Глава 34. Стан

Елисей дернулся, было, поймать стрелу с рыжим оперением, но в последний миг, проследив за дугой её полёта, почти невероятным усилием мышц остался неподвижным — стрела плавно опустилась в воздухе и легла под ноги рыжей полумавки, что подле Игоря стояла. Дружинницы Огняны Елизаровны в один голос ахнули.

Воевода Любомир Волкович метил не в князя. Он спрашивал у речницы Есении Вольговны, можно ли засылать к ней сватов. Перед всей умолкшей как по команде дружиной.

Невесть откуда взявшийся Мирослав за плечо удержал шагнувшую вперед Огняну. Глинская перевела взгляд с мужа на товарища и осталась стоять на месте, нервно перебрав пальцами по рукояти меча. Глядела на Есению, что застыла, точно лань, на бегу вылетевшая на край обрыва. На широкий, по руке, лук у Громыки и рукоять взятого у дружинницы ножа, торчащую из стены казармы. На Игоря, что глазом не повёл, на семаргла у его ног, недовольно хвостом ударившего.

Есения задышала часто, глаза веками на миг прикрыла, с собой справляясь. Успокоилась, только румянец от ланит отхлынул. Поглядела на всех дружинников сразу, на ухмыльнувшегося Игоря, а потом на одного только Любомира. Долго поглядела, непонятно. Губами дёрнула виновато, глаза отвела и стрелу перешагнула.

Громыка спал с лица. Растерял как-то враз и лихую свою самоуверенность, и вечных чертей из глаз, сегодня особливо злых. Стоял, лук опустив, и не понимал. Есения на него глаз не подняла — ушла на край толковища, к денникам, где лошади стояли. С ровной спиной, негнущейся.

Витязи из уважения к прославленному воеводе сделали вид, что не заметили ничего. Только меж собой переглядывались — чудно й дивно. Девицы хмурились, взглядами мрачными обменивались, молодцы головами качали, на ровную спину Есении поглядывая. Все же знали, сами видали — княжеская речница Любомиру Волковичу благоволила. Подарки бесчисленные она принимала благосклонно, голову красивую клоня ласково да рдея маковым цветом, и гуляющими их видели не раз и не два. Опять же, все помнли, как Пуг сказывал — Есения целовать себя позволила где-то в лесах. Позволила — стало быть, и стрелу ждала, а, не подняв, тяжкое оскорбление душегубу нанесла. Громыка улыбнулся до ушей, лук за спину приладил и с толковища прочь пошёл, ни на друзей, ни на великого князя не глянув и даже не подумав поклониться. У самых ворот только едва не врезался в Василису — споткнулся, стушевался, лицо от ладони её отвёл смущённо как-то. Да и был таков, только его и видели.

— Чёрт знает что, — пробормотала Огняна, переводя глаза с Любомира на Есению. К Мирославу обернулась:

— Есть что сладкое?

Соколович плечом дёрнул, к Елисею, что к ним подходил, шагнул. Огняна Елизаровна, супруга не дожидаясь, меж витязей своих затерялась — с её ростом не мудрено было. Ей тут же отыскали в наплечниках печатный пряник и сверток орехов в сахаре. Огня, обратно меж мужа и друга без слов скользнув, к денникам пошла. Рядом с Есенией на куче соломы села и вкусности ей протянула.

Полумавка улыбнулась грустно, орешек зубами острыми откусила. Она хорошо помнила, как в войну Огняна едва ли не единственная приходила к ней, вот так же сидевшей вдалеке от всех. И что-то в руки совала — лепешку желудевую, горсть ягод или орехов. Правда, тогда без сахара.

— За что ты так с ним? — спросила Огня, когда Есения, прожевав несколько орешков, наконец-то повернула бескровное лицо к подруге и кивком головы обозначила, что готова отвечать на вопросы. В тот же миг прищурилась насмешливо, протянула к воеводе ладони, дескать, еще хочу. Глинская немедленно ссыпала подруге все, что в кармане у нее оставалось.

Рыжая покатала в ладони белые от сахара лесные орехи. Хмыкнула и горько, и едко, губу прикусила. Над девчонками перебрала копытами гнедая лошадь, фыркнула. Есеня лошадку по ноге погладила, животине улыбнулась ласково, а на Огняну глазами метнула сердито, словно Глинская была в чем-то виновата. Ответила яро очень, будто на самое больное ей наступили:

— Думает об одной — стрелы пускает к другой. Зачем мне такой?

