Глава 31. Алая лента

Над Трибуналом метались одинокие снежинки, рвано подвывал холодный ветер, глаза нещадно резало отраженное снегом зимнее солнце. Елисей сидел на нижних ступеньках парадной лестницы, тяжело опираясь на меч, и смотрел, как на крыльце Трибунала все больше и больше каменеет Мирослав. Огняна сидела тут же, на одном с Елисеем меховом плаще, постукивала пальцами по рукояти его меча и небрежно, но цепко поглядывала на стражу у выхода для осуждённых, воткнутые по двору жерди с сигнальной волшбой, потрепанного Соколовича и пробегающих рысью гонцов. Зоряна старательно вышагивала по дуге от парадной двери Трибунала к черной, пиная снег; на Мира не смотрела, кольца на пальцах не терзала. Любомира Волковича с ними не было — он нырнул обратно в свою судейскую вотчину — выяснить, что к чему, да не появлялся с тех пор.

Глинский, пристроив ногу так, дабы не слишком болью стреляла, думал, что теперь делать придется. Отбивать, как только Ясна Владимировна во дворе появится, — вариант, да оленей только двое, а уводить в таком случае придется всех. К Игорю идти прямо сейчас — можно, в общем. Если только Ясну в коммуналку бесову прямо из Трибунала не вернули. Если только не чёртом единым сильны всякие Гурьяны Ладиславовичи. А когда бы…

— Выперли! Меня выперли! — трагично возвестил Любомир Волкович, выходя на крыльцо и окидывая взглядом сразу всех, обративших на него требовательные глаза. Закончил раздражённо:

— Ни черта не сказали. Бегают.

Удержав разочарование — отсутствие вестей всяко лучше, нежели дурные вести, — все как по приказу вернулись к своим мыслям и метаниям, только теперь в обществе Громыки. И точно так же разом все вскинулись, когда во двор влетел белый рысак с золотыми копытами, встал на дыбы, заржал и остановился как вкопанный. Игорь, один, без стражи, спешился, бросил поводья и поспешил ко входу в Трибунал.

— Княже… — подступил к нему Елисей, но продолжить не успел.

— Коня примите, — бросил великий князь, взглядом по Огняне скользнул и скрылся за дверью, не оставив никакой возможности с ним заговорить.

Душегубы переглянулись тревожно, а у Зоряны так отчётливо задрожали плечи, что Любомир не выдержал, поморщился и сбежал к ней по ступенькам, обнять потянулся. Лешак не далась, дернулась. Вырвалась, когда перехватить попытался, да и убрела прочь от него по утоптанному снегу. Поводья княжеского скакуна взяла умело, по морде потрепала ласково и к коновязи повела. Громыка, потемнев, озлев, к выходу для осужденных споро двинулся и за дверями бесшумно скрылся. Гонец молоденький пробежал по двору, и снова тихо стало.

Двери Трибунала отворились, когда Глинский уже был близок к тому, чтобы совершить то, что даже для себя не посмел — вызвать из казарм своих душегубов и отправить их на разведку в коммуналку да в припрятанный от лишних глаз двор для казней. Ибо неподвижный Мирослав был бел и страшен.

Игорь вышел на крыльцо все так же один, только теперь не спеша. Двери за ним затворились, душегубы все поднялись, за каждым движением государя следя неотрывно. Великий князь кивнул Глинскому подойти.

— Обойдешься без отдыха, Елисей, — сказал он мрачно. — Завтра к полудню чтобы все у терема моего были, а Лешак твоя — и того раньше.

— Как скажешь, княже, — кивнул Глинский. — А…

— Там? — Игорь понимающе кивнул на Трибунал, уголком губ недовольно дернул. — Да повесили, чего уж теперь.

У коновязи вскрикнула Зоря, Огняна бросилась к пошатнувшемуся Мирославу, Елисей побелел. Игорь недоуменно оглянулся и на всякий случай уточнил:

— Гурьяна Ладиславовича. А рыжая твоя послухом у него побыла, теперь пауков из чулана писарского вываживает, обосновались.

