Глава 30. Приговоры

Ярко-красная искусственная елка на верхушке надгробия смотрелась эффектно и, несомненно, украшала коммунальный коридор. Зоря прилепила к ёлке последнюю полосу скотча, отступила на шаг, полюбовались. Подумала, что сегодня последнее утро старого года по-ненашенски, и весь город вибрирует радостью и предвкушением, а единственное, чего ей хочется, — это выть в голос. А еще подумала, что даже если и взвоет волколаком, за шумом и гомоном квартирным ее никто не услышит.

Коммуналка яростно готовилась к празднику. От комнаты к комнате на новеньком самокате моталась Аминат, усыпая пол конфетными фантиками. Ксанка выбегала в коридор к большому зеркалу уже в пятом платье — выбирала. В ванной пела счастливая Вика — молодец таки позвал актрису замуж. Пахло елками, табаком, апельсинами и хлоркой — Светка решила дежурить именно сегодня, и драила кухню своим любимым вонючим порошком. Даяна, к которой планировала нагрянуть вся родня, и ближняя и дальняя, взбивала крем, сидя на стиральной машине, в надежде как можно скорее вцепиться в любимую кухонную плиту.

Все ждали гостей.

— Все, — повторила шепотом Зоря и прикусила губу до крови. Мотнула головой — не станет она орать, вот еще. Обмотала красные ветки синей гирляндой — жуть кошмарная, но другого ничего нет. Сокрушенно вздохнула — третий новый год в этом мире встречаешь, хоть бы шариками на елку запаслась, Зоряна Ростиславовна. Прилепила к камню бумажные снежинки. Порадовалась, что надгробие в коммунальном коридоре все-таки оставили — график дежурств на нем был более, чем уместен. Подумала, что праздник как-никак, пусть и чужой, а добрый, и ей понравился ещё с первого раза. Платье бы надеть, сыра да мяса нарезать.

К своей любимой каменюге подошли коты: рыжий и чёрно-белый. Растянулись на полу, махнули на Зоряну хвостами. Иди, дескать, ты все, что могла, сделала, мы присмотрим. Ведьма кивнула, в каземат потопала. Вошла, вздохнула.

Свечи заливали разноцветным воском подоконник и пол под ним. Яська сидела на полу у волшебного стола и в который раз за последние дни спрашивала, обращаясь к рассохшейся столешнице:

— Так что вы у костерка душегубского любили?

Стол затрещал, досточки вздыбил, вздохнул, чихнул и честно признался, что у душегубского костерка в жизни не сиживал. Рыжая, как обычно, поблагодарила, скормила мебели очередное варенье с блинами, попросила тарелку вернуть. Завтра пригодится. Посмотрела сквозь Зоряну, плечами пожала. А что? Может, завтра, наконец, будет дежурить тот приятель Мирослава, который помог, когда Елисей Огню увозил. Или послезавтра. Может, он знает что-то. Может, скажет.

В пустом каземате, точно так же залитым воском и светом свечей, Огняна яростно долбила манекен, только и слышны были глухие удары и тяжёлые выдохи душегубки. Пластикового молодца для отработки ударов ей подарил Любомир ещё в те дни, когда она сходила с ума от безделья и базилика. Велел бить, сколько Огниной душеньке угодно. Вот Решетовская и била. С утра до вечера. Уставала, падала, вставала, шла в душ и снова била, почти ни с кем не разговаривая, а на коммунальных рыча так, что её стали обходить стороной и весьма ощутимо ненавидеть. Думала, как и все дни до этого — нож, Мирославов подарок с волшбой от дальней смерти, Елисей все-таки не взял, хотя Огняна трижды попыталась забыть его в машине. Надо было через Мира передать, чтобы у Елисея выбора не было. Надо было верить сильнее. Свечи, что они с Ясей на окне всё время зажженными держали, погасли от сквозняка в один вечер, а они увидели не сразу, поглощенные очередной коммунальной сварой, — надо было сидеть, сидеть и смотреть, и не дать им погаснуть!