Огня забрала из рук подруги орешек, в рот бросила, из стороны в сторону головой размашисто покачала. Есении кровь мавочья всегда подскажет и как молодца очаровать, и о чём тот думает. Но подсказка — это не знание, от одной подсказки так обижать душегуба не годится.

— Рассказывай, — то ли попросила, то ли потребовала Глинская, и Есения даже улыбнулась — до того хорош был воеводский тон подруги. Без надменности, а с твёрдостью да волей непререкаемой. Очень елисеевский это был тон, и потому улыбка полумавки горчила.

Речница доела орехи, перекинула на грудь тяжёлую косу буйно-кудрявых волос, расплетать ярко-красную копну принялась. Уставила холодно-равнодушные глаза в стену, где меж бевнами мох буро-зеленый пробивался. Наконец разомкнула губы и сказала непонятно как-то. То ли тоскливо, то ли ядовито, то ли жалобно:

— Любомир к твоей Лешак мотался нынче ночью. Колодец тут есть, из которого можно в любой город допрыгнуть. Вот он и прыгнул. И не первый раз за поход к ней мечется. И не последний, надо думать.

— Да мало ли зачем ему Зоря понадобилась! — вскинулась Огняна. — Они подружились, они…

Вскинулась и сама себе удивилась. Открыла рот, чтобы объяснить — глупости все это! Зоряна Ростиславовна Громыке как быку рогатому тряпка красная — нужна, чтоб головную боль на нитку рябиновыми ягодами нанизывать. Чтоб не скучно славному воеводе было, чтоб побраниться и пар выпустить. Поорать, попинать, повздорить — это к Зоре. Всегда к Зоре. Но он же только ругается с ней! Хоть и с душой, конечно, ругается, здесь крыть нечем. Но в каземате проклятущем коммунальном и не то увидишь, не значит это ничего! А вот шпильки с гранатами в рыжие косы Любомир лишь Есене выбирал, гулять под заснеженными соснами единственно полумавку приглашал, на ледянках с горок только юнку свою бывшую катал. Да так катал, победителями эти двое вышли, когда с местными состязались! А каким чудом у кривичей Любомир Есене коньки раздобыл, стоило ей глазами просто на озеро оледеневшее указать. Хочу, дескать! И тут же Любомир коньки у дочки князя местного достал — серебряные, настоящие, не то, что у всякого мальчонки костяные. На что выменял — до сих пор не сказывал. Шептались, что шелк предложил, неволшебный, переливчатый да красивый. Вся дружина о том гудела: откуда шелк-то достал в походе? И на речницу глазами косили смешливыми — за полозья на ногах цена уж больно высокая! А Зоря, что Зоря? Они же просто…

— Вот только не надо мне про дружбу их крепкую казематную, — неожиданно резко отмахнулась речница, цепко подруге в лицо глядя, о косе забыв. — Не душегубка Зоряна ваша, а, значит, — никакой ей веры. И, ты уж прости, коль обижу, но видела я стриженную отравительницу эту. Глаза чуть не до ушей подводит, рубаха на груди вечно в обтяжку, а глазами стреляет как иной лучник не сподобится.

Есеня скривилась и снова за волосы взялась. Сказала словно с торжеством каким-то:

— Любомир её с другим увидал. И не то от досады, не то ещё от чего. А мне такое не годится.

— А кто другой-то? — спросила Глинская и тут же подбородок вздернула. А что? Зоря ей не чужая! Мало ли какой прохиндей к Лешак подобьется?

— Так Ставр Немирович, разве мудрено догадаться? — удивилась Есеня, ловя самовольно утёкшую меж пальцев красную прядь. — Он язык, надо думать, до крови стер, так у Игоря просился к детоубийце в надзорщики приставить.

— Да он же нудный, — возмутилась воевода. Вздохнула, вспомнила — не ее это дело. Потерла лоб ладонью. Уточнила тоскливо:

— А ты точно уверена, Есения Вольговна? Сороки — они ведь правду редко говорят, да ещё так по ниточке.

Есения голову склонила, быстро переплетая волосы. Огняна смотрела, как споро мелькают пальцы, и роскошные волосы послушно свиваются в невероятно сложное плетение. Она так не умела, душегубские косы — и то научилась не сразу. Не доплетя до конца, полумавка подняла на подругу темно-зелёные глаза, кивнула согласно, но хитро:

— Твоя правда, княжна Глинская. Сороки — редко.