В подтверждение его слов на крыльцо из дверей неслышно скользнула Полянская. Мирослава, что стену подпирал, увидела тут же, глазами полыхнула так, что Трибунал сжечь можно. За ней восторженной стайкой воробьев порхнули судейские молодцы, обступили, загалдели:

— Ясна Владимировна!

— Благодетельница!

— Век помнить будем!

— Век ещё прожить надо, — фыркнула Яга Остромировна, отодвигая стряпчих и выходя след за растерявшийся племянницей. — Любомирушка, деточка, они не вернули мне ступу! Ты не мог бы…

— Обязательно, Яга Остромировна, всё сделаем, — пообещал идущий позади Любомир, останавливаясь на ступенях и каменея — у коновязи, у белого княжеского скакуна на груди у Зимина почти лежала и прятала лицо Зоряна, а бессовестный душегуб гладил дрожащие округлые плечи. Что-то жестокое, волчье скользнуло по лицу Громыки, в оскале волчьем растворилось и пропало, как не бывало.

— Как вас найти? — меж тем не унимались писари да стряпчие, не спеша отпускать вовсе ошалевшую Ясеньку, что рвалась к своим, а выбраться из круга судейских никак не могла. — Ежели ещё попросим, не откажете ведь?

— Откажет, — наконец разомкнул губы Соколович, от стены так и не оторвавшись. Сказал ровно, на писчих глянул ласково, да те мгновенно обратно в двери Трибунала втянулись. Полянская на секунду замерла, будто убеждаясь, что наконец от всего и всех свободна, а потом кинулась Мирослава целовать. Губы, руки, волосы. И смеялась, и говорила ему что-то, и снова целовала. Мир молчал, только прижимал ее к себе крепче и улыбался. Губами улыбался.

Зоря Ставру что-то шепнула, тот ее выпустил, отступил. Ведьма, чуть качаясь, до Глинских дошла, с Яси глаз не сводя, Огне в плечо вцепилась. Душегубка, ладонь мужа отпустив, Зоряну подхватила, обняла непривычно крепкими, уверенными руками, улыбнулась ободряюще. Тут же со спины Зоряну за плечи другие руки поддержали. Лешак голову повернула, прищурилась, спросила колко у строгого, неприветливого Громыки:

— Остромировна? Это она его, что ли?

— Сначала он её, потом она его, — буркнул Любомир Волкович, отпуская Зорю. — В жизни так обычно и случается. Это он её в каменный мешок упёк, как излишне близко к нему добралась. А Игорь всё понял.

Еще что-то сказать хотел, как вдруг Зоря подобралась вся, нахмурилась, в сторону указала и спросила нервно:

— А эти откуда? С ними вы тоже не поладили?

По дороге чуть не рекой текли ратные, в кольчугах, шлемах, с мечами обнаженными наперевес. Во главе душегубка шла, красивая, рыжая. С арбалетом взведенным.

— С этими как раз поладили, — ощерился Любомир, на Зоряну посмотрел зло, всех обошел и к дружинникам навстречу вышел. Молодцы ратные, радостные да развесёлые, по двору растеклись, товарищей своих в круг беря. Володя, впервые за последний год в кольчуге, Огняне глазами сияла, но обнимать-целовать не бежала, обычаи чтя.

— Есенечка! Радость моя лесная, ты нас спасать надумала? — улыбнулся Громыка, подходя к своей бывшей юнке, с недавних пор — речнице великого князя. Дружинники дружно загоготали.

— Дело у нас к Елисею Ивановичу, — серьезно молвила полумавка сразу и Громыке, и Игорю. Князю поклонилась, взглядом разрешения прося продолжать. Игорь рукой махнул милостиво, поглядел с интересом. А Елисей с Огняной, светлые, улыбчивые, за руки взявшись, вперёд шагнули, зная, что за разговор предстоит.

— Вы, душегубы славные… к венцам ходили? — спросила Есения, и голос её чуть дрогнул. Не то смех наружу рвался, не то что иное. Любомир посмотрел на неё, подумал, пока дружинные хохотали под звон кольчуг, да и рядом стал, рукой едва её ладони касаясь. Есения поглядела на воеводу благодарно.

— Ходили, — меж тем с деланным раскаянием покивал головой Елисей, и голос его звучал почти как обычно, без хрипоты и сиплости.

— Братство дружинное об том спросили?