Вестей от душегубов не было уже седьмицу.

А обещали объявиться через четыре дня.

Воробей на шкафу щурился и бубнил, бубнил и щурился. Все эти дни рыжую гладил по рукам крыльями, душегубку кормил конфетами. На Зорю смотрел, будто спрашивал — что делать станешь, коль не вернутся? Ведьма отмахивались, сжимая зубы, и думала о том, что денег тех, что от Елисея, на месяц разве что ещё хватит. Что Яську всё-таки уволили, а она, Зоря, на волоске в своем интернет-кафе держится. Что Марина пропала куда-то, и подработки не предвидится, а Огняне шапка нормальная нужна, и Ясе — сапоги. Больше Зоря ни о чем не думала. Совсем ни о чем. И не станет она об этом думать, вот ещё! Этот бесов шкаф скрежетнет, дверцы распахнёт, душегубы оттуда выйдут, и все в порядке станет!

Шкаф и вправду скрежетнул, распахнул дверцы, и в каземат вошли три душегуба. Три чужих душегуба. Зоря чашку из рук выпустила, та на пол полетела и разбилась.

— Мирослав? — едва слышно шевельнула губами сидящая под столом Яся, цепляясь руками за ковер на полу.

— Елисей! — крикнула мокрая от пота Огняна, выбегая из пустого каземата, и тут же в ужасе уставилась на своих — в кольчугах и с косами.

— Трибунал. Трибунал, девочки, — очень спокойно сказала Зоря, глядя на бумаги у душегубов в руках.

Красивые бумаги, в трубочки завёрнутые, печатями скреплённые. И печати красивые, Трибунала печати. Подумала — за девчонками пришли, заберут сейчас. На пересмотр ведь заберут, знать, получилось все у их молодцев, безголово-отчаянных. О боги, пусть бы на пересмотр, пусть бы оправдали. Душегубы же от Трибунала не ходят, там витязи. Значит, особый случай. Значит, и защита девчонкам нужна, и уважение… Пересмотр! Она всю ночь о том просить будет, всю ночь, которую одна тут останется. И все другие ночи тоже, и дни другие. Только пусть у девчонок все получится.

Подбирая осколки, смутно, рвано, будто через стену, Зоряна слышала:

— Осужденная Решетовская, приговор за номером… Осужденная Полянская, приговор… Осужденная Лешак…

Лешак? удивилась Зоря. С чего бы это?

— Надзорщики наши где? — тускло спросила Огняна, беря с койки полотенце — лицо и шею вспотевшие отереть.

Один из душегубов в ответ неопределенно головой качнул, не знаю, мол, мы тут за другим.

Руки, еще секунду назад горевшие от ударов, теперь оледенели. Огняна на свечи на подоконнике поглядела, ладонью по лицу провела. Чужие пришли. Значит, Елисей мертв. Чужие пришли, значит, Любомир мертв. Чужие пришли, значит… Стиснула зубы, посмотрела на Полянскую. Закончила про себя: значит, Мирослав тоже мертв. Все мертвы, если чужие пришли. Ясна словно ее услышала, головой замотала так, что заколки из кос на пол посыпались.

Невысокий моложавый душегуб с косым шрамом по щеке, волосами неровно обрезанными и витым колечком на пальце ещё раз внимательно оглядел каждую и повторил то, что девчонки слышать не хотели:

— С нами идете.

