Глава 35. Поражение

Великий князь выглядел скверно, но всё же прозвать его умирающим было преждевременно. Покрасневшие глаза на сером измождённом лице неслабо метали молнии, в хриплом голосе прорывался суровый рык, особенно, когда приближенные предлагали послать за лекарем или старшим сыном. Тем не менее, по углам шептались, что Василиса с утра в лекарской избе семена какие-то редкие толчет, жена княжего советника Елисея Ивановича с кикиморами в лесу травы собирает, речница Есения все пишет что-то, из своей горницы носа не кажет.

Но то было с утра, а когда Глинский в десятый раз за день переступил порог библиотеки, то застал там и Василису с Есеней — те сидели в углу и перешептывались, листая старинную книгу. И Соколовича, которому поручено было с Игоря глаз не спускать с той минуты, как весть об убийстве древлянского князя Мстислава пришла. А заодно и Огняну, которая стояла с Миром рядом и в окно на смеющегося с витязями Громыку поглядывала. По левую руку от князя на краешке скамьи примостился за небольшим столиком горбатый писарь и строчил что-то очень быстро, капли чернил во все стороны разбрызгивая. Елисей окинул взором картину дивную и на Игоря выжидающе уставился. Тот в ответ скривился, будто ему клюкву предложили.

— Давай свои грамотки, — недовольно сказал великий князь, подбородком поведя.

Елисей подал Игорю бумаги на подпись, спрятал в бороду ухмылку. За то, чтобы по возможной кончине Игоря побыть два года наместником при старшем княжем сыне, Глинский собирался потребовать плату немалую. Ещё не ведомо, кто победит в бою за Игоря, Пряха или Василиса, а указы уж подписаны будут, а княжье слово обратно не забирается. Игорь на количество грамот поглядел, на княжича взгляд перевёл. Закашлялся тяжело, воздух через сцепленные зубы потянул, головой покачал.

— Ну и нахальный ты сукин сын, — вздохнул князь и махнул подать ему перо.

Старший сын Игоря, Славомир, ныне замещал великого князя в столице. По закону первородное чадо по тяжкой болезни али смерти родителя становилось преемником на престоле, покуда вече не скажет иное. Или навсегда — если вече признает временного правителя пригодным и не выищется какой достойный соперник. Славмир снискал воинскую славу и доверие Вече, но, по мнению Игоря, был не способен удержать распадающееся государство. А потому ставил на престол Глинского с условием — лишь только старший сын ума-разума наберется, Елисей ему власть передаст.

Игорь снова закашлялся, за горло схватился, писаря сердито под локоть толкнул. Тот немедля протянул князю песок, на подпись посыпать, сам пригнулся, чуть голову на стол не положил, засопел встревожено. Елисей на товарищей замерших глянул, в окно взгляд на витязей подле Любомира бросил. Князь глазами мутными яти пробежал, подпись размашисто черкнул, песком сыпанул, печатью ударил, Елисею протянул. Другую бумагу взял. На Соколовича поглядел, вновь на бумагу, на Елисея. Третью грамоту поглядел, четвертую перелистнул. Признать союз Марьи да Финиста, да сына их, Владимиры да Ратимира, да сына их, помилование для Зоряны, возвращение ей сыновей, стан душегубский для Младлены, звание и все почести обратно для Мирослава, грамота без имени на участие в Верви… Игорь вздохнул насмешливо.

— Я думал, ты за бояр торговаться будешь, а у тебя одни бабы с чадами на уме да дружки твои!

Мирослав посмотрел на Елисея вопросительно, едва заметно бровь изогнув, но Глинский пальцем повел — позже. Сам подарочек мой посмотришь, а как не угожу — твое право молчать о нем хоть до скончания века.

— Ну что ты, княже, — ухмыльнулся Елисей Иванович, — я ж тебя знаю. Ты подписывай, подписывай, там дальше будет.

Игорь вынул из ларца с печатками золотое кольцо Верви. На Елисея поглядел, хмыкнул, назад колечко положил и вынул другое, размером поболе.

