Глава 32. Прощание

Елисей выбежал из терема с мечом наперевес. Глаза, от света яркого заслезившиеся, протер. Еще раз протер. Выругался. В его саду, на снежку беленьком, мягоньком черный аспид сидел, двумя хоботами дымил. Здоровенный, блестящий, шипастый и рогатый, то ли гад ползучий, то ли птица летучая. Клювом острым щёлкает, крыльями снег метёт, четырьмя лапами с когтями стальными камень царапает. Пристроилась волшебная тварюшка на его, Елисеевом, заборе, поваленном на снег. Глинский точно помнил, что вчера ещё забор стоял, а теперь только половина оставалась, и калитка по ветру хлопала.

Ясна Полянская в едва наброшенном на рубаху кафтане и чьих-то не по размеру больших валенках обнимала змеюгу за шею и уже более не кричала — шептала что-то, прицокивая и приборматывая. Клюв птичий гладила, жуткую морду целовала.

Глинский вокруг себя крутнулся, Огняну глазами ища, а она сама, не замеченная, откуда-то из-за спины под руку Елисею нырнула, взвела на него очи ясные, улыбнулась беззаботно и сушку зубами крепкими отломила. Была она уже в полном боевом облачении, с заново переплетёнными душегубскими косами — теми, что на счастье. Елисей на неё поглядел пристально очень, в висок поцеловал, за поцелуем выдох облегчённый пряча. Только Огня всё равно услыхала и поморщилась. К мужскому плечу в простой домашней свитке головой прижалась, лбом о ткань потёрлась. Облегчение от того, что она рядом, теплом растеклось по телу Елисея. Знать бы, сколько ещё времени понадобится, дабы он привык, что всё уже хорошо?

Ясна, их не замечая, всё оглаживала страшного, грозного змея. Аспид, видать по всему, был доволен, дымить пытался не на Ясю, а в сторону. По большей мере, на столетние липы Глинских, которые весной цвели так, что голова кружилась. И хвостом аспид бил тоже крайне осторожно, чтоб рыжую не потревожить. Как раз по Елисеевым кустам крыжовника, что маменька давно ещё садила. Глинский загнал меч в ножны. Криво улыбнулся, наконец возвращая себе привычное самообладание.

— Мирослав? — негромко позвал княжич, твердо зная, что Соколович где-то рядом. Чтоб он Ясеньку свою бросил со змей поганой? Да ни в жизнь. — Мирослав, этот у меня что, жить станет?

Соколович возник бесшумно, нож за пояс спрятал, а взведенный арбалет из рук всё ж не выпустил. Перевел взгляд с невесты на побратима, поднял брови. Дескать, а что, не нравится? Елисей мученически закатил очи горе, кашлянул, сглотнул поломанным горлом. Тоскливо поинтересовался получужим голосом:

— Откуда он вообще взялся?

— Ростислав со товарищи поймал, — весело сообщила Огняна, грызя сушку и поглядывая то на одного, то на другого воеводу. — Они вечор порешили, что Ясенька, героиня-вызволительница, у нас какая-то грустная, вздумали порадовать. По-первой к ней с вопросами сунулись, потом Шкета изловили и пытать начали. Так разноцветная неваляшка им про Яськиного любимца и поведала. Молодцы аккурат после полуночи в горы за змеючкой и отправились.

Душегубка сунула в рот новую сушку, тряхнула косами, что под серебряный кружевной гребень собраны были, и, не обращая внимания на недовольного мужа, протянула с радостным уважением:

— Ты гляди, Елисей, а обернулись-то быстро! И как, занятно бы узнать, того самого приволокли? В горах же, чай, аспидов, как грязи.

Мирослав у правого глаза три морщинки обозначил, Елисей глазами воды поискал. Не нашел. Подумал, что сапоги-скороходы из-под лавки вроде скрипели, он еще удивился — чего там валяются, кому понадобились, обычно ж в сундуке заперты. Но сапоги одни у Елисея, а с Ростиславом же наверняка человек десять отправилось, и уже после того, как молодые лучину-то зажгли. И как до гор-то в одних сапогах добрались? Княжич потер лоб, покосился на переломанный крыжовник, спросил сипло, безнадежно что-то в уме подсчитывая:

— И сколько к тому времени выпито было?