— Не спросили, — покаялась Огняна, едва сдерживая улыбку.

— Негоже, — отрубила Есения Вольговна. — Как исправлять оплошность будете?

— На пир звать, вино наливать, пироги подавать, — ответил Елисей Иванович и к князю повернулся, поклонился. Тяжело сглотнул и сказал непослушным голосом:

— Сделай милость, княже, почти нас сегодня на пиру свадебном. Когда бы не ты, не бывать ему. Тебя первым зову.

— К обыгрышам подойду, — кивнул Игорь, на больную руку Глинского посмотрев. — Погляжу, как эта пташка тебя, Елисей, за пояс заткнет.

— Знать, такова судьба моя, — улыбнулся Елисей и сказал совсем сипло:

— Огняне Елизаровне и проиграть не зазорно.

Огня, как и полагается, глаза ресницами притенила, да тут же на Игоря глянула смело. Уверенно глянула, не так, как осужденная могла, а как славная ратница имела право.

— Поглядим, — хмыкнул Игорь, сверху вниз душегубку осматривая. — Вина пришлю.

— В казармах столы накрыты, — с поклоном отвечала Есения, по праву княжеской речницы подступая к разговору. — Ни одного терема на всех не станет.

Елисей закашлялся сильно, от Игоря и душегубок отворотившись, махнул на притихших дружинников, прохрипел жене едва понятно: «Приглашай». Огняна вперёд вышла, всем разом поклонилась, ко всем разом обратилась звонко, громко:

— Товарищи ратные, воины славные! Судьба наша — кровь вместе лить, но сегодня нам вино вместе пить. Благословите душегубов Глинских.

— Ура, Елисей Иванович! — крикнули разом ратные. — Ура, Огняна Елизаровна!

Рыжая полумавка Есения косами тряхнула, арбалет взведенный вверх подняла — перед ней войско ратное расступилось, проход образовав. Вдоль прохода дружинники стали лицом друг к другу, мечи, что так и не были в ножны вложены, к небу подняли. За ними остальные повторили, и тогда Есения, опустив арбалет, вдоль прохода того стрелу пустила. Низко стрела полетела, ленту алую за собой неся. У самого края толпы ратной стрела та упала, лента на снег легла, на маки багряные распалась. Рдели живые маки на снегу, как кровь на поле ратном, вино на скатертях браных, румянец на ланитах девичьих. Вся судьба душегубская в тех маках была.

Елисей с Огняной ступили на дорогу алую, под мечи острые, мимо братства дружинного. Рука об руку, в одно дыхание. Навстречу им — улыбки искренние. В глаза им — глаза дружеские. Впереди им — дорога без конца. До ножниц Пряхи и дальше.

— Котя-я-я-я!!! — закричал высокий детский голосок и засмеялся заливисто.

Глинские едва успели до стрелы упавшей дойти, как маленький меховой комок врезался в Огняну, за ноги ухватил, отпустил, запрыгал радостно:

— Коть, коть, покружи-и-и-и!

За Светозарой спешила Василиса, без видимого труда неся на руках завёрнутого в шкуры и недовольного этим Сейку. Дружинники загалдели, засмеялись, заговорили все разом. Елисей сына названного принял, поцеловал, Володе подоспевшей отдал — тяжело на руку было. На кружащуюся Огню с мелкой поглядел, улыбнулся, с ноги на ногу переступил.

— Елисей, — Мирослав, больше не похожий на каменного идола, подошёл, не хромая, перышко побратиму протянул. — Яся приберегла.

— Ну что, Огняна Елизаровна, — хмыкнул Глинский, за перо поблагодарив да к жене поворотившись. — Отнял у тебя Мирослав Игоревич победу лёгкую. Во всю силу биться сегодня буду.

Огняна засмеялась радостно, Светозару на землю опуская, Володю обнимая. Только молвить что хотела, как коренастый душегуб Святослав фыкрнул тихонько, сказал наставнику неодобрительно:

— Поддался бы ты, Елисей Иванович…

— Поддамся — рушник на перекрёстке порванный уже к утру лежать будет, — отмел княжич. — И то лишь потому, что она его всё это время искать станет.