— Ты гляди, растет молодец, — прохрипел Игорь, подписывая указ о новых землях для княжичей Глинских к югу от Синичанки. — Раньше просто твердил: не возьму твою шапку, княже, не надобно. А нынче торгуется…

— А ты ещё последней грамоты не видел, — кивнул согласно Елисей и Василисе в углу взгляд хитрый послал.

Преволшебная головой покачала, улыбнулась слабо. Пока Игорь последнюю бумагу читал и хмурился, горло потирая да глаза ослабшие щуря, Елисей подписанные бумаги да колечко забрал, Огняне в руки сунул, одним движением ладони показал — раздай, кому надобно.

— Не подпишу, — хмыкнул князь на последнюю грамоту, пригладив брови. Закашлялся глухо, воды из чарки глиняной попил. Не глядя протянул к Огняне руку, та выдернула из рукава сигарету, вложила князю в пальцы. На мужа не глянула.

— То есть, ты меня наставником к сыну определяешь, в придачу княжью шапку предлагаешь, а ратного советника, что не во благо государево трудится, сменить не желаешь? — уточнил Елисей.

— Не плачь, Елисей Иванович, — злобно протянул Игорь, вставая с лавки, — Это ведь только если помру. Не буду душегуба ставить во главу, не проси. И так у вас вольница чрезмерная.

Глинский задумчиво глянул на косы воеводские у жены и у товарища. На Есеню настороженную взгляд перевел. Снова пальцами перебрал по столу. И сказал сухо, четко, по-ратному:

— Разве не во благо тебе вольница наша оказалась, княже? Главного ратного советника Буяна Борисовича гони в шею, жив будешь или нет. У него карманы лопнут скоро. Ты Ивана Немиловича знаешь давно, и сын твой славно выучен и его стараниями тоже. Ставь его. Не время ратных золотом обходить. Время жалование поднимать и молодых учить.

— Дерзишь, друг любезный, — снова громыхнул Игорь, да опять закашлялся. Елисей кивнул, усмехнулся, подбородок вздернул вверх. Дескать, а что ты мне сделаешь?

— Будь по-твоему, шельма, — кивнул великий князь.

По рукам ударили, грамоты подписали. Разошлись. Душегубы — лекаря из столицы встречать, грамоты относить да с гонцами слать, Игорь — до постели дойти гордо и прямо, и рухнуть на неё в тяжёлом беспамятстве. До полуночи бегали лекари с зельями да припарками, а потом утихло всё.

Глубокой ночью, когда сидящая у Игоря Василиса уснула на лавке в углу, великому князю сделалось и вовсе худо. Сердце сбилось с привычного ритма: то стучало быстрее требуемого, то пропускало удары. Тяжёлый пот прошиб высокий морщинистый лоб, и страшный жар пробудил Игоря ото сна. С трудом размежив тяжёлые веки, он поднял мутную от жара голову и позвал Василису.

В пламени единственной тонкой свечи, дарившей очень мало света, Преволшебная казалась чересчур бледной, почти неживой. Лежала головой на лавке, неудобно устроив под щекой белу руку, уронив на скоблёный пол тяжёлую русую косу. Только размеренное движение груди под алым сарафаном выдавало сон — глубокий и волшебный, недобро волшебный. Ослабшего голоса князя не хватило, чтобы развеять его — ведьма даже не пошевелилась.

Игорь приподнялся, с явным усилием удержал неповоротливое горячее тело на локте, смёл непослушной рукой склянки и припарки, что лежали на лавке подле его полатей, но до кувшина с водой так и не дотянулся. Уронил единственную свечу, и та, потухнув, погрузила горницу в темноту. Застонал раздражённо, упал обратно на подушки. На чистых стёклах окон мерцали отблески обережных костров. Где-то перекликались вартовые.

— Кто-нибудь! — позвал Игорь сипло. — Есть кто?

— Что случилось, княже? — двери встревоженно распахнула Есения. В руке у неё была тонкая лучина. — Воды? Лекаря?

— Воды давай, потом всё… — отмахнулся великий князь.

Игорь вернулся на подушки, выдохнул горячий воздух и поморщился от бессилия. Речница живо подняла с пола свечу, подула, зажигая. Преволшебную увидела — дёрнулась, насторожилась.

— Что с Василисой? — спросила Есения и придержала кувшин, помогая государю напиться.