Мир пожал плечами — и так ясно, что не первый бочонок, и даже не десятый. Княжна Глинская начала пальцы загибать, подсчитывая и раздумывая. Проскользнувшая мимо Елисея Зореслава княжичу здоровой рукой ткнула ковш с водой, Огне подмигнула и побежала за терем — к колодцу умываться. Есения, наспех одетая, выскочила из терема следом за раненой душегубкой и присвистнула, чем разозлила княжича ещё больше. Чего свистеть-то! Им в поход выступать, а тут — аспид. Огняна сочувственно поглядела на мужа снизу вверх и безмятежно откусила кусочек второй сушки. Улыбнулась — хорошо же всё. На самом деле хорошо.

Аспид тем временем к Ясеньке другую сторону страшной морды повернул, глаза прикрыл блаженно, когда рыжая чешуйки расправлять стала, напевая что-то. Где-то в глубине терема кто-то возмутился, рыкнул, булькнул, что-то прокатилось по лестнице, ойкнуло, вздохнуло. Заорало голосом Шкета и принялось часто икать. Огня засмеялась, заглядывая через открытую дверь в сени.

Елисей снова вздохнул, подумал, что как-то иначе он себе семейную жизнь видел. И брачную ночь тоже. И гостей в терему. И уж точно — живность домашнюю. Аспид рогами пошевелил, на княжича синий глаз скосил. Фыркнул — у тополя рядом голые ветки занялись. Змей на них хоботом дунул — погасли. Огняна головой повертела, всех ещё раз оглядела, посмеялась счастливо, дурного настроения Елисея не разделяя. Мало ли она его видала в стане строгим да злым, когда глаза молнии мечут и уголок губ кривится недовольно. Не испугает! Тогда не боялась, теперь и подавно. Она теперь-то уж точно знает, как строгий наставник и славный воевода глядеть умеет. Когда рядом нет никого, а Огняна улыбается и ладони ласковые на плечи ему кладет.

Счастливая Полянская, наконец, посмотрела по сторонам, приветливо душегубам закивала, Огняну к себе поманила — иди, дескать, познакомлю! Огня, сунув в рот остатки сушки, руки о кольчугу вытерла и вприпрыжку к аспиду бросилась, с разгону ему на когтистую лапу уселась, крылья тут же погладила. Елисей воду из ковша допил, головой помотал, к Мирославу повернулся. Рыкнул устало:

— Забор тебе чинить! Твоя девчонка — и змеюга, стало быть, тоже твоя!

Соколович кивнул, хитро прищурившись. Про некогда оставленный выученной душегубке боевой нож припоминать не стал — он с некоторых пор научился и бревна, и соломинки во всех глазах не замечать. Упомянутая душегубка снова засмеялась заливисто, чем в очередной раз удивила Мирослава. В коммуналке Огняна смеялась раз в неделю по большому поводу, тут же ей — палец покажи, она и зальётся.

В тот же миг зачем-то распахнулась калитка, которая только лишь на втором куске забора держалась, и во двор влетел вихрем волшебный волк с Зиминым и Зорей на спине. Волк увидел аспида, затормозил всеми лапами, едва не сбросив седоков, шерсть вздыбил, оскалился. Ставр увидел аспида, на землю прыгнул, меч выхватил. В душегуба немедля Зоря вцепилась, в зашипевшего змея — Яся. Огняна, сидящая верхом на резко взметнувшейся когтистой лапе, на рванувших к ней душегубов замахала сердито — стойте, где стояли, вас не звал никто.

— Яська! Твою лошадку привезли! — закричала меж тем Лешак восторженно, Ставра оставляя. — Здравствуй, мой хороший, помнишь меня? Эх, на тебе бы к великому князю слетать надо! Вся бы площадь в рассыпную, а я одна красавица!

Зоря в пушистой шубке, сапожках, платье длинном, с вышитым очельем на голове, звенела кольцами височными да браслетами обережными. И выглядела ярко и до того непривычно, словно и не она это вовсе. Махнула молодцам да девицам у крыльца, ласково улыбнулась Огняне, Ясеньку по ладошке погладила. И на аспида уставилась с восторгом почти детским, забормотала что-то про яд, огонь, чешую и когти. Змеюга на Зоряну Ростиславовну тоже очень пристально глянула, вздохнула, левым хоботом на ученую ведьму дунула.