Огняна Елизаровна рассмеялась невольно — Есения так чудно вила сеть всяческих чижиков да доносчиков, что любо-дорого. Игорь не даром её речницей сделал и благоволил всячески. Учил, наставлял, показывал и не скрывал, что на красавицу-полумавку у него планы долгие и государственные. Есению любил народ и особо обожали дружинники: сначала как приближенную Елисея и дивной красоты девицу, позже — как заступницу невинно осуждённых и хитроумную душегубку. И Игорь собирался воспользоваться её славой и умениями сполна.

— А ты его любишь? — неожиданно для себя спросила Огня, вспомнив Любомира и его стрелу.

— А он меня? — в тон ей поинтересовалась Есения. И Огняна замолчала, не зная что ответить.

И снова на денники рухнула тишина, странная, но легкая, словно теплая. Глинская подумала, что с Есенией как ни с кем хорошо молчать. Полумавка меж тем пальцы тонкие в волосы запустила и все свои красивые косы разлохматила. Усмехнулась глазами и сказала ласково:

— К полудню выступаем. В столицу заезжать не будем, сразу на юг подадимся. На день-другой станем лагерем в стане душегубов, Игорь в столицу наведается, проверить, все ли спокойно.

— Это который стан? — спросила Огня, прыжком становясь на ноги. — Всеслава Добрынича?

У славного воеводы в разное время учились и Любомир Волкович, и Елисей Иванович — стан душегубский, что на дороге лежал, был им родным. Огняне ужасно интересно было посмотреть, где Елисей вырос. По каким дорожкам бегал, на какой сосне зарубки по росту ножиком пилил, куда стрелы свои первые пускал.

— Верно, только нет больше Всеслава Добрынича, — Есения на диво споро косу заново заплела, на плече уложила, накосник серебряный с соломы взяла, лентой перехватила. — Зимой его нить Пряха перерезала, молва прошла — убили. Столица взбунтовалась, чудом утихомирили. Когда бы не Елисей Иванович, глядишь, полыхнуло бы.

— Когда б не Елисей, много чего случилось бы, — с тихой улыбкой ответила Огня и потрепала по морде фыркнувшую над ухом лошадь.

— Ты представить себе не можешь, насколько права, Огняна Елизаровна, — Есения поднялась, солому отряхнула, покрутилась. Спросила лукаво:

— Ну как? Гожусь в княжий терем идти? Или переплести косу посложнее?

— Есть в этой жизни неизменные вещи, ей-боги… — пробормотала Огня смешливо, выходя на толковище.

Душегубский стан край леса встречал их гулом и звоном мечей о кольчуги. Великого князя и его свиту прославленных душегубов вышли встречать все обитатели стана: наставники, кикиморы и шесть сотен юнцов — от самых маленьких до вполне уже взрослых молодцев и девиц, успевших получить первые шрамы в минувшую войну, но не успевших доучиться.

Игорь спешился первым, поклоны принял, старых товарищей поприветствовал. Только лики у седых наставников при виде князя мрачнели — вблизи заметно было, что плох государь, слаб. Вроде и поступь тверда по-прежнему, и голову несёт высоко и гордо, а белы ланиты, и уста тонкой серой линией обведены, и Василиса от него не отступает ни на шаг, травы в рукавах перед своими уже и не пряча. Трудно дорога ему далась, долгая была и холодная. Одна радость — здесь, невдалеке от столицы, вовсю бушевала весна. Радостная, зелёная, какой-то безбашенной радостью и упоением наполненная.

— Входи, Огняна Елизаровна, — сказал Елисей у самых обережных костров и за руку её взял.

Огня на княжича бросила быстрый, радостный взгляд — он помнит. Вот так же, за руку, с теми же словами восемь лет назад Елисей Иванович привёл её в тот, другой стан. Суров был голос его, ровен, как для чужих — очень низкий, очень твёрдый. Теперь же — ласковый, молоком в сердце ей льётся.

— Покажи, — попросила она, почувствовав, как молоко то печали с сердца её смывает. — Покажи мне всё.

