Глава 33. Предатель

За окнами Трибунала в столице северян, в пику наступившей весне, шёл поздний снег. Не густой, но крупный и мягкий. Несколько витязей великокняжеской дружины, что стерегли вход, от скуки перебрасывались загадками да частушками. То и дело их дружный хохот рассыпался по людным улицам града, и какая-нибудь бегущая к торговищу девица на выданье останавливалась, заглядываясь на заезжих молодцев. Рядом под пушистыми хлопьями служки тащили большие котлы и длинные скамьи — вечерний пир в честь Игоря готовили. Суетились, смеялись, роняли лавки. Огибали празднично разодетый люд, что спешил мимо Трибунала. И такая радость в воздухе разлилась-раззвенелась — хоть на гусли накладывай. Где-то уже доехали домой освобожденные молодцы, те, что когда-то излишне яростно против Прави выступали — великий князь помиловал. Один взмах руки, и вместо трёх лет в рудниках — родные тебя обнимают. В их домах особенное счастье сегодня. Пироги пекут, Игоря славят. И ни в ком не сомневаются.

По другую сторону улицы мимо Трибунала прошёл высокий стриженный душегуб, на голову выше всех остальных. По-волчьи улыбнулся кому-то и свернул в проулок. Огняна Решетовская, ныне Глинская, стоя у окна судейской светлицы и глядя в спину уходящему Любомиру, дернула головой, да так сильно, что держащая косы шпилька вылетела и тихо звякнула о деревянный пол. Елисей, что над бумаги сидел, поднял глаза на жену, подождал. Кивнул сам себе, поднялся сам и шпильку с пола поднял. На подоконник рядом с тонкой ладонью положил. Сжал плечи юной воеводы, обнял, даже через кольчугу теплом согревая.

— Среди душегубов нет предателей, — прошептала Огняна, беспомощно ударяя кулаком в расписанный птицами переплёт окна.

— Потому что их убивают на месте, — ответил Елисей строго. — А нам только предстоит.

Огняна Елизаровна дёрнулась, отбрасывая руки мужа со своих плеч. Елисей раздраженно дёрнул уголком губ, но перечить не стал. К столу вернулся, посыпал песком чернила на свежей бумаге по осужденным за поношение Прави. Последнее время они с Огней спорили чаще, нежели целовались, и предмет их споров был один — славный воевода и наставник Громыка Любомир Волкович.

Любомир, пожалуй, единственный, кто во всей истории с древлянами ничего для себя не выгадал. Скорее даже прогадал — работу у ненашей пришлось спешно бросить, и вернуться к ней больше не было ни малейшей возможности. За это Вервь его едва под Трибунал не отдала, да Елисей вовремя вмешался, Игоря попросил заступиться. Едва выслушав друга, не дожидаясь просьб, Громыка бросил под ноги Глинскому всё — службу свою, все мыслимые и немыслимые связи, чуть было не отдал свободу, не говоря уже о жизни, а взамен его даже не поставили воеводой княжеской дружины — душегубами и витязями командовали Глинские. Елисей как-то раз под чарку медовухи спросил у Любомира — может, заберёшь людей, мне потом не с руки будет и советником и воеводой служить, а Игорь требует ещё хотя бы года два при нём пробыть. Любомир Волкович только отмахнулся тогда досадливо — скучно, друже, скучно. Княжая дружина ежедневными подвигами не избалована. Да и исчез куда-то. Он то и дело исчезал, порой на несколько дней. Говорил — к Зоряне мотается, когда есть возможность. Вот только только сам всё за Есенией таскался, однозначно и упорно, а Лешак передавала через Ясну — Громыка всего дважды приходил, в первую неделю ещё, пока слишком далеко не уехали. Карниз приладил да нового соседа припугнул, чтобы к Зореньке пьяный не лез, а больше не появлялся.

Веских доказательств против него не было, но Любомир Волкович Громыка был изворотливее сотни лисов: он целый год провел в самом логове ненашей, и те не вывели чужака на чисту воду. Он был старше, хитрее и ещё — никогда ничего не забывал. Потому, был бы виновен — неоспоримых доказательств о том ни за что бы не оставил. А отлучки, полутайны, мелкая ложь, две, да хоть пять девиц — это ничего не доказывает. Ничего, когда странность случается один раз. Но когда два, пять, дюжину — он? Не он? Один, вдвоем? Глупость, подлость? Нет ответов.

Елисей Иванович уже сорок раз проклял себя, что не оставил Огню дома вместе с невестой Мирослава — от всей этой грязи подальше.