— Помнишь, солнышко мое, помнишь, маленький! — защебетала Лешак так нежно, как только в подвальчике с ядами своими разговаривала. — И я тебя век не забуду, ласточка чернокрылая, спасибо тебе!

Зоря повернулась к Ставру с совершенно шальными глазами, объяснила, кивнув на змея:

— Мы с ним в одном каземате сидели!

И тут же на правах старой знакомой полезла к аспиду обниматься.

Зимин моргнул. Аспид вздохнул. На крыше Елисея конек занялся. Глинский обреченно на ладонь подул, тучку наколдовал — дождем крышу поливать начало. Змей покачал головой виновато, дескать, прости, не со зла, так получилось просто. Елисей с Мирославом и Есенией кивнули одинаково обреченно.

— Ой! Яська! — вспомнила Зоряна, из-под клюва птичьего выныривая. — Нас тут Яга обогнала час назад, велела тебе передать записочку. Прямо на лету берёзу ободрала, ногтем нацарапала. Она пока у Игоря, сама не может явиться.

И бересты кусочек Ясне передала. Полянская от могучей чешуйчатой груди аспида отлипла, что-то прощёлкала ему и бересту развернула. Ахнула, вскрикнула, так, что жуткий аспид вздрогнул, засияла, бересту выронила. Мирослав на всякий случай закаменел, Елисей — поморщился, а Есения с подоспевшей Зоряной переглянулись понимающе.

Огняна, рыдая от смеха, глядела как Полянская Миру на шею кидается и что-то щебечет про родителей. Дескать, от ифритов возвращаются, можно теперь! Она их слетать встретить хочет. Два дня, две ночи, они со змеем быстро обернутся!

— Одна? — наконец разомкнул губы Соколович.

— А ты что, со мной полетишь? — удивилась ведьма. — А Игорь отпустит?

Мирослав с мукой глянул на Елисея, Глинский представил, как бы он Огняну отпускал на кордон в компании крылатой змеи, оглянулся в поисках провожатого.

— Я! Можно я? — взмолилась вылетевшая из терема Зореслава. — Да я легко, я запросто!

— Леший тебе, а не аспид! — прогрохотал из терема раненый медведем Иван Ратмирович. — Кто мне вчера только обещал!..

Зореслава нырнула в дом — мужа успокаивать.

— Игорь никого не отпустит, — уронил Мирослав.

Великий князь, выдвигаясь в поход, затребовал к себе всех без исключения душегубов, проверенных поездкой к древлянам. Обещался после похода кого обратно в расположение отпустить, кого — оставить при себе личной дружиной. И Елисей резоны Игоря понимал.

— Ставр? — повернулся Глинский к стоящему осторонь Зимину. Тот плечами пожал, от Мирослава согласия дождался, кивнул коротко. На Зоряну, что у аспида одна ворковать осталась, поглядел внимательно.

— Елисеюшка! — донеслось раскатистое. — Ты бы хоть предупреждал, что у тебя краса такая на хозяйстве имеется!

От терема Владимиры, что тоже был под завзку наполнен гостями, шла Младлена Дамировна, а позади нее — ненаш Алексей Викторович, Володя и кикимора Кошма.

— А он что, всем девицам нравится, это мне кровь мавочья мешает? — уточнила у Огняны Есения, поморщившись, когда змей чересчур резко крыльями ударил.

— Понятия не имею, по разумению моему, не должен, — засмеялась Огняна и принялась рассуждать:

— Но гляди: у Яси с ним дела давние, у Зори — дела сердечные, а Младлена Дамировна…

— …это Младлена Дамировна, — закончила со вздохом полумавка, и душегубки бессовестно рассмеялись.

— К Зоряне Ростиславовне он вообще как-то особенно нежен, — довольно заметила чуть растрепанная Зореслава, показываясь на пороге.

— У него Зоря что-то вроде птенца, раны ей залечивал, — засмеялась Яся, за милованием Зори и аспида наблюдая. — Дружба тюремная — она как ратная, а то и ближе.

Соколович поперхнулся, Зимин закашлялся, Огня улыбнулась. Когда-нибудь она над этим тоже смеяться научится. Душегубы из терема Владимиры во двор вошли, вежливо через калиточку, будто и не было ползабора снесено. Алексей Викторович от аспида подальше встал, ремень винтовки поправил явно лишний раз. Кошма вообще зашипела злобно, в дом пошла — Зореславину дочь забирать.