Зоряна очнулась, удивилась, задумалась, но пошла натягивать кроссовки. Выходит, не пересмотр это. Мирослава нет, Любомира нет. Зоряна встала, куртку застегнула и, наконец, призналась себе: все. Не выгорел у молодцев тот план их хитрый, полегли они, бравые да красивые, в ряд под березонькой. Значит, теперь ее и девчонок очередь. За то, что зелья варили, за то, что комендантский час нарушали, за то, что с волшебными встречались. Ой, да мало ли. У них нарушений за спинами: воз и телега немаленькая, вешают и за меньшее по законам их волшебным. Великий князь Игорь обещался в случае неудачи всех повесить — так, видать, совсем всех. Зоряна осмотрела на Ясну в тонком платье, кинула ей свой свитер. Сунула в карман перчатки для Огняны. Себе шарф широченный из тумбочки вытащила. Прищурилась, пытаясь сразу всех троих молодцев рассмотреть и запомнить. Протянула насмешливо:

— Одеяла возьму? Мне, знаете ли, в Трибунале последний раз не понравилось. Холодно, голодно, нечисть невоспитанная, одеяла драные.

— Приятно, что в первый раз тебе, осужденная Лешак, в Трибунале угодили, — кивнул без улыбки дружинник, на душегубские косы Огняны глядя. — Не положено. И так хорошо будет.

На идущих по коридору троих молодцев в кольчугах и с мечами, открыв рот, глядела вся коммуналка. Дети молчали, коты шипели. Красная елка качалась на надгробном камне — сквозняки сильные.

Через час девчонок заперли в каменном мешке.

В каземате было сыро, сумрачно и очень холодно. Окошко — в ладонь шириной, страшно грязное, аккурат под потолком. Что за тем окошком находится, было не понять, больно высоко. Солома на полу, три койки корявые и три кружки на полу погнутые. И три одеяла — к слову, нормальные одеяла, почти новые.

— Вот же ж сволочи, Огняна Елизаровна, эти твои с косицами! — распалялась Лешак, мечась от одной стены к другой. — Ну что за порода ваша душегубская? Знал, что в холодину нас волочет лютую, и одеялко пожалел!

Огня невольно засмеялась, даже не предполагая, чего на самом деле ей будут стоить ближайшие пять дней. Держать себя. Терять надежду по капле. Думать о том, что впереди, наверное, дорога с петлёй в конце, и она уже дважды в ту петлю голову совала, третий, наверное, последний будет. Обрывать себя — они всё ещё могут быть живы, нет более неточной вещи на свете, нежели предполагаемое время возвращения душегубов. На вылазках то и дело что-то случается, всегда, непременно что-то случается, и седьмица превращается в месяц. А то и в год.

Елисей её искал год. Мёртвую искал, уверенный, что погибла. Она же не знает, ничего не знает, а её учили — не делать выводов и не принимать решений, пока не узнаешь всего, что можешь. Вот и она изо всех сил держала себя только в том времени и месте, где находилась. Ни планов, ни воспоминаний, ни предположений — нельзя. Страшно? Страшно, до чертей. Страх девчонкам показывать тоже нельзя. Держись, душегубка Решетовская, в плену хуже было.

Она тонула, и падала, и вставала, на вернувшуюся волшбу, как прежде, опираясь, на простые задачи без особого смысла, держащие голову, на кусочек света в крохотном окошке. Её так научили, она так выжила, леший знает сколько раз уже выжила. Так научил Огняну Елисей, и даже если Пряха перерезала его нить, и нет его больше, она все равно за него держится сейчас, и впредь держаться будет. Потому что Елисей, живой или мёртвый, — это всё, что у неё на самом деле есть.

На шестой день после обеда — три сухаря, две кружки воды на троих, а в одной даже вода чистая — дверь входная распахнулась, проскрежетав по каменному полу, и витязи с порога руками махнули.

— На выход, осужденные.

Ведьмы переглянулись, улыбнулись друг другу ободряюще, хотя ни одна из них в тот миг не могла похвастаться самообладанием. У каждой дрожали руки, и билось в горле сердце, и шумела в висках кровь, да так сильно, что и не слышно ничего было. Но они держали лицо — друг для друга.