Игорь не ответил — тихо опустился на подушки, и его воспаленные покрасневшие глаза сами собой закрылись. Есения села на край, положила тонкую руку на грудь князя, следя за дыханием, что с каждым мигом становилось всё тише и реже. А затем и вовсе прекратилось.

Полумавка переместила ладонь, пытаясь нащупать сердцебиение, не нашла. Кинжал из сапога дёрнула, к губам белым поднесла — не запотел. Улыбнулась грустно, нож обратно сунула, волосы с лица Игоря отвела бережно. Посидела ещё, чутко прислушиваясь к тишине терема.

— Всё, — сказала она очень тихо и поднялась.

— Как же я хотел, чтобы это не ты была, — сказал Елисей Иванович, входя в горницу и ставя у стены большой напольный подсвечник на десяток свечей.

Есения голову вскинула и замерла на миг, оборачиваться не спеша. Заметалась глазами по светлице, оправдание придумывая, да не придумала, и голову, гордую, царственную, на Глинского повернула резко. Посмотрела горячо и остро на спокойного, ровного княжича, назад обернулась — а Василиса в углу сидит вовсе не сонная, лицо на ладонь положила, глядит печально. Огняна переступила порог следом за мужем, к рыжей речнице подошла. В глаза тёмно-зелёные, самую малость растерянные, посмотрела пристально, головой мотнула. Присела коротко, нож из сапога у рыжей выдернула, ушла к окну, к откосу спиной привалилась. Есения невольно выровняла плечи и голову чуть вперёд наклонила, как делают загнанные охотниками звери. Она просчиталась или ошиблась, или просто не повезло — неважно. Выбраться. Вырваться. Перегрызть пойманную в капкан лапу и спасаться на трёх.

Елисей подул на свечи, зажигая, и свет полился по горнице — трепетный, мягкий, тихий какой-то. Любомир Волкович вошёл, Есению, тетивой натянутую, взглядом непонятным окинул, посреди горницы остановился, руки на груди сложив. На правой руке у него сверкнула золотая печатка Верви. Двое могучих витязей из личной княжеской охраны по обе стороны от дверей стали, и Мирослав Игоревич двери те с другой стороны закрыл.

Всё это было проделано так просто и буднично, будто не лежал на постели бездыханный великий князь, будто не поймали они только что так долго разыскиваемого предателя.

«Они знали», — поняла Есения. Они просто знали, и Громыку подозревали не как самостоятельного игрока, а как возможного заговорщика. С ней, презренной предательницей. Ну нет уж. Она была кем угодно, но своих, действительно своих, Есения Вольговна не предала ни словом, ни делом. Полумавка медленно поднялась с постели мёртвого князя и стала перед своими врагами ровная и гордая. Без оружия. Без кольчуги. И без сожалений.

— Ты взяла не ту потраву, Есения, — сказал меж тем Елисей Иванович, снимая с пояса флягу с живой водой. — Я поменял бутылочки, яда Зоряны Ростиславовны ни в одной не было. Всего лишь мёртвая вода.

Есения горделиво и некрасиво поджала губы. Стояла, не позволяя себе ни плечи опустить, ни выражение заносчивости с лица снять. Она справилась с собой, со страхом и растерянностью, и только короткое прерывистое дыхание выдавало волнение древлянки. За её спиной Елисей влил в бездыханного князя живую воду.

— Живой воды маловато будет, поцелуй надобен. Беззаветно любящего. Настолько уверены в Преволшебной, Елисей Иванович? — спросила она звонким язвительным голосом, не поворачивая к Глинскому ни головы, ни стана, а Громыку и вовсе не замечая.

Елисей промолчал, вынул из рукава совсем крохотный пузырек и капнул на губы Игоря сине-чёрным зельем, что некогда было испытано Зоряной на раках, а полтора месяца назад — на никому не нужном узнике трибунальских каменных мешков.

Великий князь вздохнул и открыл мутные глаза. Провёл по комнате взглядом, на Елисее остановился и веки прикрыл, давая понять, что всё в порядке. Только тогда Василиса поднялась со своего места — несколько резковато и нервно — и к изголовью Игоря подошла, травы какие-то спешно из рукавов вынула.