Они, конечно, снова будут думать о предателе, о том, что нужно найти и убить, но не сейчас. Сейчас Елисей привел Огню в самый дальний уголок своего сердца, и это было во много раз важнее белых теремов с волшебными скатертями.

Сосна и вправду оказалась цела и невредима — дерево, под которым рос славный воевода и наставник, ни у кого не поднялась рука пустить на дрова. А ещё были целы старые мостки к озеру, в которое в любую погоду прыгали ранним утром юнцы. И большие терема, где размещались их светлицы, стояли как новенькие, и были живы две совершенно дряхлые кикиморы, звавшие сурового воина и княжича не иначе как «лапонькой» и «Сеюшкой», а необъятного Любомира Волковича — «заинькой» и «оленёночком». На берегу ровного, безмятежного озера и глубоко в лесу затерялись бесчисленные полянки, где, ударяясь спиной о нарочно оставленные пеньки, совсем юный Елисей постигал науку ближнего боя. На одной такой, окруженной вековыми соснами и кустами голубики, душегубы остановились. Сбросили оружие, и, поцеловавшись, засмеявшись, стали друг против друга в боевые стойки.

Огняна отбила удар, нырнула под руку, ударила локтем и упала на землю, сбивая с ног своего противника. Не сбила, вскочила, была больно ухвачена за туго заплетённые косы и поцелована. Огня засмеялась, поцеловала Елисея в ответ, подсекла княжича под колени. Глинский рухнул на землю, но всё же успел и потянул за собой Огню. Уронил на себя, в плечо поцеловал, отбросил на мягкую молодую траву, красиво на ноги прыгнул, ей руку подал.

Душегубка ухватила ладонь в тонких шрамах, птицею легкой подпрыгнула, на ногах оказалась. Хотела уже, было, бросить княжича через плечо, да передумала и вдруг скомандовала задорно:

— А поддержи-ка!

Ладонями в обе кисти душегуба как в турники вцепилась, подпрыгнула, стойку на руках сделала, в воздухе себя вверх тормашками переворачивая, и ногами над их головами поболтала. Елисей поймал губами её смеющиеся губы, развел в сторону руки, позволяя Огне упасть в его объятия. Сколько раз ему хотелось это сделать прежде, и сколько раз он не давал себе воли. За восемь лет он прикасался к ней бесконечное количество раз — даже сейчас число его поцелуев всё ещё не превзошло число ударов. Но ни разу наставник не позволил себе задержать на Огне не то что ладонь — взгляд. И вдруг — стан, такая же полянка, и та же девица, а всё совсем иначе.

Огня рухнула в траву под усыпанные белыми колокольчиками кусты голубики прямо из объятий Глинского, раскинув в стороны руки. Провела пальчиком по цветам — зашуршали-зазвенели. Где-то не слишком далеко затянули бравую походную песню душегубы. Песня была новой — на пятом месяце постоянной дороги от одного племени к другому, от одного большого городища до другого славные воины изрядно соскучились, и потому кулачные бои и новые песни затевались чаще обычного. Они ставили себе шатры на берегу озера — на все княжье войска места в стане не хватило.

— Рано зацвела, — сказала Огняна, проводя пальчиками по цветочкам голубики. — Так странно после снега

Елисей кивнул с улыбкой лукавой и теплой, присел рядом с ней. Веточку, густо усеянную цветами, к себе потянул. Подул тихонечко — цветы вять стали.

— Ну-у-у, — капризно потянула Огняна. — Зачем?

— Круг жизни-смерти-жизни неизбежен, радость моя, — широко улыбнулся Елисей и второй раз подул. На месте цветов ягодки в тугие шарики свернулись. Веточку в ладонях согрел — соком налились. Поцеловал — и вовсе созрели.

Огняна засияла восторженными глазами на спелую веточку да на княжича своего. К ягодке потянулась, сорвала, в рот положила.

— Сладкая!

Другую ягоду сорвала, Елисею с рук дала. Засмеялась — только эхо голос по лесу разнесло. Глинский женой залюбовался, с новой остротой осознавая — теперь уже можно, всё можно. Любить её, тешить и лелеять, и баловать, и глядеть, как смеётся её губами солнце, как полыхает в ней негасимое яростное пламя.

— Хочешь найти Елисея — иди на Огнин смех, — хмыкнул Мирослав, выходя к ним из чащи. — Друже, тебя Василиса ищет.

— Что видал? — спросил Глинский, не сразу отрываясь от лица Огняны и поднимаясь к побратиму.