Огняне было плохо, а он понятия не имел, что с этим делать. Не сказать ей о предателе Елисей не мог — он уже как-то однажды промолчал, и чем это закончилось! Но сказав — бросил любимую в полымя, для неё чересчурное. Это ему, многое повидавшему, многое преодолевшему, было хоть и тяжко, а всё ж под силу в тысячный раз с осени всех друзей-товарищей в голове перебирать, выискивая, который виновен. Ему, убивавшему и своих, и чужих, и виновных, и невинных, было не впервой думать, что придется меч обнажить против своего. Елисей в думах своих тяжёлых много раз уж тот меч обнажал. Против каждого, кроме Огни. Каждого! Да только Елисей Иванович живёт в казармах едва ли не с рождения, его, вопреки обычаю, учили душегубскому делу с трех лет, да так славно научили, что в тринадцать уже и дружину под воеводство отдали. Пятнадцать лет назад, подумать только! Он три жизни с тех пор прожить успел и такое повидать, что иному воину и за век не случится. Он не хочет верить, не хочет подозревать, а только надо будет — рука у него не дрогнет. Но Огня — маленькая, переломанная войной Огня — была к такому не готова. Думать о своих как о врагах она не могла. Подозревать — не способна. Улыбаться с камнем на душе — почти не умела. Не справлялась, и чем дальше, тем заметнее. Она то радовалась поцелуям и гостинцам Елисея, несложному, но весёлому походу, то уходила в какую-то глухую, беспробудную тоску. Поначалу — мимолетную, а к весне уже долгую, на целые дни. Дивный подарок на свадьбу красной девице ты преподнёс, Елисей Иванович! Умеешь выбрать, нечего сказать. Как только ей жить с этим прикажешь? Она за этих душегубов держалась все месяцы в каземате. А ты хочешь убить, и все никак не решишь — одного или двух. И времени мало — силки на предателя уже раскинуты, уже стягивается невидимая петля, и только от Елисея зависит, попадёт в неё невиновный или нет.

Душегубы предателя казнят. Сколько бы раз он ни прыгнул за тебя под стрелы, сколько бы мечей ни отвёл от твоей головы — он изменник. Пусть ты делил с ним на двоих последнюю желудёвую лепешку — убей. Чтобы потом сотни, тысячи других, тех, кто будет с тобой и после тебя, могли доверять людям с арбалетами у пояса.

Огня опустила лоб на оконный переплёт. Что проку в этих тысячах незнакомых и их доверии, когда глаза напротив — родные, всё понимающие. Ладони — в таких же мозолях, что и у тебя, от тетивы да рукояти меча. Что проку, когда тот, кто предал — не просто свой, а самый близкий?..

Она не могла сейчас в который раз выйти вместе со всеми на торговище и смотреть на Громыку так, чтобы не выдать себя. Не могла и всё. Стояла, на люд, мимо окон спешащий, глядела безучастно. Подумала, что жутко хочется курить, и она даже знает, у кого добыть сигарет, но не станет — обещала. Любомиру обещала. Огняна сморщилась, едва не заплакала. Он был свой, родной, обожаемый, и она не хотела верить. Не хотела, не могла, не имела права! Любомир учил её драться, понимать ненашей и ставить ловушки. Он кликал её кошмаром и пожарищем, и баюкал на огромных руках после жутких снов в коммуналке. Он купил ей манекен, который она долбила, пока ждала их от древлян, и потому не обезумела вкрай. Он кормил её сладостями и гладил по голове как щенка. Он примчался к ней на помощь, когда Елисей валялся полуживой на полатях в безымянной деревеньке, и шёл с ней в бой, и со злости повесил всех пленных ненашей, когда понял, что её утащили. Он первый назвал её воеводой. Столько важного сделал для неё Любомир, что она не могла вырвать его из сердца и позволить убить.

— Хорошо. Хорошо, пускай. Но должна быть причина, — принялась убеждать Огняна так, будто Елисей с ней спорил. — Чтобы совершить подлость, человеку требуется причина! Предать легко слабому, предать легко трусу. Таких в душегубы не берут, такие в войну не спрячутся. Никто из них не слаб и не малодушен. Потому причина будет жестокой, Елисей.

— Это не меняет сути, — покачал головой княжич, стоя у стола и проверяя подсохшие строки в поиске ошибок.

Огняна прыгнула от окна, со злостью листок из рук Елисея рванула, швырнула на пол, не глядя. Горящими глазами в лицо суровое вгляделась, да Глинский и глазом не повёл.

— Это всё меняет, потому что, когда ты меня из беды выручал, ты многое свершил, Елисей Иванович. У тебя причина была, — яростно сказала душегубка, очень чётко выговаривая жесткими губами каждый звук.

— Но я не предавал, — качнул головой непреклонный Елисей. — Я наши с тобой головы под петли подставил, лишь бы войны межусобной не было. Я много для тебя сделал бы, Огня, но я не предавал.