И снова смех, и радость встречи, разговоры, шум и славления. Василиса, детей пристроив, к Игорю подошла, о чём-то очень серьезно с ним заговорила. Дружинники товарищей своих живой волной за собой потянули — всё к чертям, всё закончилось, пировать!

— Любомир Волкович, пошли кого за Шкетом, — попросил Елисей Громыку, который, смеясь да скалясь во всю ширь своих волчьих зубов, глядел на Зоряну. Ведьма улыбалась снова подле Зимина. — Пусть вещи девчонок притащит из коммуналки. И медовуху из терема, бочонков десять.

— С нами Младка, — невзначай напомнил Громыка, кладя большую руку на не дрогнувшие плечи полумавки. На Зоряну посмотрел нехорошо, на Огняну взгляд перевёл, лишь бы ещё больше не разозлиться. Глинская поглядела на наставника сочувствующе. Есения под его рукой нахмурилась.

— Пятнадцать бочонков, — решил Елисей.

Двери Трибунала отворились, и верховный судейский волхв вышел, подметая длинной бородой крыльцо.

— Княже, — обратился он к Игорю просительно. — Сделай милость, погони ты этих бесчинцев, Живой прошу. Работать никак не возможно, шумят, окаянные, аки море в шторм.

— Ты меня со стражей не перепутал часом, Звенислав Глебович? — поднял бровь великий князь.

— Робееют стражники, великий княже! — покачал головой Звенислав Глебович. — Здесь душегубов больше половины! И Яга Остромировна с Василисой Всеволодовной!

Дружинники грохнули дружным лошадиным ржанием и потекли прочь со двора Трибунала. Кто-то посадил на шею Светозару, кто-то — младшего Елисея, остальные шли, мечами о кольчугу ударяли.

Парадные двери Трибунала в сотый раз за этот день распахнулись, и по лестнице ступа Яги покатилась. На последней ступени о перила ударилась, днищем вверх перевернулась. С воплями: «Не хотели мы, случайно это!» стражники двери захлопнули и запорами споро заскрежетали. Соколович фыркнул, на такое непотребство глядя. Яся, что от него ни на шаг не отходила, улыбнулась весело.

В тот же миг Яга рядом очутилась, в два пальца свистнула, ступа правильно стала, помело и пест явила. Ведьма все оглядела придирчиво, ладонями по стенкам провела, каблуком по доскам постучала. Кивнула, вроде довольна осталась. И только потом жениху племянницы в глаза посмотрела. Долго смотрела, испытывающе.

— Спасибо, Мирослав Игоревич, — неожиданно мягко и ласково улыбнулась лесная, — Спасибо тебе. Должна буду, добрый молодец.

— Какие счёты между своими? — поднял бровь душегуб. — Разве что напои, накорми, в бане попарь, да спать уложи.

Остромировна расхохоталась, заплакала тут же, слезы вытерла, губу прикусила. Вмиг юбку подобрала, в ступу прыгнула. Громыке воздушный поцелуй послала и над площадью да над дружинниками вверх взвилась. Вперёд всех облетела, детей, свесившись, по макушкам потрепала, и впереди шествия к казармам гордым лётом двинулась.

И был пир, как водится, на весь мир. Чествовали княжичей Глинских, носили на руках саму переговорщицу Ясну Владимировну, откровенно завидовали Мирославу, что заполучил такую невесту, и сочувствовали Елисею — Глинский победил Огняну в двух обыгрышах из трёх, по случайности проиграв только в стрельбе из лука, хотя всякий знал, что лучше княжича стрелка по всей стране не сыскать. Любомир тетеревом ходил круг Есении, на Зоряну поглядывал косо. Душегубы катали на спинах Светозару, Сейку и семилетку Ярину — дочь Зореславы, которая с отцом приехала выяснять, куда пропала матушка, дрались на мечах и кулаках, орали песни, качали девчонок. Смеялись над пьяной Младленой Дамировной, которая умоляла не рассказывать супругу, богатырю Святогору, сколько она выпила, а то, мол, голову открутит. Яся долго пыталась представить себе, каким же должен быть ведьмак, которого боится сама Млада. Шкет пил, кутил и вместе с Воробьём носился по воздуху со скоростью Горыныча, изредка врезаясь в какую-нибудь кольчугу. Кикимора Кошма в обличье красотки задушевно общалась о чем-то с Ягой и Василисой. Яся то и дело спорила с Зорей — приговор Лешак обсуждали — но их очень быстро увлекали в разные стороны по жутко важным пиршественным делам. Володя бегала за детьми по всем казармам, умудряясь по дороге посоревноваться в метании ножей или встрять в какой-нибудь душегубский спор. Зореслава препиралась с раненым мужем и обещала в следующий раз сбежать месяца на три, если он немедленно не угомонится. Что следующий раз будет аккурат завтра в полдень, она сказать позабыла, да вот Корней Велесович упомянул случайно, и все препирания по-новой пошли.