Есения поморщилась, ладони в длинных рукавах рубахи спрятала. Душегубы могли пощадить её: их, всё ещё любящих рыжую полумавку, что войну рядом прошла, она обхитрила бы и выгрызла себе свободу. Но Игорь на руку скор и нравом жесток. Не сносить теперь головы дочери древлянского племени, не сносить.

Елисей прошёл мимо Огни и Любомира, стал перед гордой, ровной Есенией. У полумавки побелели до боли сцепленные в замок нечеловечески тонкие пальцы. Она хотела улыбнуться — не вышло. Слишком много ненависти испытывала сейчас к поцелованному богами княжичу.

— Славно вы с батюшкой нас одурачили, — сказал Елисей ровно, и ни злости, ни ярости не было в его голосе. Только разочарование, которое он не мог и не хотел скрывать. — Якобы против древлян меня повели, а всё ж к древлянской цели привели. Князем почти что сделали… — Глинский посмотрел на приходящего в себя Игоря, на Василису, что давала ему бутылочку за бутылочкой, возвращая силы в вовсе не хворое тело государя.

— Правь руками моими едва не сокрушили… — продолжил Елисей Иванович со вздохом. — Чем держать меня на престоле да на вашем поводке думали? Огняной? Елисеем? Я так и думал. Одного не понимаю. Я тебя предательницей не воспитывал.

Древлянка вскинула лицо зло и высокомерно. Поглядела на бывшего наставника презрительно, улыбнулась почти ласково:

— О каком предательстве говоришь, Елисей Иванович? — забыла о почтении она. — Огняну в каземат пристроил дядюшка покойный. Черта для Прави ловил батюшка. Позор древлянский, князь Мстислав, на мавок в лесу сам нарвался, те и осерчали. А я-то знать ничего не знала, ведать не ведала. Все что знала, тебе сказывала. И Правь по приказу твоему же расшатывала, помочь всей душой жаждала. Нешто я сама могу что-нибудь, я ж юнка твоя кроткая. Поди-подай-принеси-отойди.

— Вот потому я тебя и взял речницей, наглая ты девка, — вздохнул великий князь, садясь на постели и отодвигая рукой от себя Василисой и пристально глядя на Есению. — А меня, надо думать, случайно мертвой водой напоила? Бутылочку не ту взяла?

У Есении горлом судорога прошла, она, может, и хотела дерзость какую вымолвить, да губы не послушались. Побелела еще больше, пальцы дрожащие за спиной сплела, но глаз каким-то чудом не опустила.

— Прости, княже, — сказала вдруг горячо и искренне, презрение из голоса потеряв. — Я своему народу и своей клятве верна.

Игорь поглядел и на речницу свою, и сквозь нее. На лице его была и горечь, и насмешка, и сожаление.

— Все прочь. Оставьте нас с Есенией Вольговной, — велел великий князь, поднимаясь с постели.

Княжий семаргл, расслабленный и вольготный, вошел в светлицу и улёгся на постели. Зорко осмотрел собравшихся, зевнул, стряхнув на покрывала горячие искры. Морду на лапы передние положил, Есению глазами чёрнопламенными буравя.

— Будь по-твоему, княже, — с сомнением сгинул головой Елисей и жестом велел своим душегубам выйти из комнаты. Огняну за плечо взял, сжал пальцы крепче — чтобы выдержала, чтобы не обернулась на подругу. Он вообще полагал дурной затеей брать её с собой, но кто когда мог остановить это пламя негасимое!

Мавкой жену он больше не называл.

Княжьи стражники и Василиса вышли следом за душегубами и прикрыли двери. Стали в коридоре, не зная, куда себя деть, и верно ли вообще оставлять хитрую, умелую полумавку наедине с едва воскресшим князем. Огня вертела в руках нож Есении. Соколович безучастно стоял в стороне каменным идолом. Стражники переглядывались с напряжённой Василисой.

— Выйдем, — сказал Громыка Елисею, коротко глянув на товарища.

Глинский повернулся к Огняне и Мирославу, коротким жестом приказал быть начеку и вышел следом за Любомиром Волковичем.