— В лес ушёл, из лесу пришёл, — отчитался Соколович. — Сказал — за Есенией ходил.

— А она? — упавшим голосом спросила Огня, отпустив веточку голубики.

— У костра сидела.

— Ясно, — мрачно кивнул Елисей, с травы шелковой меч поднял, подпоясался.

— Это не доказательство, — Огняна даже не думала вставать, лежала, целеустремленно обрывала голубику и жевала, ни на кого не глядя. — Могла опять веточкой прикинуться и от него сбежать по-тихому. Девицы его с ума сведут, обе.

— Нет, конечно же, это не доказательство, — согласился Елисей. — И вчера, и третьего дня, и седьмицу назад, и у дреговичей в месяце лютом.

Огняна зажмурилась и выдохнула. Они о Любомира все головы сломали, но так его и не поняли.

— Я к Василисе, — бросил Елисей, застёгивая последний ремешок.

— У меня голубика, — недовольно ответила Огняна и споро отправила в рот ещё несколько ягод.

Елисей лес глазами окинул, покачал головой недовольно — мавок они по-прежнему опасались не много меньше предателя. Только собирался возразить — Мирослав пальцем брови коснулся, пригляжу, мол. Княжич кивнул благодарно, друга по плечу хлопнул и в чаще скрылся.

— Поработаешь со мной? — спросила душегубка, доедая голубику. Ей снова стало мерзко, страшно и тошно.

Мирослав кивнул. Арбалет отстегнул, плечо, стрелой пробитое, сжал несколько раз. По колокольчикам голубики рукой провел — зазвенели в лад песенку детскую.

— Ясна весть прислала. Тебе поклон и поцелуй, — сказал Мир. Над запястьем у него чуть пульсировала звёздочка шрама — след от одной из десятка стрел, которые он с Елисеем вместе получил.

Огняна села резко, ветки голубики головой задев.

— А что ещё говорила? — спросила радостно, глазами засверкав.

Соколович плечами пожал — он не мастер был пересказывать.

— У Зоряны сидит что ни свидание. Скучает.

Огняна посмотрела ещё, подождала подробностей, не дождалась. Махнула рукой безнадежно.

— А, велела тебе закусывать, — вспомнил воевода.

— Я не пью, да ещё в походе, — помотала головой Огня, поднимаясь. Яснознание Полянской она не понимала, но прислушивалась чутко. — Но учту. Становись, Мирослав Игоревич. Покажи силу молодецкую.

Соколович ударил ножом, без предупреждения и подготовки, но Огня увернулась, только рукав о лезвие вспорола. На руку глянула, подбородком дёрнула, на душегуба с разгону бросилась, в горло ногой метя. Мирослав ногу ту в воздухе ухватил, Огняну на землю уронил, ухмыльнулся криво, когда вскочила. А потом, когда она второй раз бросилась, вместо того, чтобы ножом её подсечь, бросил вдруг клинок в землю, Огняну ухватил за пояс и другой рукой рот ей зажал, когда хотела то ли возмутиться, то ли засмеяться. В ответ на непонимающий взгляд развернул душегубку прямо в воздухе, руки разжал и показал пальцем в чащу.

Далеко от них Любомир шёл меж деревьев, никого не замечая, что на него было не похоже вовсе. Уж двух бьющихся душегубов можно было заметить. Хотя кто знает. Невдалеке лагерь шумит, на полянках юнцы работают, мог и не обратить внимания. Огняна подобралась, напряглась как хороший семаргл, на Мирослава поглядела, кивнув вопросительно — пойдем за ним? Соколович кивнул, бесшумно арбалет на пояс прицепил и следом за Огней под ветви скользнул.

Они так и не поняли, как вышли обратно к лагерю, если Громыка шёл от лагеря прочь. То ли он заметил их и вовремя завернул со своего пути, то ли его леший попутал — Пуг то и дело встречался со своими старыми товарищами, и стоило лешакам надраться броженного берёзового сока, витязи с душегубами начинали блудить в лесу. Когда однажды заблудился сам Игорь, Пугу влетело так, что он потом месяца два не пил.

На подходе к лагерю Огня Мирослава за рукав удержала, остановила. На широкий ствол дерева откинулась, руки на груди сплела. Глянула в глаза товарищу и головой покачала. Ничего не доказывает.