Витязи всех троих в кольцо взяли, мечи из ножен вынули и повели, забыв сказать, куда и зачем. Огняна ухмыльнулась, глазами сверкнула горделиво, косицами, какие только воеводы имели право носить, тряхнула и пошла, невольно в шаг с витязями подстраиваясь. Яся шла, глаз не поднимала, тапочки домашние через шаг теряла. Зоря на это безобразие смотрела, хмурилась и песенку тихо пела, про светлое будущее. Шли по узким переходам, спотыкались на скользких ступенях. Пока сидели в каменном мешке, всё думали — когда уже закончится ожидание кошмарное, теперь же, от страха леденея, и не знали, рады ли, что их на свет белый ведут.

Двор Трибунала, засыпанный снегом, безжалостно резанул по глазам белым светом, и ведьмы зажмурились, привыкая. Глотнули воздуха морозного, на снег хрустящий, вытоптанный широкой тропой, шагнули. И обмерли все трое разом, шага под мечами витязей не сбавляя, — посреди двора стоял Елисей.

— Живой, — одними губами сказала Огняна, неловко всей ладонью сразу вытирая глаза, защипавшие от слёз и невыносимого яркого света. — Живой…

— Один, — так же неслышно сказала Ясна.

Елисей стоял посреди двора, строгий, собранный, в полном душегубском облачении, вооружённый и ко всему готовый. Смотрел на Огню прямо, одними глазами обещая — что бы ни было, я здесь. Я с тобой. На Зоряну с Ясной поглядел, к Решетовской глазами вернулся и очень быстро пальцами правой руки сверху вниз качнул и головой мотнул отрицательно.

От этого его движения Яся споткнулась, а Огняна, наоборот, облегченно и радостно вдохнула морозный воздух.

— Потерь нет, — шепнула она, чуть повернувшись к сокамерницам, с трудом оторвав от Елисея взгляд. Голос сорвался даже на шепоте — горло перехватило. — Потерь нет.

Ясна вдохнула воздух с силой, как будто не дышала до того. Заморгала часто, ком в горле сглотнула. А Зоряна на миг волшбой какой-то перелилась, будто краше стала. Стражники, покачав головами, ввели осужденных в здание Трибунала и закрыли за ними высокие двустворчатые двери. Ведьмы переглянулись и не сдержали улыбок. Глядишь, не так страшен суд, когда во дворе их княжич Глинский ждёт, и потерь нет. Значит, пересмотр, и, в худшем случае, приговоры оставят как есть. Нет потерь! Нет!

Коридоры Трибунала были широкие, пол — блестящий, лавки — резные, стены листьями, птицами да цветами изрисованы. Зорю всегда эти цветы забавляли. Узнал, мил друг, что вешают тебя или на рудники отправляют, идёшь к выходу, на цветочки глядишь. Тут — ромашки, там — мак, а здесь, гляди-ка, чертополох выглядывает! Красота!

Сейчас, однако, любоваться не пришлось. Девчонки с удивлением вокруг себя смотрели: людей немеряно — кто с бумагами, кто с оружием, кто в компании, кто один. И все снуют, все шепчутся. Ведьмам указали на лавку, двое витязей стали по обе стороны, со стеной едва не слились.

— Все живые, Огня? — вполголоса набросилась на душегубку ученая ведьма. — Точно все? А почему пришел тогда только княжич твой?

— Точно! — нежным шепотом рявкнула на Лешак Огняна. — Посиди молча, а?

— Почему тогда Мирослав к Яське не пришел? — не унималась Зоряна.

— Ноги перебиты, — неожиданно ответила рыжая, и девчонки вздрогнули от неожиданности. За последние дни они отвыкнуть успели, что Ясна разговаривать умеет, она как-то умудрялась взглядами да жестами обходиться, прямо как Мир.

— И зачем всегда о плохом думать? Почему «ноги» сразу? Одна лапка у птички твоей перебита, подумаешь! — бодро пробряцал рядом знакомый голос, и Любомир Волкович, бледный, но бодрый, вынырнул то ли из стены, то ли из ниши какой.