Весенняя ночь в душегубском стане была упоительно нежна. Безветренная и щедро звёздная, подсвеченная обережными кострами, подзвученная сверчками и голосами дозорных, окликающих друг друга, она жестко противоречила тому, что творилась в душах двух славных душегубов, вышедших на крыльцо. По правую руку от них было окно княжей светлицы, и два силуэта стояли один напротив другого. Не дёргались, не метались. Просто стояли.

— Как думаешь, что с ней будет? — глухо спросил Любомир, первым садясь на ступеньку и косясь на окно.

— Игорь повесить собирался, — Елисей присел рядом, руки на коленях устроил. На костры обережные поглядел, на вартовых на вышках.

Он хотел так мало — Огняну, службу ратную и покоя. Он получил так много — непрошенную власть, ненужную славу и гадкую обязанность решать. Не унести, хоть бы и десять рук имел.

Как бы древляне держали его на престоле, Глинский знать не хотел. У него много было слабых мест. А, быть может, и не нужен он был им долго на том престоле — так, на княжение поставить, Правь на закон удобный руками его сменить, вдовцом оставить, Есению княгиней сделать и тризну справить по Елисею Ивановичу. Спор Вольга и в хитростях подколодных, и в волшбах зело редких.

— Как собаку, значит, рыженькую нашу, — дёрнул губой Любомир Волкович, мысли друга прерывая. — А позор для душегубки. Пусть она себя и не считает нашей, да войну с нами честно прошла.

— Предложения? — твёрдо спросил Елисей, не подымая головы.

Вместо ответа Громыка метнул в землю перед ними свой боевой нож. Ровное лезвие из калёной стали — разводами, выкованное из многих и многих пластин, и потому крепкое да гибкое. Чуть широковатая рукоять — под богатырскую руку Громыки. Красноречивый ответ Елисею Ивановичу.

— Есть воля князя, а есть обычай, — сказал Любомир, вздох в груди сдерживая. — Обычай милосерднее будет.

И умолк, едва договорил, шеей покрутил, будто болела. Он девицу выпестовал, обучил, едва не женился — а теперь предлагает острый клинок самим в белое тело вонзить. Елисей Иванович сидел, положения не меняя, исподлобья глядел на нож, и на лицо его набегали тени.

— Воспитали, Любомир Волкович? — уронил Глинский раздражённо. — Сами вынянчили, выучили…

— А теперь нам решать, кто, — ответил Громыка и лицо от друга отвёл. На гладь озёрную, что звёзды отражала, полюбовался с отчаянием горьким, рукой щёку заросшую потёр.

Елисей посидел ещё с минуту, глядя на широкую рукоять громыковского ножа.

— Милосерднее — так милосерднее, — сказал не пойми кому Елисей Иванович, выдохнул громко, звонко, коротко и поднялся, нож из земли выдернув. От земли о рукав вытер. И в сени пошёл.

Любомир, ненавидя себя за это, всё же почувствовал облегчение. И вину — переложил на товарища тяжкий долг. И готовность — отплатить Елисею за это добро. Чёртовы древляне. Чёртов Игорь.

Великий князь Игорь, здоровый и бодрый, уже стоял в коридоре у открытой двери в светлицу и что-то говорил Василисе. Преволшебная слушала, непочтительно отвернув белое бескровное лицо от своего государя, и глаза её сверкали протестом. Двое стражников и Огняна с Миром стояли в светлице, где на лавке расплетала волосы беззвучная, безучастная точно тень Есения. Там висела тяжёлая, гнетущая тишина.

Игорь завидел Елисея и Любомира, умолк. Поглядел на нож в руках Глинского, через открытую дверь — на свою теперь уже бывшую речницу и снова на Елисея. Помолчал и кивнул раздумчиво, позволяя:

— Ну хорошо. Обычай имеет право на такую милость. Только тогда… Мирослав Игоревич, ступай сюда.

Соколович цепко посмотрел на душегубок, которых одних в комнате оставлял, на стражу у двери, и ко всем в коридор вышел. Краем глаза заметил, что Огняна отошла от кровати княжеской, зачем-то в другой угол прошла — мимо Есении, что волосы бросила и кольца на пальцах разглядывала внимательно. То ли поговорить с полумавкой в тайне от всех хотела, то ли страшного лица мужа в дверном проеме видеть не желала.