Ничего, если так случается один раз. А когда два, пять, дюжину?

Мир поглядел на неё сочувствующе, в кошеле порылся, пачку сигарет отыскал, бросил душегубке. Огня поймала, посмотрела, едва ли не облизнулась, но перебросила обратно — обещала же, Любомиру обещала.

Она сморщилась, едва не заплакала, без труда глазами отыскала среди своих витязей гогочущего Громыку.

— Игорь в отдельном терему будет. С изразцами зелеными, на полдень от мостков, — хмурый Елисей появился между женой и другом.

— А получше не нашлось? — покачал головой Мирослав.

— Не нашлось, — дёрнул плечами Елисей, распоротый рукав Огни пальцем поддел. Думал он о чём-то совершенно ином. — И так не слишком складно вышло.

Огняна посмотрела на него вопросительно, Мирослав бровь поднял — говори, мол.

— Мстислва задушили, — сказал Елисей и подбородком дёрнул, будто ему ворот рубахи тесен стал.

— Древлянского князя? — особенно бесстрастно спросил Мир.

— Древлянского князя, — Глинский по чаще лишний раз взглядо скользнул, на Огняне задержался. — Всего не знаю, но, кажется, мавки. С Игоря глаз не спускать.

— Войны с мавками нам не хватало, да посреди леса, — пробормотала Глинская, на витязей да душегубов глядя и понять пытаясь, кто Игоря сейчас стережёт.

— Ничего не делаем, ждём, — Елисей глаза с жены на друга перевёл. — Если нужно будет, найдётся повод задержаться. А теперь пошли. Огня, лицо.

Глинская улыбнулась, сверкнула глазами, рассмеялась. Елисей кивнул и первым пошёл к кострам.

Глухой ночью, в светлице терема, где ночевали Глинские, догорала последняя свеча. Огня сидела на лавке, прислонившись спиной к теплой бревенчатой стене, Елисей лежал, положив голову ей на колени. В печи чуть потрескивал огонь, за стенами накрапал кроткий весенний дождик. В окно добивал свет от обережных костров невдалеке от границ стана. Там, за ними, почивала в теплых шатрах дружина да ходили вартовые. Тихо было, покойно — старый душегубский стан был к ним по-отечески ласков, и Огня то и дело забывала обо всем том мерзком, что происходило сейчас с ними.

Издёрганный, уставший сверх всякой меры Елисей мог лежать у Огни на коленях часами. Молчал, глядя в стену или потолок, и ни о чем не думал, кроме тонких пальцев, что бережно и ласково перебирали его волосы, будто вынимали из них самые тяжкие тревоги. Глинские никогда не спорили в такие минуты, не целовались и не говорили о будущем. Тончайший дымок лиловой волшбы струился меж пальцев юной княжны в светлые волосы княжича, и оставались где-то за стенами их горькие беды.

— О чем Любомир ругался день с тем наставником? — спросила вдруг Огня, нарушив их негласный уговор. Очень тихо спросила, неуверенно. Боясь разрушить то нежное и хрустальное, что повисло в воздухе.

Елисей вздохнул, глаза прикрыл. Руку её поймал, к губам потянул.

— Юнца какого-то забрать в ученики хочет, — ответил со вздохом. — Еруслан Дивеевич не даёт, говорит — опекуны против будут. Ложись спать, — Елисей поднялся, коротко поцеловал Огню в висок, — поздно.

Княжич подпоясался арбалетом и мечом, сдёрнул с гвоздя меховой плащ.

— Пойду проверю дозоры, четверть часа как смениться должны были.

— Не охота спать, — пожала плечами Огня, голову от стены не отрывая. — Будто жду чего-то.

В двери не постучали — забарабанили. Зло, тяжело, ещё удар или два — глядишь, дверь долой слетит с петель.

— Вот этого, по всей видимости, — хмыкнул Елисей, по привычке снимая предохранительный ремешок с арбалета и одним движением сбрасывая с плеч плащ — стан душегубов, в конце концов, был первой его безопасной ночёвкой за долгие месяцы, а выучку за пояс не заткнёшь.

— Кто? — спросил Елисей в сенях.

— Отворяй, Елисей Иванович, — громыхнул недобрый голос Любомира. — Разговор есть.