Яся вскинула на него сияющие глаза, Зоря скривилась насмешливо. Огня рванулась повиснуть на шее, но воевода, что-то шепнув вскинувшемуся стражнику, осадил её строго очень:

— Спокойно, пожарище, волю в кулак собери и молчи, как Ясна наша Владимировна перед пернатым своим. Обеим сидеть тихо, глядеть скромно, отвечать почтительно, и лишь когда спросят! Зоряна, живо за мной!

И, снова нашептав что-то возмущённым стражникам, уволок Лешак по коридору.

— Че-т он бледный сильно, — пробормотала Огня, провожая их глазами.

— Зато бегает бойко, — усмехнулась Яся, устраиваясь на скамье.

Тем временем Громыка, проскочив два коридора, нырнул в какой-то закуток. Втолкнул ученую ведьму в крохотную комнатушку, полутемную, полусветлую, где из мебели только покореженная пустая бочка в правом углу стояла, а в левом — ушат, из которого торчали сухие ветки. Резануло морозным воздухом из распахнутого окна, и Любомир задохнулся, закашлялся, на миг пополам согнулся. Не заметил, как за спиной у него Зоря дернулась. Выровнялся, отдышался, чуть не по пояс в окно высунулся, свистнул в два пальца, за грудь ухватившись. Повернулся, от окна шагнул, онемел — Зоряна стала совсем близко, взяла его лицо в ладони, пристально всматриваясь в глаза. Что-то прошептала невнятное, повернула громыковскую голову вправо, влево, кивнула, отпустила. Потянулась к завязкам на свитке и рубахе.

— Зоря, Зоря… — забормотал Любомир, судорожно соображая, как бы так повежливее объяснить этой припадочной, что в жизни дела с ней иметь не станет, слишком уж хлопотно получится. И уж тем более, не здесь, и уж точно — не сейчас! Но соображал Громыка с непривычки долго, а пальцы у Зоряны были быстрые. Мига не прошло, как ведьма все шнурки, что можно было, развязала, и ему на грудь, перечеркнутую льняными повязками, уставилась. Повязки белые были, не кровили, но ведьма все равно нахмурилась. В широком вороте всего видно не было, и она вытянула рубаху из-под пояса, чтобы можно было рукой нырнуть под низ.

— Какой заговор на клинке был, узнали? На красной былинке? Нет, у тебя глаза не плачут. И не на яде змеином, губы не бледные. А больше я сейчас навскидку не вспомню… Там главное, чего от удара просили, лютой смерти для врага или муки страшной… Со слезами тот меч ковали или с кровью? — ведьма положила ладони: одну — на повязку, вторую — рядом. Душегуб нахмурился: не больно, но руки у Зори холодные. Хотел отступить, но та мотнула головой, губу прикусила. Ладонями ему за спину скользнула, щекой к повязке прижалась. Прислушалась к чему-то, еще сильнее зубами в губу вцепилась. Пальцами по поджившим краям раны нежно прошлась.

— Тебе тут легкие как плугом пропахало. Настойка нужна, я напишу, Володя сделает. Березовые почки достанешь сейчас, сможешь ведь?

Любомир только рот открыл сказать, что хорошо уже все, Младлена постаралась, и вообще рана его к Лешак никакого отношения не имеет, да и сама Зоряна с ней рядом не стояла. Но тут ведьма отступила, волосами тряхнула и поинтересовалась очень ласково:

— И что за меч был, Любомир Волкович?

— Да обычный меч, Зоряна Ростиславовна! — возмутился Громыка, завязывая рубаху и не понимая, что это было такое. То ли к лекарю заглянул, то ли ему девица в любви призналась. Или, наоборот — отказала? А, может, намекнула на что, да он не понял? Всяких девиц Любомир на раз понимал, об эту первую споткнулся.

Девица меж тем прищурилась, посмотрела еще ласковей, а заговорила и вовсе голосом медовым:

— Ты кому сказки сказываешь, стриженный? Да Мирослав скорее бы весь хвост себе выдрал, нежели товарища хоть минуту мучиться заставил. А от вас седьмицу вестей не было! Седьмицу! Значит, лежали все в беспамятстве. Или, может, перья его эту рану не берут?