— А где начинается предательство? — спросила она хлёстко, будто кнутом мужа хватила. — Камни украсть у Мира, споив его — это что: друга перед сложным выбором не поставить, на себя вину взяв, али вероломство? Что это? А? Ну что ты молчишь, Елисей!

Будто он знал, что ей ответить. Будто для него самого это — детская забавка! Будто у него есть силы сражаться ещё и с ней.

— Одно мне скажи, — потребовала Огняна, и голос её стал обвиняющим. — Когда бы с Игоря волшбу, от тебя закрывающую, не сняли, и он бы не вмешался и как Сварог всё на свои места не расставил… Елисей, ответь мне, на что бы ты пошёл, дабы меня вытащить?..

Не дожидавшись ответа, она оттолкнулась горячей ладонью от бревенчатой стены и бросилась прочь из светлицы в узкий темный коридор — к пушистому снегу и серебристошкурому оленю. Елисей следом не кинулся: хотела бы его поддержки — осталась бы. Он стоял и глядел через окно, как легко жена вспрыгивает на широкую спину оленя, как срывается с места и мчится прочь к городским стенам. В глубокий лес, подальше от чужих глаз — Огняна всегда пряталась от людей, когда ей было тоскливо. Огромный орлан взмыл в небо над Трибуналом и полетел следом за нею, выполняя просьбу побратима приглядывать за юной княжной — кто знает, на что способен предатель. Глинская поднялась на стременах, на полном скаку вскинула к небу руку и, кажется, не то крикнула Мирославу что-то обидное, не то прокляла, да и скрылась за поворотом. Елисей потер безжалостно ноющий висок. Листок, ею брошенный, с пола поднял, на стол положил.

— Елисей Иванович, к великому князю, — сунулась в двери вихрастая голова мальчишки-гонца. — Немедля велели, безотлагательно.

Княжич услал юнца, поглядел ещё, как хлопья снега стирают в небе очертания птичьих крыльев, подбородком дёрнул, да и пошёл к Игорю, подавив тяжёлый вздох. Не так он себе представлял эту весну.

В узком темном коридоре, подпирая стену плечами и сложив руки на груди, стояла Есения. Она была в простом душегубском одеянии, хотя весь поход носила лишь сарафаны да кафтаны, как положено речнице, а ещё без оружия, хотя Елисей и забыл уже, когда последний раз видел её без меча. Пламенные косы живыми змеями оплетали склоненную голову, и даже появление бывшего наставника, а ныне советника князя, не могло оторвать её от созерцания носков собственных сапог. Глинский нахмурился, да ход не сбавил, некогда было. Но рыжая полумавка преградила ему дорогу, упершись ногой в противоположную стену. Медленно, очень медленно подняла на Елисея строгие глаза.

У обычно покорной, хорошо вымуштрованной душегубки были несгибаемая сила воли и бестрепетная дерзость, которые она редко показывала старшим по чину. Елисей, пожалуй, всего раз-то и помнил — когда она остановила его, безумного, выставив меч и не дав уйти из дружины на поиски убийц Огняны Решетовской. И вот теперь снова на красивом бледном лице — почти наглость, почти вызов. Требование. Стало быть — что-то серьезное.

— Вы ищете предателя, Елисей Иванович, — сказала Есения сухо и опустила ногу, когда он остановился, настороженный. — Предатель перед вами.

Она выровняла плечи и опустила руки. Подбородок подняла, задышала чаще. Губы тонкие чуть заметно дрогнули и успокоились.

Елисей глядел на свою бывшую юнку, так, будто один лишь её лик мог всё ему сейчас объяснить. Хотя Трибунал и был пустынен, Есения шагнула к княжичу ближе, дабы меньше ушей могло пусть и случайно услышать их разговор, и Елисей точно впервые увидел её — невыносимо юную и красивую, мавочьим сиянием подсвеченную. С решительным, отчаянным даже лицом, гордо вздёрнутым подбородком, Есения Вольговна предстала перед ним не покорной юнкой, не резвой полумавкой, но величавой древлянкой княжеского рода. И только в глазах — боль. Сильная и очень искренняя. И дыхание с губ рвётся горячее, будто от хвори.

— Что же ты, Есень? — спросил Елисей, как спрашивают раненого о том, где он получил смертельную рану.

— Я оттолкнула вас, — решительно ответила душегубка, сжимая в тонкую линию непослушно кривящиеся губы. — Когда вы в терему за отцом бросились. Я не к Любомиру Волковичу, я отца спасала. Я оттолкнула вас. Нарочно.

— Не выдержала? — спросил Елисей, всё ещё цепко вглядываясь в белое напряжённое лицо душегубки. Только при упоминании Громыки чуть дёрнулись уголки его губ.