Любомир тетеревом ходил круг Есении, а глядел всё на Зорины колени, что в дырки на джинсах торчали. Хорошие колени, синие. Издали не поймешь — не то от холода, не то снова ручкой себя изрисовала. На ногах один валенок был белый и вышитый, а второй — простой и бурый. Громыку это злило. Нормальной пары обуви не нашлось, что ли? Приличные казармы же, в самом деле! Яся в кафтане до полу меж дружинников идёт — что лебедью плывёт, Огняна в платье тёплом да кольчуге звонкой сидит — что звезда утренняя горит, а эта… Но Есения смялась звонко, говорила быстро, и Любомир Волкович на неё отвлекался споро. Гордился — Игорь полумавку речницей своей сделал, не зря учили. И всё было хорошо, да только сразу после обыгрышей Ставр привел Зоряне лошадь, и они куда-то ускакали вдвоём, а полумавка, проследив за злобным взглядом радостно смеющегося Любомира Волковича, махнула на наставника косами и весь оставшийся вечер провела по большей мере подле Младлены и Ясны.

Елисей с Огняной пили мало, смеялись много. Глинский на жену счастливую глядел, всё прочее мимо глаз и ушей пропуская, и казался совершенно счастливым. Только где-то в глубине души всё копошился тревожный червячок, но Елисей только отмахивался от настойчивого того копошения. Просто всё наконец-то хорошо, а он так привык, что плохо. Просто он наконец-то получил, совсем получил, полностью и навсегда свою Огняну, а боялся — не выгорит, а думал — погибнет. Совсем недавно ещё думал, с растяжки арбалетной на один счет раньше ногу снимая.

Елисей поцеловал Огняну в висок, поднял братину к Мирославу, поискал и не сразу нашёл взглядом Любомира — товарищ сегодня был не то, чтобы странным, но не таким, как прежде, уж точно. Громыка как раз Младлену Дамировну на бой вызывал, удаль молодецкую показать, силушкой померяться. Проиграл позорно, косы черные поцеловал, да и исчез, только его и видели.

Глинский за товарищем проследил, прикинул пути к отступлению и кликнул Шкета.

— Делай, что хочешь, но чтобы в терему их не было, — шепнул Елисей, держа Шкета за разноцветное ухо. Огняна засмеялась в рукав. — Ни с песнями, ни с обрядами, ни с чем. Понял?

— Твои всё равно спать заявятся, — пожал плечами барабашка и перекрутился вокруг своего уха.

— К утру, — решил Елисей. — Чтобы перед дорогой выспаться ещё успели. Простыней им надзорщицких прихвати, кикиморам скажешь — я велел.

— Вот как ты, княжич, хочешь всё и сразу ухватить, а? — возмутился Шкет.

— Я не хочу, я ухватываю, — хмыкнул Елисей и отпустил барабашку. На жену посмотрел, за руку её взял, улыбнулся хитро.

Когда хмельные удалые дружинники решили, что пора с песенками да шуточками похабными вести молодых домой, оказалось, что места Глинских давным-давно уже пустуют.

— Нет.

— Огняна! — вполголоса возмутился Глинский.

— Ни за что, — повторила она и на всякий случай отодвинулась от руки Елисея.

Они стояли на крыльце белого терема, и княжна Глинская не давалась раненому мужу на руки. Елисей вроде как и забавлялся, а настроен был серьезно — спиной на двери оперся, проходу Огне не давая. Перенести молодую через порог — дело чести, а уж раненому душегубу — и подавно. Огняна о том и слышать не желала — Елисей, хоть и пером пролеченный, всё же сипел и хрипел, и иногда спотыкался, а небольшие раны да синяки так и вовсе остались на месте все до единого.