Любомир прошёл мимо него быстро, напролом, на друга не глядя. Только в небольшой горнице, грохнув на стол бутылку медовухи, развернулся и бросил привычный цепкий взгляд на снятый и не застёгнутый обратно предохранительный ремешок. Потом — на Огню, напряжённую, ко всему готовую. Скривился, головой покачал. Пояс с мечом и арбалетом отстегнул, на лавку бросил — Глинские не двинулись, за ним одними глазами следя. Громыка нож из сапога вынул, туда же отправил. Стол обошёл, кулаками пудовыми в красивую браную скатерть упёрся, глазами грозными на товарищей поглядел. На одного, потом на другую. Злые глаза, обвиняющие.

— Рассказывай, друг мой Елисей Иванович, что происходит, — начал воевода ядовито-яростно. — И не надо на меня так глядеть! Я тебя старше, и тебя, пигалица, уж подавно. Когда с птичкой своей за душегубом старым и умным по лесу ходишь, хоть под ноги глядеть надобно. Топаешь как медведь. Ну?!

Глинские переглянулись, промолчали. Стало быть, всё видел и знал многоопытный Громыка — и как следили за ним, и что подозревали. И вправду, неразумно было бы думать, что, запутавшись в своих девицах, он проморгает слежку. Любомир Волкович в ответ скривился презрительно.

— Так, значит, да? Так?! — рявкнул он.

Лицо душегуба стало таким беспомощно-злым, что Огняна не выдержала. Забыла, что он, и вправду, старше и хитрее, и обведет их двоих вокруг пальца, не поморщившись. Бросилась к Громыке, за кулак побелевший, что так в скатерть и упирался, ухватила. Наставник поглядел на маленькую лапку на огромной его руке. Поморщился, когда она сказала несчастным каким-то голосом:

— Нет, Любомир, не так. Пожалуйста, давай поговорим. Любомир, пожалуйста…

Душегуб посмотрел на неё злобно, на белого Елисея глаза перевёл. Уголками губ дёрнул горько, на медовуху подбородком показал. Сказал язвительно:

— Не отравлено, Елисей Иванович.

На Огняну глаза по-волчьи злые перевёл.

— Не побрезгуй, Огняна Елизаровна, выпить с… В чём, кстати, меня обвиняете, други?

Огня отступила от яростного воеводы. Губами шевельнула.

— Ну! — рявкнул Любомир Волкович. — Имейте смелость, леший вас обоих раздери! Месяц душу мне мотаете, сволочи. Говорите же! Душегубы вы или кто?

— В предательстве, — устало ответил спокойный, не теряющий самообладания Елисей, глядя на беснующегося товарища.

— В чём? — сбился с грозного тона Любомир. — Меня?..

— Тебя, — так же ровно сказал Глинский.

Любомир с непонятным выражением лица медленно покрутил головой. На друзей посмотрел с такой гадливостью, что Огняна зажмурилась. Шагнул назад, не решаясь повернуться к ним спиной. Ещё шаг к двери, и, прежде чем Огня успела броситься к любимому наставнику, Елисей произнёс стальным голосом:

— Присядь, Любомир Волкович. Огняна, достань чарки. В казенном сундуке должны быть. Поговорим.

Перед самой утренней зарёй из терема Глинских выскользнула быстрая юркая тень. Она просочилась между теремами, обошла вартовых и проскользнула в один из крайних шатров.

— Чего? — Соколович, только-только сменившийся с дозора, с трудом размежил тяжёлые веки.

— Разговор неотложный, — шепотом ответил Елисей и сунул побратиму флягу с живой водой. — Пей, полегчает.

Соколович подумал, что после похода уйдёт из душегубов к лешим. Глотнул живой воды, признался себе, что надолго без службы его, конечно, не хватит, но хоть отоспаться-то под боком у Яси можно будет? И жениться по-человечески, а не как Глинские, под хилой берёзой позади супермаркета между попытками угробить себя и весь волшебный мир.

— О чём так спешно? — спросил перевёртыш, поднимаясь.

— О Любомире, — ответил Елисей. — О Любомире и Огняне.

А на утренней заре по стану душегубскому тревога прошла, зарябила. Забегали кикиморы, наставники, юнцов не замечая, куда-то спешили, о чем-то переговаривались тихо. Но шила в мешке не утаишь, тем более от тех, кто кольчугу надел и обеты душегубские принял. Потому очень скоро всем стала известна весть страшная — Игорь умирает.