Не велико счастье — на плача глядеть.

Есения подняла голову, на княжну Глинскую посмотрела долго. Поднялась. Вокруг себя обернулась, волосы рассыпая. Полагалось на смерть распускать косы и всякие узлы на одежде, дабы легче умирать было.

— Все знают, что у князя речница — рыжая душегубка, — сказал Игорь Миру, тотчас от слов княжеских закаменевшему пуще прежнего. — Умна и хороша собой, всякого уговорить может. Ваша правда, не будем сор из избы выносить. Чтобы до света твоя невеста здесь была. Речницей моей станет.

— Не вели казнить, княже, — каменными губами отвечал Мирослав. — Но Ясна Вла…

— Место в каземате пустует, — отрубил Игорь, и губы его искривились брезгливо. — А веточки смородины она ненашим все-таки передала за тебя, сокол ясный, и кару за то не отбыла. На то глаза закрыли ввиду моего ходатайства, а так и вспомнить могут.

Судорога пробежала по безучастному лицу перевёртыша.

— Я услышал тебя, княже, — сказал он, с трудом расцепив до боли сжатые челюсти. — Привезу на рассвете.

Игорь глаза прикрыл, ответ принимая.

— Не мешкай, немедля и отправляйся. Только у Ростислава три грамоты прихвати, писчему моему передашь. Ну же, ступай.

Игорь поглядел в спину удаляющемуся Соколовичу, ещё раз глянул на нож в руках Елисея и увёл горькую Василису прочь по коридору.

Глинский затвердел лицом, глянул на Любомира и глазами на Огню показал. Громыка кивнул, первым вошёл в светлицу, за локоть вывел молча упирающуюся душегубку. Большие испуганно-удивлённые глаза Есении были последним, что он увидел, прежде чем запер двери.

— Пусти, больно, — потребовала Огняна, вырывая у Громыки локоть.

— Огня… — начал воевода покладисто, но улыбнуться даже ей так и не смог. Попытался снова перехватить душегубку, да где там — дёрнулась, рванулась, едва ли не укусила.

— Видеть вас обоих не хочу, — почти крикнула Огня, быстрым шагом идя прочь от него по коридору.

Решетовская — всегда Решетовская, она от людей в чащу лесную прячется. Это Любомир Волкович знал, и уважал, но сегодня был не тот случай. И потому наставник пошёл следом за дёрганной, нервной душегубкой, которая очень плохо держала себя в руках и очень сильно дрожала от страха и отвращения.

Они миновали стан, линию обережных костров с дозорными, потом — лагерь княжеской дружины, прошли вартовых и вышли, наконец, на лесную дорогу. Стирающая со щёк слёзы Огняна — впереди, разбитый встревоженный Громыка — на пять шагов позади неё. Напряжённая спина и быстрый шаг душегубки Любомиру Волковичу не нравились. Это была чужая спина и чужой шаг — неровный, сбитый, будто Глинская приноравливалась к неудобным сапогам или нервной дороге.

Ему хотелось думать сейчас об Огне, о её походке и спине, о добивающем сюда свете душегубских костров, но только не о том, что в той светлице сейчас уже, должно быть, произошло.

— Не ходи за мной! — у края леса Огняна остановилась, обернулась и злые слёзы со щёк стёрла. — К нему ступай, вам Есению хоронить сегодня! Да ты, ты же к ней стрелу посылал, а сам, сам!..

Огняна отвернулась от растерянного душегуба, голову к небу звёздному закинула. Дышала почти ровно, но всё равно то и дело ладонью лицо отирала. Любомир не умел утешать её слёзы, не знал. Стоял дубиной стоеросовой, подойти не смел. Не понимал, что лучше — обнять, как маленькую, как делал в коммуналке после страшных её снов, или не трогать, дать уйти. Глинская решила сама — выдохнула долго, облегчённо даже как-то. Будто решаясь на что-то. И по узкой тропке в лес пошла. Громыка следом на отдалении двинулся. И мысленно благодарил своё пожарище, что она хотя бы в чащу не сворачивала — Елисею случалось и оттуда её выуживать.