— Это приказ? — попробовал княжич зайти с другой стороны, не шибко в успехе уверенный. Его голос устал, был чужим и слабым.

— Мы в одном чине, — не удержала улыбки Огняна и ехидненько покачала головой.

— Мужа полагается слушаться? — предположил княжич и тут же сам себя оборвал:

— Ну да, кому это я. Мы в замкнутом круге, мавка.

— Раны важнее всяких порогов! — мягко ответила Огня, все равно близко к душегубу не подходя.

— Честь важнее всяких ран! — возразил Глинский чересчур громко и закашлялся.

Огня на его кашель поморщилась — они с Любомиром как два сухоточных, только один от мороза и пореже, а другой — от крика и почаще. Душегубка вздохнула душераздирающе.

— Стало быть, не пустишь? — спросила притворно-грустно.

— Саму — нет, — почти шепотом ответил Елисей.

— Тогда в казарме отдохну, — все так же притворно смирилась Огня и развернулась уходить. — Там у надзорщиков простыни, говорят, осо…

Поворачиваться спиной к Глинскому было дурной затеей, но Огняна как всегда недооценила наставника. Едва она выпустила его из виду, Елисей Иванович ухватил её за пояс той рукой, которая была здоровее, и под звонкий девичий хохот внёс жену в дом.

— Я тебе это припомню, — почти серьезно заявила она, едва отсмеявшись.

— Не сомневаюсь, моя радость, — Елисей поцеловал угрожающе наставленный на него палец, стянул с Огняны ненашенскую дубленку, бросил тут же в сенях. Рукой на вход в светлицу показал.

— А вот теперь можешь и сама. Входи, владей, — сказал тихо и тепло, а поглядел так ласково, что Огня и сердиться забыла, и смеяться.

Никогда ещё прежде Елисей не смотрел на неё так свободно, без тревог и оговорок, без опасений и сомнений. В его глазах было столько любования и торжества, и уверенности, и счастья, что Огня зарделась, глаза долу опустила и лицо к стене отворотила. Улыбнулась будто себе самой, взглядом из-под ресниц темных на княжича своего метнула, да и в библиотеку вошла, от глаз тех спасаясь.

И остановилась, оробев почти. Это был теперь её дом, её полностью — не где она дочерью нелюбимой, не где юнкой на казённых харчах, и уж точно не где осужденной никому не нужной. Где сама — хозяйкой. Она — хозяйка, а Елисей — муж. В самом деле муж, и дышать стало трудно. Всё, что было между ними, и даже обряд там, в далёком заснеженном парке ненашинского мира, теперь казалось каким-то не совсем серьезным. Любить Елисея, быть с Елисеем, через пламя лиловое в венцах золотых с ним прыгать — то о любви было, о том, чтобы скрепить навек и так давным-давно воедино сросшихся. А терем — это было о другом. О жизни вместе. Не в шалаше в лесу, не среди десятка друзей в какой-нибудь заброшенной избе, и даже не в том домике в лесу, в котором она с ним не осталась. В терему княжичей Глинских. И она теперь — княжна. Огняна Решетовская — душегубка, воевода и княжна. И к этому нужно было привыкнуть.

Хорошо, что завтра в поход. Она почти боится этого терема.

— Привёл, — прошелестело по дому едва слышно, так тихо, что можно было и за сквозняк принять.

— Как привёл? Опять привёл?! — во весь голос возмутилась самобранка, упирая уголки в столешницу, будто руки в бока. — Елисей, ещё одна?! В доме горниц на всех не хватает, в доме посуды на всех не хватает! Куда очередную?!

— Я не очередная, — горделиво фыркнула Огняна и руки на груди скрестила. — Я единственная.

— Ой! — опали уголочки скатерти. — Неужто и вправду привёл?

— Ага, — беспечно согласился Елисей, отстёгивая меч.

— Крык-кык, — скрипнули сапоги-скороходы под лавкой.

— Хорош там скрипеть, старые, — возмутилась самобранка. — Огняна пришла! Заживем!

