась ярко-синяя кошка с разноцветными глазами. Она мурлыкала и дышала Огне в губы.

— А Р-р-р-рустам Яшку чернилами покрасил, — наябедничал Воробей с люстры. Решетовская угукнула и отключилась.

А потом гибли люди. Дети. Она видела, как гибнут дети и как снегом засыпает… Снегом… И плен. Первый, и почти сразу — второй. Когда били. Когда обливали водой. Когда повесили и недовесили… Когда…

— А-а-а-а! — застонала Решетовская с тонким жалобным всхлипом.

— Просыпайся, Огняна. Уже всё, просыпайся, — уговаривал голос, но она не верила. В плену некому верить. Голос близко, значит, близко и голова говорящего. А голова — это беззащитная шея.

Сильная жилистая ладонь душегубки взметнулась коброй, вцепилась в чью-то трахею. Сжать пальцы. Она не сможет нащупать точки безболезненной смерти, да и не хочет. Ненаш должен мучиться. Ещё немного, и хрип прекратится. Ещё чуть-чуть…

Кто-то тянул её за волосы, потом отпустил. Потом холодная вода вылилась на голову, и Огняна Решетовская окончательно проснулась. Перепуганная Полянская валялась в ногах её кровати, сипя и держась за шею.

— Душегубка проклятая, крапивное семя, — выплюнула над головой Огни Зоряна и с силой поставила на стол стеклянную банку из-под огурцов. Укроп, чеснок и последний огурчик живописно дополняли ошарашенную Огняну.