— Не выдержала, — подтвердила она без капли муки и раскаяния. В глаза княжичу глядела яро, взгляда не отводя.

— Я догадывался, — кивнул Глинский и ничего больше не сказал, выжидающе на душегубку глядя.

Есения подышала ещё, с губами совладала, да вдруг румянцем залилась. Взглядом по коридору заметалась, растеряла разом и величественность, и горделивость, сморщилась на миг, будто слёзы сдерживая. Елисей ждал, молчал, глаз от неё не отводил.

— Не всё это, — сказала Есения едва слышно, остановившись взглядом на рукояти воеводского меча Глинского. — Кольцо, — выдохнула она, вскидывая на ведьмака глаза. Ухватилась за колечки на тонких пальцах. — Витое кольцо он тоже получил от меня.

Елисей сотни раз перебирал в голове каждый миг того злосчастного боя, силясь понять, где и когда можно было отдать Вольге кольцо. Не понял, не придумал. По всему выходило, что оно у него было загодя, а, стало быть, древлянин знал о веточках смородины и был к тому готов. И потому Пуга, что эти веточки закапывал округ древлянских земель, стоило подозревать не меньше остальных: и лесной, и своенравный, как любая нечисть, всегда себе на уме, хоть ты сто человечьих лет с ними якшайся. Но только Игорь, душевно поговоривший с древлянским мальчишкой-князем Мстиславом, лешего отмёл сразу. Сказал — не чижика ищем, что колечко передал. Колечко мог кто угодно сунуть, то не велика печаль для великого князя, сами разбирайтесь, коли охота. Третьего только отыщите.

Ежели верить Мстиславу, третий заговорщик, долгие годы с Вольгой и Путятой строивший козни, дабы возвести на княжий трон Елисея и управлять им во благо древлян, был, знать по всему, к княжичу Глинскому близок. И ещё он был душегубом.

Не так уж и много душегубов были по-настоящему близки Елисею. Пересчитать да Огню отнять — аккурат пальцев одной руки хватит.

— И когда ты отдала отцу кольцо? — спросил княжич недрогнувшим голосом.

— Я не отдавала, — Есения мотнула красными косами. — Он его волшбой приманил, когда я кинулась и тем самым время на заговор ему дала. Меч отбросила, оно и соскользнуло. А я ладонь в кулак не сжала.

Душегубка натянулась вся, будто тетива, уголки губ подняла горько и добавила без страха:

— И я не знаю, Елисей Иванович, сожалею ли о том.

Елисей глядел, как она вертит на тончайших пальцах другое кольцо — сердоликовое, которое надевали все душегубы, дабы беречь пальцы при стрельбе из лука. Такие носили на указательном, у ногтя, в самом узком месте, и теряли в бою частенько. Невовремя сорвавшаяся тетива могла унести с собой кольцо, иногда прихватив и клочок кожи. У Елисея был на пальце такой шрам, с детства ещё, и у Есении тоже: красноватый, хорошо подживший бугорок. Видать, с войны, но он никак не мог вспомнить, когда она ходила бы с повязкой. Глинский на Есению молчащую и ждущую его слов, будто приговора, смотрел и думал — мальчишка-князь Мстислав третьего заговорщика, душегубского предателя не видел и не слышал. Но нашёл его кольцо, на лавке забытое. Сердоликовое, для стрельбы из лука. По размеру — мужское. И ещё думал — права Огня. Он, Елисей, ради неё и не такое совершил. А у него на глазах, между прочим, родных не травили.

— Всё? — спросил княжич, когда Есения, вдруг устав от тишины, опустила плечи и повесила голову.

— Всё, — обронила она неслышно.

И снова Глинский будто увидел её заново — опущенная рыжая голова, мелкие кудри, выпадающие из кос, плечи нечеловечески тонкие — как не переломились на такой службе-то? В последние месяцы княжич воочию убедился — куда сильнее его бывшая юнка, нежели показывает. Куда умнее и уж точно куда привлекательнее — Любомир круг неё тетеревом плясал, ужом вился, рушником стелился. И это Глинского злило, волновало и тревожило одновременно.

Елисей Иванович перебрал в голове возможности, рассудил что-то своё.

— Игорь знает? — спросил ровно, так непонятно, что Есения немедленно глазами в его лицо впилась, ответа ища.

— Знает, — кивнула осторожно, глаз не отводя. Тёмные глаза, как мох зелёные. Иные за один взгляд этих глаз жизнь отдать готовы. — Сказала, как речницей быть предложил.

Елисей усмехнулся — ему Игорь о том не сказывал, как предателя искать велел. Неважным посчитал. И был, в общем, не так уж далёк от правды — это было действительно более не важно.