— Крык-кык-кык! — отозвались сапоги.

— Бр-р-р-ром! — где-то в глубине дома грохнул крышкой волшебный сундук.

— А-ну цыц, — шикнула на них самобранка. — Без вас известно. Огнянушка, садись, ласточка, садись, милая! Проголодалась, касаточка? Ты что любишь? Я сейчас, я всё, ты только скажи!

Душегубка на мужа поглядела, а тот, кольчугу немного неловко снимая, улыбнулся и кивнул ободряюще. Огня головой по сторонам повертела, из своей кольчуги выпуталась, подумала, куда положить. Хотела спросить, да на взгляд Елисея наткнулась и положила, куда рука потянулась. К столу подсела, самобранку безотчетно расправила — скатерть вздохнула облегчённо-радостно и тут же явила перед новой хозяйкой большое блюдо всяких разностей. Огняна улыбнулась, поблагодарила, а есть не стала. Послушала, как тихо сапоги перескрипываются со ставнями, самобранку погладила и спросила её мягко:

— А о чём они говорят?

— Известно, о чём, — ответила самобранка чуть сварливо. — Пустота одна. Сундук радуется, что пригожая, что Елисей тебя любит пуще жизни, стало быть, наряды для тебя в нем храниться будут самые лучшие, а он красивые любит, старый пень. Ставни починки просят, и за коньки на крыше тоже слово замолвить хотят. Сапоги — а вот те да, те ворчат, что хоть ты разгонишь этот постоялый двор, душегубы одну влагу с улицы носят, а они, сапоги, значится, от влаги того, тускнеют. Ту же уже казарма, а не приличный терем! — взвилась вдруг скатерть. — По трое в одной горнице ночуют, окаянные, дак ещё и за белобрысой нынче муж явился, да с чадом, да со сварой! Будто мало мне было тех двоих! О, Огняна, а мы кухню обновим? — сбилась волшебная скатерть. — И на печке, которая сейчас холодная стоит, два изразца на честном слове держатся. А у этой — не чищен дымоход. Топить все знают, а как почистить — охочих нет! А книги, книги по росту надобно!..

— Будет тебе, — чужим непослушным голосом потребовал Елисей у скатерти, когда глаза Огни стали совсем уж ошалевшими. — Лучину дай лучше.

— Лучину, — бездумно повторила Огня, и руки её дрогнули. Ей полагалось зажечь семейное огнище. Её, дочери бражников, — семейное огнище.

Она только-только нашла в себе спокойствие с самобранкой поговорить, а тут — лучина. Какое вообще она имеет право к печи в этом доме касаться! Кто вообще придумал эти обряды! Не надо ей ничего, в лес, в стан, в поход! Она не княжна, она никогда не умела и не хотела уметь быть княжной!

Рука Елисея легла на плечо, и Огняна благодарно ухватила её тут же, сжала, ответного уверенного пожатия дождалась. «Всё хорошо», — значило это прежде. «Я тебя люблю», — значило это сейчас. Огня лучину со стола взяла смело, следом за Елисеем поднялась. Выдохнула рвано.

Печь выходила в библиотеку теплым блестящим боком, а горнило, прикрытое кованой заслонкой, было в горнице, которую занимали Есения и Зореслава с дочерью. Идти в чужую, почитай, комнату с таким особым делом не хотелось, и Елисей погладил выложенный расписными изразцами бок да тихонько попросил:

— Дом, а повороти-ка к нам печку.

В ответ на его слова печь заворочалась, роняя на пол щепки и крошки, вздохнула, охнула и стала горнилом к княжичам. Огня за тем действом во все глаза глядела — их изба, та, в которой она до двенадцати лет прожила, такого не умела, а коли и умела, ни за что бы не сделала.

Елисей заслонку отодвинул, поленца берёзовые, что сложены были, поправил, и к Огняне повернулся. Руку её, что лучину сжимала крепче, нежели меч в бою, ладонями бережно обхватил, кивнул, и оба Глинских на лучину подули, зажигая. Елисей ладони разжал, руку тонкую выпуская, и Огняна, от волнения и восторга не дыша, зажгла тонкую сухую бересту. Могла. Имела право.