Душегубы отошли уже достаточно далеко от лагеря, чтобы дорогу освещали лишь звёзды да по-весеннему яркий месяц. Впереди них, за поворотом дороги, что-то зашевелилось: зверь — не зверь, человек — не человек. Громыка сдёрнул с плеч лук, запоздало подумав, что Огня впереди почему-то без оружия. Ни меча, ни лука, ни арбалета. У неё мог быть разве что нож — с волшбой от дальней смерти, что подарен был Соколовичем. С тем клинком Глинская не расставалась.

За поворотом что-то снова зашевелилось, ближе. Зверь бы просто так на человека не шёл.

— Огняна, впереди! — крикнул Любомир, натягивая тетиву, но Глинская ходу не сбавила.

— Вижу, Любомир Волкович, — сказала душегубка звонким голосом и продолжила идти, как и шла.

Густая чаща вокруг них вдруг ожила и двинулась на Громыку, превращаясь из кустов и покрученных корней в мавок с волосами самых немыслимых цветов. С серыми вытянутыми лицами, впалыми глазами и длиннющими тонкими пальцами, страшные, жестокие лесные готовы были броситься в любой миг.

— К бою! — скомандовал Любомир, выпуская первую стрелу и тут же дёргая из колчана вторую.

Глинская всё так же шла вперёд, и мавки отчего-то не обращали на неё внимания. Любомир Волкович дёргал стрелу за стрелой, убивая мавку за мавкой, но легче не становилось. Вплетенные в пояс Громыки ветки полыни не давали лесным подойти к нему поближе, но нечисти было много, а полыни — мало, и мавки начинали теснить воеводу. Ещё немного, и он не сможет стрелять, придётся отбиваться мечом и ножом.

— Огня!!!

Из-за поворота показался не дикий зверь — то был хитрый древлянин Вольга Микулич верхом на волшебном олене. Ещё одного он вёл в поводу. Огняна не дернулась, не вынула нож. Остановилась, никем не тронутая. Стояла спиной к бою и глядела на приближающегося всадника.

— Врёшь, не возьмёшь! — зарычал Любомир, одним ударом меча отбрасывая половину мавок. Страх за Огняну был настолько силён, что он сейчас не то что с лесными, с половиной княжеской дружины справился бы. Глинская теперь шла прямо на Вольгу — не то волшба её гнала, не то морок — Громыка не разбирал, некогда было.

— Огняна, очнись! Огня! Решетовская, твою мать!

Мавки зарычали, завизжали и накинулись на Любомра ещё яростнее.

— Повремените! — самовластно велела Огня, махнув рукой на мавок.

Разноцветные замерли, пригнувшись, заулыбались, глазами засверкали, похорошели, страшные лики будто в себя втягивая. И вдруг все разом накинулись, навалились — двое с разгону Громыку в колени поцеловали, и тут же две с деревьев сверху на него прыгнули — в локти губами угодили. В порох от полыни рассыпались, но и Любомир теперь ни руками двинуть не мог, ни шагу ступить.

Глинская засмеялась вдруг радостно, головой тряхнула, а потом вся как ворона после купания встрепенулась — и растаяла её кольчуга, волосы вдруг оказались длинными, едва не до пят, красным золотом свободно струящимися. И выше стала душегубка, и тоньше. Миг — не Огняна, а Есения перед Любомиром Волковичем стала.

— Морок, — только и сказал остолбеневший Любомир, сразу всё поняв. — Огняна. Что ты сделала с ней, нечисть поганая?!

Есения усмехнулась деланно обижено:

— Уже нечистью поганой кличешь, душегуб бессовестный? А в лесах дремучих пел по-другому! Ничего с твоей босячкой я не сделала, она и не поняла, что ликами обменялись. Но то я. А что ваш Елисей Иванович сотворит, с него спрашивай!

Вольга подъехал к дочери, поглядел на Громыку желчно, повод второго оленя от луки седла отвязал, Есении бросил.

— Если с ней… — утробно зарычал Любомир.

— Знаю, знаю, пятьдесят раз отжиматься заставите, — смешливо пропела полумавка и птицей взлетела в седло. — Не огорчайтесь, Любомир Волкович, коль пришиб уже ее наставник наш любезный, непременно пару стрел подруженьке пошлю на костер погребальный.