Душегубы заговорили, загомонели — ничего не понять, никого не расслышать. Елисей на товарищей поглядел, спросил сразу всех — сломанным голосом, да его как всегда услышали:

— Любомир Волкович где?

— Не ночевал, — зло отрезала Есения, на княжича поглядела, голову отвернула резко и собираться пошла.

Глинский невольно поёжился — мороз трескучий, и только. Хорошо всё.

— Волосы переплети на воеводские косы, и выходим, — приказал Елисей, ухватив за локоть пробегающую мимо Огню.

— Зачем это? — удивилась она, глядя на простую душегубскую косу Мира и ещё распущенные со сна волосы Елисея.

— С нами идёт новая дружина витязей. Возьмёшь над ними воеводство.

Аспида на княжий двор к дружинникам всё-таки не взяли, пожалели зверя. Оставили с Мирославом — Ясю и Ставра в дорогу снаряжать, душегубов, что ещё несколько свободных часов имели, раззадоривать. Елисей взял с собой всего троих — Огняну, Зоряну и Есению. Посреди княжего двора Глинский остановился, беспечно кивнул Огне на гогочущих у заснеженного столетнего дуба витязей — лицо в лицо, голос в голос, волос в волос.

— Ступайте, Огняна Елизаровна, — велел ласково.

Душегубка по вытоптанному снегу с ноги на ногу переступила, ремни на груди проверила, да и пошла к витязям, ни на кого не глядя. Елисей в спину ей посмотрел, на учёную ведьму взгляд перевел, спросил:

— Зоряна Ростиславовна, а не прогуляться ли нам вдвоём к великому князю?

Зоря тряхнула головой, кольцами височными зазвенела, ладонями белыми в локоть воеводе уцепилась.

— С честью, Елисей Иванович!

И засмеялась. Эта Зоряна Лешак отличалась от въедливой, несговорчивой, заносчивой ведьмы в подвале ненашенского дома культуры, как день от ночи. И Елисей затруднялся ответить, которая забавляла его больше.

— Я? — уточнила третья его спутница, Есения.

— Любомира найди, — тихо попросил Глинский.

Что-то тоскливое дернулось у него в груди, когда лицо полумавки стало очень упрямым. Но даже сейчас, будучи речницей великого князя, она не посмела ослушаться противного её нутру приказа бывшего наставника. На Огню среди витязей поглядела мрачно, деньги в кошеле нащупала и вон пошла — осведомителей своих пытать.

…Витязи, у дуба расположившиеся, были как на подбор — высокие, плечистые, со лбами высокими и взглядами чистыми. У девиц — косы в руку толщиной, брови вразлет, на щеках — румянец горит, взглядами пламенными мух на лету сбивают. Это среди душегубов — и стар, и млад, и высок, и низок. В душегубы брали по сильной волшбе, ловкости да умениям особым, среди витязей же в цене была разумная сила, потому и были они все как один.

— Здравы будьте, добры молодцы и красны девицы, — обратилась к ним Огняна с коротким сдержанным поклоном.

Витязи умолкли, к девице с улыбками поворотились.

— И тебе здоровья, красави… ца, — ответствовал светловолосый и светлоглазый северянин, при взгляде на косы воеводские спотыкаясь. — Н-да.

Витязи переглянулись, плечами повели, к Огняне дружно поворотились. На меч воеводский поглядели, на снаряжение душегубское, на девчонку — мелкую да тонкую, что едва до плеча им дотягивала. Снова переглянулись.

— Ты, что ли, воеводой нашим будешь? — протянул светловолосый, и недоверие всё-таки прозвучало в его голосе, как он ни старался.

— Я, добрый молодец, я, — согласилась Огняна ровно, волнения своего не выдавая.

Витязи вздохнули. Огня ногами в землю прочнее упёрлась. Это своими дружинными, кто с тобой не один бой прошел, командовать сподручно. Они сами за тобою хоть в огонь, хоть в воду, хоть к Пряхе под ножницы. А тут — дружина, что её не знает, мало того, сызнова собранная, они и между собой ладу пока не имеют. Загадал ей Елисей загадку, от души загадал.

С другого боку — спасибо, хоть не душегубов дал, уж те-то её точно в пыль бы стёрли.

— Ну, ты же понимаешь, — начал меж тем всё тот же северянин, меч обнажая.