— Хорошо, — кивнул княжич, и пришёл черёд Есении поднимать брови.

— Забудь об этом и никому более не сказывай, — отрывисто велел Елисей, обходя полумавку. — Иди переодевайся, на вече скоро.

— Но…

— Иди, Есень. Забудь обо всём.

И ушёл, покинув за спиной девицу, что казалась опустошенной и смятенной. Ушёл говорить с князем, догонять Огняну, собираться на вече, как всегда оставив Есению где-то позади. Душегубка поглядела на пальцы, на разные кольца — сердоликовое, витое и печатку княжеской речницы. Улыбку надела. И следом пошла — к очередной речи готовиться, которых за полтора месяца похода произнесла уже, наверное, сотню.

Великий поход по всем волшебным племенам, подчинённым Игорю, придумала Василиса. За неверный послевоенный год, а пуще того — за месяцы противостояния Елисея и древлян страна расшаталась, издёргалась и зарябила грядущей смутой. Путята и Вольга, которого всё ещё тщетно искали по городам и весям, удивительно вовремя и безукоризненно точно подпилили ножки княжеского престола. Дело было уже не в том, будет сидеть на престоле Игорь или Елисей, а в том, как будет твориться правосудие, как будут жить племена и будет ли на землях хоть какой порядок. Раздоры о том, нужна ли Правь, и слушать ли Правь, и хорошо ли живется, и нельзя ли лучше, ядовитым болотным туманом вползли в каждый дом. Пустить настроения ведьмаков и людей на самотёк означало погрузить мир волшебных в крамолу и раздор и, как знать, может статься, начать где пару межусобных войн. Престол следовало укреплять, дабы не рухнул, похоронив под собою всех волшебных. И пусть на это требовалось не менее полугода похода, лишенная князя столица и бесконечные одинаковые речи что ни день, этот путь был бескровным и относительно надёжным. Потому решено было садить чёрта в золочёную клеть и везти по всем дорогам, к каждой столице, к каждому большому граду и всем деревням по пути, устами великого князя, его советника и речницы сказывая всем правду: как Игорь рогатого нашёл да победил, как безвинно осужденных отпустил. Что нынче должны обняться и те, кто Прави до последнего верил, и те, кто ей не доверял, ибо и те, и другие правы оказались. Что нынче как никогда нужно вместе держаться, страну беречь и возрождать.

Северяне собирались на торговище охотно. Через их земли купецкие пути не проходили, потому гости случались редко, а чёрт — тот повсюду диковинка знатная, нечисть занятная. Потому люд ждать себя не заставлял — покупал в лавках круг площади калачи с маковыми бубликами, яблоки медовые да орехи в сахаре, да сбредался к мосткам поближе — поглазеть, позубоскалить. Набежали скоморохи, коробейники — шум подняли до неба. Девицы лучшие платки из сундуков вынули — как же, княжеская дружина пожаловала, молодцы видные, пригожие. Авось, приглянется какой.

Приезжие молодцы на девиц заглядываться не спешили. Всякий раз, когда черта на площадь привозили людям показать да о его злобных кознях поведать, душегубы настороже были. Мало ли что рогатому в голову придет, или что честной народ при великом князе вычудит. Спокойно должно быть все, спокойно и тихо. Потому они по площади муравьями растекались и, делами праздными для виду занимаясь, слушали внимательно да глядели пристально.

Подходя к запруженной людьми площади, воевода княжеской дружины Елисей Иванович привычно искал своих людей глазами. Вцепившись в веревку карусельную, летала по кругу Зореслава, вопила весело, да так громко, что трещоток скомороших слышно не было. Рядом стоял её супруг, Иван Ратмирович, хмурый да недовольный. Взглядом по толпе бросал с видом ревнивым и непримиримым. Он был старше жены, а из-за седых волос казался вовсе стариком, и потому с хмурости его лишь посмеивались. У лавки, где посудой торговали, ненаш Алексей Викторович выбирал котелок, по сторонам поглядывая, девиц взглядом провожая. Елисей подумал, что надобно будет рассказать товарищу — здесь так не следует, могут и побить всей гурьбой, и правы будут. Чуть поодаль, у рядов с тканями Мирослав стоял в компании девчонок. Огня около него крутилась волчком как ни в чём не бывало — смешливая, весёлая, ланиты румянцем горят. Елисей поморщился, гадая — не то Мирослав сумел её успокоить так, как Глинскому не удавалось, не то наоборот, научил светлый княжич молодую жену, прямую да честную, лгать да таиться, в глаза смеяться, за глаза свидетельства предательства искать. Огняна, вцепившись Соколовичу в руку, яростно тыкала пальцем в скатерть, на паутину похожую. Младлена Дамировна, дергая Соколовича за плечо, показывала на зеленый плат. Мир мученически вздыхал, отмахивался и снова выбирал браслеты. За то время, что они в походе провели, душегуб Ясне этих обручей уже столько купил, что Полянской и года не хватит во всех покрасоваться, даже ежели каждый день новые надевать станет. Святогор покупал рябиновый чай, от которого завитушками шёл густой пар, Корней Велесович семечки в кулак плевал. Двое неразлучных товарищей — Ростислав Иванович да Мстислав Боянович — мерялись ловкостью, играя в городки. Витязи Огняны Елизаровны ходили среди люда праздного открыто, не таясь и не отвлекаясь, но и зазря никого не пугая. Светловолосый северянин, что держал ответ перед Огняной, когда она только знакомилась с дружиной, сопровождал повсюду Василису, выбирающую то детские потешки, то маленькие варежки с хитромудрым узором, то дорогущие редкости — книжки со сказками.