— Не седьмицу! — запротестовал Любомир. — Просто в каменный мешок к вам было никак нельзя, совсем. Мы уж и так, и эдак, и…

Неожиданно Зоряна подалась вперед, посмотрела остро и очень серьезно заговорила. Без шуток и издевочек своих вечных.

— Подожди. Подожди-ка… — Зоря ещё раз сквозь рубашку нащупала кончиками пальцев рану. — От простого меча так не бывает, Любомир. И от заговоренного тоже. Вернее, бывает, но не так. Выходили тебя прекрасно, кто ж спорит. Да только разное оружие разный след оставляет. И не всегда его углядишь, коль не присмотришься.

Ведьма убрала за уши короткие кудри, за кольца любимые схватилась. Протянула теперь уже нарочито-весело:

— Так чем, тебя, аспид говорливый, в грудь пырнули?

Ровно на миг Громыка растерялся, а потом еще на миг порадовался — не все-то, оказывается, известно ученой ведьме, не все на лету она подхватить и понять может. След от кладенца не признала. Потом вспомнил, что не Зорино это дело, в конце концов!

Но скажи ей сейчас — не отцепится, пока всё о мече дивном не выведает. Потому поправил пояс и уронил небрежно:

— Добрый меч был, мне понравился. Острый и вёрткий. Пока девчонку от острия отбросишь, сам уже не увернешься.

Сказал и запнулся, не слишком понимая, кто его за язык-то тянул. Зоряна меж тем по лбу себя хлопнула:

— Точно! Девчонка! Блондинка, брюнетка?

— Чего? — совсем уж ошалел воевода.

Лешак глаза закатила, губы сложила трубочкой, свистнула негромко, повторила терпеливо:

— Волос на клинок падал, Любомир? Женский волос? Могли потом в рану затереть, пока кровь останавливали?

Громыка моргнул, представления не имея, что ответить, но тут дверь распахнулась, и в комнату влетел мальчишка светловолосый в рубашке, гладью вышитой, и сапогах красных. За ним душегуб неслышно ступил. Высокий, с проседью на висках, мечом на поясе, золотым перстнем на пальце. Метнул взглядом на Зоряну, да та его не заметила. Стояла, на сына смотрела и вовсе плакать не собиралась, то ей просто в глаз что-то попало. Любомир ее за плечи приобнял, на ухо шепнул: «Пять минут, больше нельзя». И с товарищем за дверь вышел. К стене плечом прислонился, грудь потер, сказал устало:

— А старшенький что ж? До матери ноги не донесли?

Зимин Ставр Немирович, бывший главный над Зориной страдницей, которого Любомир всеми правдами и неправдами отыскал, чтоб к младшим Лешакам знакомого им ведьмака приставить, рукой неопределенно повел. Дескать, кто их разберет, молодцев тех позолоченных? Уставил глаза на дверь, попросил:

— В зал проведешь? На приговор?

Громыка хмыкнул, бровь почесал. Открыл рот спросить, с чего бы это. Закрыл — какое его дело. Приложил руку к повязке под рубашкой — ноет, зараза. Убрал — не так и ноет. Вытащил из карману флягу, глотнул, Зимину протянул. Сказал, на дверь кивнув:

— Не смогу. Да и за мальцом присмотреть надо. Упаси Жива его тут увидят — ей несдобровать.

— Чего там смотреть, — пожал плечами Ставр, — его уже волк ждет, я тем же путём выведу и поедет восвояси.

— Мугум, — кивнул Любомир, а про то, что на приговор не проведёт, повторять не стал. Зимин на воеводу глянул остро, брови поднял, но тоже промолчать решил. Так и молчали, пока дверь о стенку ударилась, и вышла Зоря. Вытерла слезы, повернулась к Громыке, сказала четко:

— Пять минут, как и просили, Любомир Волкович.