Он был выше её на две головы, а Огняна не тренировалась полтора года — не считать же за тренировки бои с Соколовичем три ночи в седьмицу, когда ей сны показывали, право слово. И левая рука, пострадавшая в борьбе с тыквой, порой ещё болела и дергала. Но если витязь её победит, не видать ей воеводства. Зато сраму…

— Понимаю, — кивнула она и, не отстегивая от пояса взведённого малого арбалета и не меняя выражения лица, стрелой выбила меч из рук витязя.

С нескольких шагов да для справного душегуба попасть в меч — не велика беда. Храните, боги, Есению, что всегда носит свой взведенным, и сегодня утром при Огне стрелу в ложе вогнала, ремешок предохраняющий пристегнула и на подругу глянула со значением — повтори, мол, пригодится. Мы всегда на войне.

Огняна рванула лук со спины, перехватила, стрелу из колчана дернула, рослой дружиннице шлем с головы снесла.

— Волосы красивые, жалко же прятать, — сказала воевода с усмешкой, лук опуская и витязей спокойно, но цепко оглядывая — будут ли ещё желающие потягаться с нею.

Девчонки рассмеялась, шлем поднимать стали, на Огню поглядывать приветливо. Молодцы не спешили — не так просто витязю лихому перед девицей колено склонить да меч положить, пусть она и душегубка. Душегубка же взгляда со шлема не сводила, и первая же дружинница, что металла коснулась, руку отдернула резко.

— Горячий! — пожаловалась девица.

Вокруг шлема начал плавиться снег. Витязи загудели одобрительно.

— В заговорах соревноваться будем? — спросила Огняна северянина, отводя глаза от шлема.

— Не будем, — белозубо улыбнулся тот. — Добро же. Кому присягать прикажешь?

Огня с трудом сдержала вздох облегчения и удержала лицо.

— Огняне Елизаровне.

— Решетовская? — спросил кто-то из молодцев, вглядываясь в неё недоверчиво.

— Глинская! — обрадовался кто-то из девиц. — Вечор в западной казарме Елисей Иванович свадьбу играл!

Огняна кивнула, слова не молвила — боялась, от волнения голос предаст. Меч, Елисеев подарок, из ножен вынула, в заснеженную мерзлую землю перед собой воткнула. Один за одним витязи, как стояли, мечи вынули, на колени опустились, а мечи перед собой положили, рукоятью к воеводе. Шлемы сняли, головы склонили. Так когда-то она сама Елисею присягала, в первый день минувшей войны. Теперь же войны не было, и враг побеждён, а она, Огняна, — жена и воевода.

Что-то жгучее коснулось затылка, и душегубка повернула голову к крыльцу княжего терема. Елисей смотрел на неё, и улыбка его была торжествующей. Он гордился. Огня отвернулась от мужа, меч из мерзлой земли выднрула. Витязи поднялись один за одним, без стеснения обступили свою воеводу — спрашивали, рассказывали, рассматривали.

Долго ли коротко, а на княжем дворе, на лобной площади стали собираться душегубы. Елисея ещё не было, а вот Полянская и Лешак уже вдвоем чуть поодаль стояли, под деревом. Стояли и смеялись чему-то. Потом к Огняне повернулись, к себе поманили и снова засмеялись.

— Попрощаться зашли, воевода, — весело мотнула вокруг головы странно-переплетенными косами Ясна, — отправляем меня в пески зыбучие, а Зоряну Ростиславовну — в тюрьму коммунальную.

Решетовская нахмурилась — неприятно было такое про Зорю слышать. Особенно от Яси. Повернулась к Лешак, прищурилась. Спросила очень ласково, о чем со вчера хотела:

— Уверена в том, что вчера сделала? Двадцать лет у ненашей прожить — не поле перейти.

Ясна кивнула в такт Огниным словам, соглашаясь, а сама глаза от обеих девчонок спрятала. Зоря, наоборот, глянула на соседку по каземату прямо, сочувственно и насмешливо. И ответила по-доброму, словно давно об этом думала и смирилась уже со всем, что скажет, что сделает и что дальше с ней станется. Только вскользь прикоснулась к очелью вышитому, которое в коммуналке, понятное дело, не носила. И которое ей шло, очень шло.

— Ну что ты, Огня, какие там двадцать лет? Ты ж ведьма умная, понимаешь, что мне у неволшебных весь свой век коротать. У наших кто меня ждет, кроме Яси? Имя опозорено, в науку ход закрыт, а к сыновьям закон не допустит, своей Василисы-то у меня нет.