Любомира нигде не было.

В последние недели Громыка стал как-то особенно подозрителен и язвителен, пропадал чаще обычного, разговаривал неохотно. Часто говорил, что устал от монотонного, скучного похода — не для его бойкой натуры ездить по всем землям и слушать, как велеречивая, весьма убедительная Есения показывает всем чёрта и рассказывает, какой золотой у них великий князь. Скучно Громыке престол Игоря укреплять, древлянские козни да Елисеевы дела исправлять. Скучно. Вот за княжеской речницей ухлёстывать — это ещё ничего. Трудный орешек Есения Вольговна, да по зубам ему пришлась — уже которую седьмицу глядит приветливо, отвечает согласно, и — Пуг сплетню принёс — целовались наконец-то славные душегубы в чаще лесной.

Елисей посторонился, пропуская медведя на веревке. Потом скомороха с выученной козой. Потом мужика, что волок на спине с десяток корзин. Трещотки завопили совсем громко — знать, черта везут. Виски у княжича болью пронзило, что спицею проткнуло. У рядов, куда мастериц зазывали, полыхнули рыжие Есенины косы. Речница уже переоделась в платье, из-под вышитого подола сапожки красные виднелись. Стояла, хмурилась, пяльца разглядывала и колесики у прялок крутила, пока купчиха над нею кудахтала. Потом вдруг вскинула голову, заулыбалась — к ней Любомир подошел: в одной руке — ватрушка, в другой — кружка с киселем. Есеня из кружки глотнула, от ватрушки отщипнула, за руку Громыку придержала, на ухо что-то прошептала, подмигнула. Тот насмешливо-возмущенно на девчонку глянул, недоуменно брови поднял. Душегубка носком сапожка по земле заснеженной змейку нарисовала, глазами в сторону стрельнула, руку Любомиру в кошель запустила и сверток маленький оттуда выудила. Засмеялась, мотнула головой, побежала в сторону помоста. Громыка ее глазами проводил, лицом посветлел, в толпе растаял. Елисей Иванович бороду потёр, так, как это Любомир Волкович обыкновенно делал, и между галдящими детьми вперёд протиснулся.

В тот же миг трещотки замолчали, люди завздыхали-зашептали, а к помосту повозка подъехала, и молодцы на дощатый настил громадную клетку выгрузили. Круглую, золоченую, с завитушками снаружи и колесом внутри. Об ее прутья рогами и копытами бился черт. Нечисть позорная плевалась, ругалась, потом замолкала и просила жалобно попить и поесть — дескать, голодает, с голоду помирает. Люди на торговище о товарах забыли, к помосту хлынули. Загомонили, зашептали, рогатого дразнить принялись. Швыряли в его сторону бублики и пироги, да так, чтоб рядом падали, а достать нельзя было. Правда, черт исхитрялся, притягивал к себе хвостом надкусанный кусок каравая и вгрызался в него, словно действительно недоедал. Может, так и было, а, может, притворялся: черт позорный себя за Правь выдавал, ему обмануть — что огоньком плюнуть!

Елисей, лавируя среди народа, глядел на клетку и думал — за месяцы, что они в походе, черт с каждым днём становится все противнее и злее. Шерсть на рогатом слиплась сосульками, копыта слоились, глазки гноились. Хвостом гадёныш бил яростно,

вопил громко, рожи корчил мерзкие, а уж сквернословил так, что уши стружкой деревянной завивались. К нему даже Любомир уже не наведывался, хотя раньше все рвался на нечисть лохматую поглядеть, поговорить, расспросить. Но, завидя душегуба, копытный прищуривался, лапы на груди складывал и замолкал, глазами по сторонам бегая. И это Елисею тоже не нравилось.