Тотчас Есения, будто рассвет красивая, к Громыке подскакала. Глянула на жениха несостоявшегося сверху вниз, головой качнула. Волосы красные оленя до колен укрыли.

— Зря тебя волком кличут, Любомир, — неожиданно совсем серьезно, чуть ли не грустно прошептала Есения. — Не достоин. Ни верностью, ни благородством не взял. Елисею в том проиграл.

В ту же секунду лицом посерела, мавочий лик набросила, засмеялась и крикнула звонко, на манер юнки, как все эти годы с наставниками говорила:

— А ты заяц, что мечется вечно, сам не зная, чего хочет!

Повернула оленя, к отцу понеслась, на скаку махнула мавкам:

— Он ваш, сестрицы! Забирайте!

Замершие мавки одна за другой растеряли на миг обретенную красу и жуткие, мрачные бросились на душегуба. Ещё одна положила жизнь на то, чтобы сорвать с него пояс с полынью, а потом тонкие, узловатые как ветки пальцы принялись щекотать воеводу. Вновь локти-колени ему перецеловали, дабы корчиться мог от боли, да посильнее. Им так веселее было.

Орлан закричал в небе, вниз камнем упал, в Мирослава оборотился. И, прежде чем мавки накинулись на новую добычу, Соколович из-за пояса дернул кошель с побрякушками, что для Яси купил.

— Эй, красавицы, — кликнул, улыбнувшись криво и удало, как в жизни не улыбался. — А глядите, что у меня для вас есть.

Мир жемчуга-кораллы из кошеля достал, изо всех сил сразу все нити дёрнул. Белые и красные бусинки посыпались в траву, покатились-попрыгали.

— Брысь, перевёртыш! — шикнула желтоволосая мавка с алыми глазами. — Не заманишь!

Но её подруги уже шли к рассыпанным бусинам, будто за ниточки ведомые, и ничего более не видели. Дошли, собирать бросились, будто величайшее сокровище. Друг у друга выдирали, на свет лунный рассматривали.

— Назад, лесные!!! — заорала желтоволосая, да никто её не услышал. — Да я…

Меч Любомира пропорол худую грудь, и мавка ветками на дорогу осыпалась.

— Обернуться можешь? — Любомир бросился к Мирославу, едва не забыв затормозить перед лицом душегуба. — Есения наслала на нас морок. Елисей остался убивать Огняну.

Соколович руку перед собой выставил — та от волнения ходуном ходила. На Громыку глянул и головой покачал безнадёжно. Не сговариваясь, душегубы припустили бегом обратно к стану.

Вартовые, не признав бегущих воевод, едва их не застрелили. Соколович под своей стрелой прогнулся вовремя, а Громыка заматерился так вычурно, что их немедленно узнали и пропустили. Вбегая в стан, и Мирослав, и Любомир оба успокаивали себя одним — у Огни была возможность выжить. Ясна Миру за полтора месяца похода вестей пять прислала, чтобы Огняна ножа опасалась, и потому Соколович с Елисеем именно на ножах боролись с ней чаще всего. И она же ловкая, как куница вёрткая, на ней кольчуга, она увернется, а там и голос подаст, морок сбросит.

Это если Глинский будет метить в сердце.

Но ведь казнь, а на казни режут горло — чтобы наверняка и быстро.

Но ведь в сердце приговоренному не так страшно, а Елисей же пожалеет рыжую. В конце концов, он тоже любит её, как и все, не любил бы — позволил бы Игорю повесить перед всеми как воровку, навек опозорив.

Но ведь…

Когда Мирослав и Любомир ворвались в княжескую светлицу, Огняна была жива. Цеплялась за очень ровно стоявшего на широко расставленных ногах Елисея изрезанными в кровь руками. Дышала редко и рвано, и бездумно водила руками по плечам мужа, пачкая металлические колечки кольчуги своей кровью.

Елисей Иванович Глинский, крепко держа жену, на неё всё же не глядел. И друзей, испуганных, вспотевших от быстрого бега, тоже, казалось не замечал. Он смотрел прямо перед собой с весёлой злостью, и на губах его играла страшная, мстительная улыбка. От Елисея веяло смертью.