— То-то тебя великий князь вызывал на разговор близкий, — кивнула Решетовская, — небось, почти час при закрытых дверях твердил, какая жалкая ты кикимора, Зоряна Ростиславовна.

Ученая ведьма враз серьезной стала, оглянулась и голос понизила:

— Может, Игорь и хочет чего-то от меня, да только громко о том не сказывает.

И добавила радостно:

— Зато свидания мне с волшебными разрешили и никого боле в каземат наш не подселят. С таким-то счастьем, да без снов наших любимых, я, глядишь, и жить начну потихоньку, а не часы до ночи отсчитывать.

— Какой, однако, щедрый у нас князь, — вполголоса фыркнула Огня, улыбку пряча. Хитёр великий князь, как змей хитёр. Занятно бы узнать, кого он поставит теперь Зоряне Ростиславовне в надзорщики. А что он этим лично озаботится, Глинская не сомневалась.

Полянская плечи расправила, ладонями по лицу прошлась. И тут, на удивление Огнино, улыбнулась. Нормально улыбнулась, весело. Потянулась, подругу поцеловала и очелье с каменьями разноцветными у нее на лбу поправила. Но Зоря качнула головой, губы сжала, сняла со лба украшение, в карман положила и дальше сказывала, волосы стриженные разлохматив.

— Институт закончу. Работу найду. К сорока годкам ненашинским это, конечно, весело будет, но где наша не пропадала! Ты, Огняна Елизаровна, в гости приходи, коль пожелаешь, теперь оба каземата мои! Краску куплю, стены покрашу. Семицветик поможет, Даяна покормит, Вика стихи продекламирует!

Огня кивнула, и расставание их очень ярко вдруг ощутила. Думала — просто ей с коммуналкой проститься будет, не оглянется. И правда не оглядывалась, пока девки рядом были. Теперь же смотрела на них и понимала — все хорошо, все закончилось, но закончилось действительно всё. И Огняна по ним обеим — вот диво-то! — скучать будет.

Юнка Решетовская каждый год из стана завершивших обучение провожала. И все договаривались — вот мы-то, мы уж точно пропадать не будем. Встретимся, пир закатим, письма писать будем. Поначалу и вправду писали. Не все и не всем, но бывало. После вести заканчивались, и Зореслава — едва ли не первая из их стана, кого Огня после начала войны встретила. И потому она знала уже сейчас — это Яся с Зорей будут держаться, как две вишенки череночками. Она, Огня, будет видеть Ясну только если Мирослав после похода в княжеской дружине останется. И Зорю — только если Яся останется и Огню с собой брать в коммуналку будет.

И от этого почему-то вдруг стало грустно.

— О, краса наша худосочная, чудо в решете дырявом, а кольчуга-то тебе шибко идети!

Шкет, переливаясь всеми оттенками зеленого, несся прямо на душегубку, огибая душегубов с витязями и радостно скалясь на всю сотню своих острых зубов. В нечесанных лохмах домового орал белый котенок, за спиной тарахтел короб, на шее болтались бусы из шишек и пуговиц. Воевода Огняна Елизаровна невольно шагнула назад и поморщилась от радостного вопля барабашки:

— Подарочек, воевода, волоку тебе подарочек!

Домовой затормозил перед девчонками, щёлкнул пальцами и затряс головой. Несчастный котенок выпустил из когтей шкетовские космы и скатился Огне на руки. Мяукнул жалобно, голубыми глазами на Решетовскую глядя.

— Его Святозаре или вот этого? — деловито поинтересовался барабашка, вытаскивая из короба пятнистого трехцветного кота и суя его Огняне поверх белого. Пушистые взвыли на два голоса, Шкет скорчил рожу и зашуровал в коробе, перекрикивая живность:

— Зоря твоей мелкой кота обещала, когда та еще блины у нас в коммуналке трескала! Я ни при чем, у меня просто память хорошая! Огнюшка, пирог тебе с вишней или с капустой, худоба моя горемычная? Я думал Сейке черного хвостатого-усатого, да не нашел! Вам гостинцев не взял, девоньки, нечего рты раззевать! Зорю в коммуналке передача от самобранки ждет, скатерка линялая расстаралась, говорит, никогда раньше для тюремных еще не готовила, как бы не осрамиться! Ох, ужель осетра в белом вине замариновала…