Глинский обеими руками сжал ноющие виски, на миг спрятав в ладонях горькую усмешку. Василиса рассказывала — черта они с Игорем нашли легко. Всего-то две седьмицы катали яблочки по серебряному блюдечку, прося показать, что за тайну столичный Трибунал хранит. По бумагам, что Есения собрала, выходило, что в трех трибуналах непотребства творятся. У черемисов, у угличей и в столице. В землях дальних причины простые обнаружились — там Правь никто и не спрашивал, чиня самосуд, а вот в великокняжеской столице, у Игоря под носом, так бы не вышло. И Василиса сидела над блюдцем своим днями и ночами, там и спала порой, на лавке. Все яблоки, которые ещё на ветках волшебных яблонь в саду княжем оставались, оборвала. Велела от ненашей все, какие можно привезти. Привезли ей. Ящиков десять. Или двадцать. Чтоб подобрать то самое яблоко сподручнее было. И привез ей кто? Правильно, Любомир Волкович. Он вообще, мужик справный, куда ни глянь — везде он. С Ягой накоротке, с мавками якшается, Преволшебную, оказывается, знает. А вот в Трибунал, вотчине своей, где каждой крысой любим, черта просмотрел.

В толпе справа от княжича что-то хрустнуло, скрипнуло, и Елисей, привычно насторожившись и замерев неудобно, вместо мнимой опасности поймал голос — глухой, женский, что шептал истово:

— Вот же мерзость какая, этот хвостатый, я как знала, как видела — под утро такой, ровно такой приснился!

Справа ломкий девичий выкрикнул радостно:

— Так к удаче это, говорят, к деньгам, особливо, ежели ты за хвост его вертела!

— Скажешь еще! За хвост! Да пристойный человек и во сне пакость такую тронуть побрезгует!

— Не пори чушь, ей-больно, божедурье конопатое! Как, по-твоему, с чертом управиться? За хвост его и оземь!

По сборищу как волна хлынула — кто кулаками в воздухе потрясал, кто смеялся, кто злобно щурился, кто соседа под ребра локтем бил. Елисей дальше двинулся, а мужики круг него дружно вздохнули и языком зацокали. Княжич хмыкнул насмешливо, даже не глянув на помост, меж людей просачиваясь. И так ясно — Есения рядом с чертом появилась, рукой в жемчугах повела и улыбнулась. Еще невесть сколько времени все в толпе молчали восторженно, а потом все сызнова началось.

— А девка хороша, на уста гляди, на косы! А глаза какие! Правду говорят, что князь ее для себя бережет?

— Вот олух, она сирота, Игорю заместо дочки!

— Ну да, и сыну своему полоумному хочет такую красоту отдать!

— А кума моя сказывала, что когды оне у полян были, рыжая эта так головы кружила, так кружила, из-за нее кузнец в колодце утопился!

— Не кузнец, а сапожник, не топился, а повесился, не у полян, а у венедов!

Глинский прищурился, меч на поясе поправил, вдоль помоста к ступенькам двинулся, говорящих аккурат мимо проходя. О речнице князя в каждом селении перешептывались куда больше, нежели о том, как Игорь черта нашел, как рогатый сумел в Трибунале схорониться и целую Правь собой заслонил, как деньги от предателей принимал за то, что невиновных на кары суровые отправлял. Стоило Есении Вольговне рядом с чертом стать да заговорить, как все только о ней думали, ее слушали, хвалили, да и что скрывать — злословили. Вот как сейчас.

— Никаких лесных в княжей семье, скажешь тоже! А девка ваша нечистая мавочная, оттого и нравится вам, ханыги! Ее в лес нужно взашей гнать, пусть там себе вопит, колотушка дикая, древлянка гулящая!

В ту же секунду злословящий пополам согнулся и за ребра схватился. А появившийся рядом с ним невесть откуда Любомир и бровью не дрогнул, обронил, как плюнул:

— Не ушибся?

Остановился, от макушки до сапог окинул мужика взглядом, уточнил:

— А то, знаешь ли, гадости с языка срываются легко, да в нутро впиваются не сложнее.

Тут же, не меняя тона, поинтересовался у другого, высокого купца в богатых одеждах:

— Говорят, у вас тут колодец есть особый?

Елисей остановился спиной к Любомиру, хотя ему Есения уже вовсю махала ладонью подниматься — Игорь шёл. Но Глинский остановился, ремешок на груди споро расстегнул и принялся тут же деловито его застегивать. А сам слушал.

— Это который? Чтобы к ненашам попасть? — уточнил купец с хитрецой. — Это, мил человек, к своим ступай, к дружинникам.

Из одного города волшебного можно было попасть только в один город ненашей — так были настроены переходы из соображений безопасности и для удобства контроля. Но, говаривали, купцы али разбойники, али и те, и другие, для себя парочку колодцев сделали особыми — чтоб можно куда угодно.