Огонь весело побежал по дровам, облизнул их и полыхнул сильно и размашисто, в восхищённых глазах Огняны отразился. Елисей заслонку на место поставил, Огню к себе притянул, поцеловал крепко, да почти сразу душегубку от себя отодвинул, и, кашель давя, к самобранке шагнул. Пальцами по скатерти постучал — та молча явила лекарство в плошке.

— Расскажи, — попросила душегубка, едва он отставил пустую посудину. В два легких шага пересекла разделявшее их расстояние и обняла Елисея со спины. Щекой к его непривычно мягкой свитке прижалась, глаза зажмурила, дыхание затаила.

Она уже спрашивала его, пока ехали з столицы в Синичанку, но Елисей, рассказав всё о древлянах и душегубах, о Любомире и Игоре, о собственных ранах сказать не успел или не захотел. Теперь же, продышав, поймав горлом что-то, напоминавшее его прежний голос, ответил:

— Как назад повернули, в первый же вечер мы с Миром вдвоем на одну арбалетную растяжку наступили. Единовременно с неё сошли, стрелы на двоих поделили. Перьев у Мирослава не осталось, все на Любомира ушло. Мы очнулись только в терему, и то только лишь потому, что от этого шума даже усопший проснётся. Оказалось, что вы уже в каменном мешке, и ходу к вам никакого. А Есения нас выхаживать помогала, к Игорю бегала, да и не подумала вас предупредить. А остальные на неё понадеялись.

Огняна объятия разжала, под руку Елисею юркнула, лицом к нему стала. К повязке на шее коснулась.

— Нет спасения от растяжек, Елисей. Не бывает так, чтобы все стрелы мимо, да ещё и мимо двоих.

Глинский её перехватил, к себе прижал, очелье расшитое с кос её темных стянул, на стол бросил. Сказал ласково:

— Василиса заговор на нас поставила, а говорить о том не стала.

Их действительно спасла Василиса. Она отдала три года жизни, дабы наложить на трех воевод редкий, невиданный заговор — от дальней смерти. Вот только не сказала им о том, дабы не лезли на рожон, терпение Пряхи не испытывали.

— Скольким людям я должна, — выдохнула Огняна, по короткой бороде Елисея пальцами проводя. — Вовек не отплатить.

— Они и не ждут этого, душа моя.

— Так потому и не отплатить.

Они постояли, обнявшись, помолчали. Послушали, как потрескивают в печи дрова, как едва слышно, неощутимо бьется сердце большого белого терема. Сплетаются руки, сливается дыхание. И разом ощутили, что только сейчас обоих отпускает нечеловеческое напряжение последних месяцев.

Месяцев? Лет.

— Не верится, — шепчет Огняна, в который раз пряча лицо от невозможных Елисеевых глаз, жадных, горящих. — Не верится.

Горячие губы целуют её заплетённые волосы. Прижимаются к виску. Широкая ладонь на затылке. Огонь на губах. Погасшие свечи. Лиловый свет, струящийся из их ладоней.

Под утро в терем очень тихо и осторожно вернулись почти все квартирующие там душегубы. Хмельные или трезвые, они скользили по светлицам бесшумно, ни одна половица не дрогнула. И, пожалуй, если бы не ворчание самобранки, княжичи Глинские и не проснулись бы. Но скатерть не смогла сдержать недовольства, Шкет с Кошмой немедленно на неё накинулись, Яся уронила что-то стеклянное, Зореслава расхохоталась хуже летавиц. Семилетка Ярина уронила что-то потяжелее, терем содрогнулся. Елисей застонал и накрыл голову подушкой. Огняна неслышно рассмеялась и коротко поцеловала мужа. Кто-то постучал во входные двери.

— Надо спуститься? — спросила Елисея Огняна, удобнее устраивая голову на его плече.

— В этом доме столько народу, как-нибудь справятся, — проворчал княжич, подгребая под себя Огню. — Придут, если что.

И уснул окончательно, чтобы проснуться далеко после рассвета. Огняны рядом снова не было, но ведь белый день, могла давно подняться. Подавив дурное предчувствие, так благополучно отметённое вчера на пиру, Елисей принялся одеваться и убеждать себя, что теперь-то уж всё действительно хорошо.

Со двора донесся пронзительный женский крик.