Шкет перевернул короб вверх дном, потряс над снегом. Высыпались крошки да ошметки теста с завитушками. Домовой жалобно скривился, метнул глазами на Ясю, снова скривился, но уже злобно. Руки в боки уставил, зачастил:

— А тебе, Полянская, пирогов не положено! Думаешь, не знаю, что ты аспидушку своего моим вареньем прикармливала? Я в твой терем теперь не перееду, сколько не проси! Клюквенное, Ясна Владимировна, клюквенное! Да как только рука у тебя не дрогнула, родня корге ты моя рыжая? С Ягой буду жить, она приглашала!

Барабашка за миг выудил из короба застрявший румяный пирог, ткнул его Решетовской под мышку, перебросил обоих котят Ясне с Зоряной, глотнул из фляжки, щелкнул хвостом, подняв снежное облако, снова глотнул из фляжки, протянул ее Лешак. Та прищурилась, глотнула, на флягу взглянула и расхохоталась:

— Бросил пить, что ли, радость наша переливчатая?

Переливчатая радость немедля обиделась не на жизнь, а на смерть, о чем не замедлила сообщить глухим басом:

— Дети, Зоренька, дети! С детьми я никогда не пью! Огня, а, Огнюшка? А уболтай Зореславу, чтоб та свою мелкую оставил в терему, а сама пусть в поход с мужем шлендрает! Веселее нам станет! А то этот Иван Ратмирович доведет меня до разрыва сердца за эти полгодика.

— Ага, — согласно закивала Огня. — В одном терему ты, коты, Светозара, Сейка, и Ярина! Да о чем речь, Елисею ж гнездо семейное ни на ноготок не жаль, разносите его к бесам!

Домовой насупился, лохмы дыбом поставил, когти выпустил. Потом обратно втянул. Почесал в затылке, вздохнул. Махнул хвостом, прищурился лукаво. Огняна головой помотала:

— Не надейся, — пропела весело. — Володя с Кошмой все равно остаются за старших над детьми, и не пытайся даже у меня поблажек выпросить. Как Елисей сказал — так и будет.

— Ла-а-адно, — буркнул Шкет. — Но вот е-е-ежели Иванушка-заразушка с женой поедет, то я Ярину ж можно, да? Елисей будет не против, чесслово!

И кинулся с девками целоваться, пока Огня его и вправду к Глинскому не отправила.

— Зоренька, буду к концу месяца, травушку принесу, которую просила! Яська, коль прокатишь на своем чешуйчатом, все прощу и даже варенье с мятой! Огняна Елизаровна, умница ты наша разумница! Так я Светозаре пятнистого, а Сейке белого?

Одним махом котят у девчонок забрал, на шею всем бросился, оторвался и помчался по площади, вопя и ратных отгоняя скрежетом:

— С дороги, душегуб, иначе зашибу! Убери лапу, у меня поклажа ценная!!!

— Боги, напомни, где ты его только взяла, Зоряна Ростиславовна? — схватилась за виски Огняна, пихая пирог первому идущему мимо витязю, чтобы не мешал. Подняла голову, увидела невесть откуда взявшегося Зимина, который девчонкам показывал: время, время! Озлела — оскомину этот душегуб набил, нечего за Зоряной хвостом таскаться! Повернулась к соседкам по каземату тюремному и вдруг поняла — и правда, всё. И если… Додумать не успела — обе ведьмы потянулись душегубицу целовать. По-полянски, в волосы. И обе улыбнулись так, что сразу ясно стало — они о том же подумали.

— Бывай, воевода Огняна Елизаровна, — улыбнулась переговорщица рыжая, — Ежели чем смогу, Миру говори обязательно.

— Удачи, Огня, — подмигнула детоубийца стриженная. — Ясю через Соколовича всегда найдешь, а за мной не заржавеет.

Обе махнули прощально, повернулись и прочь пошли по площади заснеженной, где их Зимин и три лошади под седлами ждали. Ясна шла, словно пританцовывала. Лешак шагала ровно, четко, словно ратная.

Есения подошла к Огняне, вытершей защипавшие глаза, стала плечом к плечу. На девчонок, которых Зимин в седла закидывал, посмотрела, глазами злыми по крышам теремов пробежалась.

— Не нашла? — спросила Огня, и что-то царапнуло в её душе, сникло.