— Не, мне тот, другой надобен, — усмехнулся Любомир. — Покажи, где. В долгу не останусь.

Елисей приладил ремешок и поднялся на помост, место своё около Игоря занял. Видел, как Любомир с купцом договорились, как Громыка оскалился по-звериному, как они вместе ушли. От помоста подальше, где Есения, подбородок вздернув, говорила так, словно и приказывала, и просила, и хвалила, и радовалась одновременно:

— И коварство черта, который ради злата пожелал наших братьев, мужей и дочерей лишить свободы, никогда не станет выше закона Прави и слова великокняжеского!

Глинский наметанным глазом вторую воеводу свою приметил. Огняна стояла слева от помоста — всегда там становилась, ближе к подруге, дальше от черта. Елисей думал иногда — каково ей на того черта глядеть? Из-за него она перед Правью наизготовку стояла, год в подземельях золото, согнувшись в три погибели, перебирала, в коммуналке без волшбы котов соседских гоняла. Жутко, противно, гадко? Но Огняна сейчас улыбалась весело, глазами по площади стреляла, и воеводовские косы, не собранные шпилькой, что лежала у него в рукаве, прыгали у нее по плечам бойко. Елисей перевел взгляд на Есению, которую слушали, дыхание затаив, подумал про Володю, Зореславу глазами в толпе отыскал — и даже невольно плечи, от невзгод опущенные, расправил. Подумал — хороших девчонок они воспитали. Не только их с Любомиром заслуга, но все равно, глядишь на красавиц — как маслом по сердцу.

— И обнимемся мы, и сядем за стол братский все вместе, и дети наши возьмутся за руки, и станет доверие наше друг к другу мечом исцеляющим. И верю я в это, как в солнце, что поутру восходит.

Толпа загудела, Игорь величественно головой кивнул и слово князю северян передал. Елисей всё то только краем уха только лишь слушал, дабы не пропустить свою очередь, не более. И на великого князя не глядел. Его куда сильнее волновало, что, где и зачем Любомиру так срочно понадобилось.

Громыка вернулся на рассвете, когда на толковище перед казармами Огняна Елизаровна проводила смотр своим витязям — в каждом большом граде полагалось всем проверить целостность кольчуг, осмотреть оружие, пополнить запасы зелий и волшебных трав. Местная знахарка и кузнец — здоровый детина с пудовыми кулаками — осматривали лошадей и оленей, пока Огня примеряла в руку меч одной из дружинниц и никак не могла понять, почему его через раз уводит вправо. По-хорошему, и Елисею Ивановичу полагалось то же самое, но под его началом были слишком уж справные и славные душегубы, дабы смотр им устраивать.

— Остальные где? — спросил у Огни Любомир вместо приветствия.

Он сиял самой очаровательной и лихой улыбкой, на которую только был способен. Волна раздражения и недовольства добивала от него на версту.

— Да кто где, — Огня опустила меч, подняла брови, на Громыку глянула осторожно, коротко. — Будь другом, погляди, а? Ничего не понимаю ни я, ни вон, Микула Силович, — и на кузнеца кивнула.

Любомир поглядел на подругу пристально, хмыкнул громко. Острые глаза, нехорошие. Никогда он так на неё не глядел, ни разу.

— Другом буду, Огняна Елизаровна, буду, — сказал наставник и улыбнулся криво.

Меч взял, из руки в руку перекинул, воздух рассёк раз, потом другой, потом третий. Повертел клинок и так и сяк, удивился, подумал, на дружинницу, хозяйку меча, поглядел. Лезвие к самым глазам поднёс и вдоль дола на солнце глянул. Рукоятью вперед меч дружиннице бросил. Сказал с неприятной улыбочкой:

— Прокляли тебе оружие, красавица, да от души так. Где ухитрилась?

— Может, в толпе вчера? — предположила Огня, беря у девицы боевой нож и не глядя на бывшего наставника. — Заграва, обереги смени сегодня же к вечеру, оружие я тебе от этой дряни почищу. Любомир, а скажи…

Но уже отошедший на несколько шагов Громыка её больше не слушал — на двор шагнули трое. Бледный Игорь с чуть покрасневшими нездоровыми глазами, закутанная в шубку Есения по левую руку от него и хмурый Елисей — по левую. Любомир Волкович снял со спины лук и выдернул из колчана стрелу с рыжим оперением. Огняна в развороте метнула чужой нож, но в лук Любомира не попала — проклятое оружие промахнулось и воткнулось в стену казармы. Тугая тетива натянулась и со звоном распрямилась, стрела скользнула в воздух по направлению к великому князю.