— Нашла, — горько кивнула рыжая, всё ещё на подругу не глядя. — Сейчас явится, волчья сыть. Вон туда гляди, когда любопытно.

На двери харчевни кивнула, а сама отвернулась, витязям, что кланялись ей охотно, поклонилась коротко, с трудом улыбку из себя выдавив.

— Да нет никого, — покачала головой Огня погодя, когда под её рукой нетерпеливо заиграл волшебный олень.

Только молвила — двери харчевни отворились. Любомир Волкович, трезвый и лихой, шагнул на снег, ладонью короткую бороду почесал. На пороге следом за ним показалась хорошенькая молодуха, узелок, видать, с чем съестным, душегубу сунула. Громыка узелок не взял, покачал головой, молодуху в губы поцеловал крепко, да и пошёл к своим, не оборачиваясь.

— Будет тебе, Есень, — Огняна тронула за кольчужный рукав тетивой натянутую Есению. — Ну это же Любомир Волкович, ну он же…

— Мавка она, — отрубила душегубка, отступая, чтобы кольчуга из рук подруги выскользнула. — Мавка.

И ушла, сапожком снег пнув. Огняна дышать забыла. Мавка. Марина была мавкой, и сбежала она из-под волшбы Любомира. И нашёл её тоже Любомир, хотя Мир всю подноготную, казалось, у соседки выведал, а ничего не заподозрил. И в лесу, когда Огне было пятнадцать, а костёр вокруг стрелы Елисея бросал лиловые отсветы, их видеть могли мавки. И Есению от мавок защитил Любомир. И…

Громыка шел к ним беззаботной вольной походкой. Ближе. Ещё ближе.

Втянув сквозь зубы морозный воздух, Огняна развернулась бежать — ей нужно было немедля найти Елисея. Но каменные руки ухватили её ещё в развороте — Елисей как раз споро походил к жене, и поймал её, удержал, прижал к холодной кольчуге так сильно, что Огняна, ещё бегущая, летящая, оцарапала ухо о нагрудник.

— Тихо, — велел он ей на ухо едва слышно, прижимая её голову к своей груди, чтобы не дёргалась. — Тихо, говорю.

Огняна глотнула обжигающего воздуха и тут же почувствовала, как крепко сжались пальцы Елисея вокруг её руки. С трудом выровняв дыхание, душегубка поднялась на цыпочки — дотянуться до уха Елисея и всё ему рассказать, но Глинский не дал, отстранился, не отпуская жену, потащил её за собой к крыльцу терема, с которого спускалась уже невестка Игоря, Белояра. Красавца, взятая им сыну всего несколько седьмиц назад, дабы её мать, княгиня угличей, бунтовать против великого князя не вздумала. К Белояре подвели самого спокойного оленя, и девица с достоинством села на его серебряную спину. Пропустив статную угличскую княжну, что окинула Огняну взглядом, полным плохо скрываемого презрения и недоумения, душегубы завернули за угол.

В тихом углу двух глухих стен Елисей выслушал жаркий шепот Огни, всё больше темнея лицом.

— В терему, из которого бежал Вольга, нет никаких потайных ходов, — сказал он тихо и ровно, но за спокойствием его чувствовалось неясное какое-то ожесточение. — О ходе, которым он якобы ушёл, всем сказали, дабы умы не смущать. Вольга исчез при помощи волшбы и никак иначе.

Огняна ладони в кулаки сжала, на Елисея поглядела с мольбой в глазах — не говори, не произноси вслух. Забудь, что она только что наговорила, забудь немедля! Она это сказала, дабы ты её успокоил, разуверил, посмеялся над глупыми подозрениями, а не сверкал тревожно глазами и не говорил эти страшные, всё ломающие слова. Молчи, иначе всё закончится, рухнет прямо здесь, а она не готова к этому. Всё хорошо Елисей, всё теперь должно быть хорошо!

Елисей мольбе её не внял.

— До самых ворот древлянской столицы о ветках смородины, что волшбу у древлян забрали, знали только я и Пуг, — продолжил он безжалостно. — Если леший не предатель, то подготовиться у Вольги времени не было. Кто-то дал ему витое кольцо, Огняна. В то утро дал.

Душегубка задышала часто очень. Нет, пожалуйста, не говори. Нет, нет, нет!

— Предатель сейчас на площади, Огняна. Предатель среди нас.