Не оборачиваясь, махнула прощально в глубину комнаты, где мальчишка ее стоял. Прямо очень стоял, голову вскинув, руки за спину спрятав. Глянула на Зимина, на миг замерла недоуменно, но ее Громыка за плечо схватил и по коридору потащил. Зоряна два шага сделала, обернулась, глазами вспыхнула. Душегуб с проседью в волосах руку поднял. То ли поздоровался, то ли попрощался.

— Любомир, а Ставр, что — живой? — в голосе у Лешак чуть не птицы пели. — Не повесили за мое упрямство ослиное?

— С чего бы его вешать? — искренне удивился Громыка, петляя по коридорам-поворотам. Подумал, что Зоряна Ростиславовна сегодня на себя не похожая — не поучает, не пререкается. А самоедская какая, маслом по сердцу просто! Додумать эту мысль важную воевода не успел, резко остановился у тяжелых, с резьбой, дверей. Повернул к себе ведьму, за плечи тряхнул. Сказал отрывисто, почти едко, чтоб поняла — серьезно все:

— Тебе, Зоряна Ростиславовна, не о молодцах сейчас печься надобно. Соображай, что на пересмотре своем скажешь, да быстро соображай, у тебя только минута будет. А я помочь не смогу, нет мне к судейским волхвам хода. Пути в Трибунале только обходные, я все свои исходил.

Сказал, лицом к тем самым дверям, которые Зоря больше двух лет во сне видела, развернул. И вперед подтолкнул, как раз когда они открываться начали. Только не испугали больше — чего ей бояться-то теперь?

Перед своими дверями Огняна вдруг оторопь почувствовала. А как не оправдают? Она в прошлый раз тоже невинная шла, а приговор получила страшный. А как обратно её в коммуналку, что делать станет?

Яся перед третьими дверями спокойная стояла, как лист перед травой, когда они открылись, внутрь уверенно шагнула. Да вдруг отшатнулась, назад подалась, в стражу спиной врезавшись — у одной из стен дядя Гурьян сидел. Тот, чьим ходатайством Ясна Владимировна Полянская пожизненную высшую меру наказания получила.

Во дворе Трибунала Елисей тяжело покачнулся, но устоял на нетвердых ещё, ноющих ранами ногах. Глаза прикрыл, от слишком яркого света спасая. Подышал колючим морозным воздухом, со свистом выдыхая. Несколько раз сжал ладонь в кулак, унимая пульсирующую в руке боль. Стой, княжич, пока ноги держат, стой. Сейчас жизнь твоя решается.

Он отошёл чуть поодаль, к двум оседланным оленям, но так, чтоб Огня сразу его заметить могла. Ремень арбалета хладнокровно перестегнул в боевое положение. Если она выйдет со входа для осуждённых, он отобьёт её. И плевать на Игоря, на древлян и собственные раны. На Правь плевать, и на всю страну — тоже.

Елисей был спокоен и сдержан, и холоден. И все равно вздрогнул, когда счастливая сияющая Огняна вылетела из главных дверей Трибунала — тех, через которые выходят оправданные. Огня с разбегу мужу на шею бросилась. Глинский дернулся, отступил на шаг, и громко, сильно ухватил ртом воздух, когда душегубка бешеная в него с разгону врезалась. Застонал коротко, зажмурился, а Огню не отпустил.

— Тише, душа моя, тише, — попросил он сиплым чужим голосом, обнимая её только одной рукой.

Огняна голову вскинула, отстранилась, глазами жадными в Елисея вцепилась и привычным взглядом всё сразу ухватила — и шею, белым льном перемотанную, да меховым воротом от мороза прикрытую, и руку плохо гнущуюся, и над бровью царапину хорошо затянувшуюся, и губы, от жара потрескавшиеся, едва поджившие, и что стоит Елисей не слишком уверенно.

— Это всё? — потребовала она жестко.

— Не всё, — неохотно прохрипел Елисей. Негромко, на большее силы его голоса не хватило. — Позже, ладно?

И глазами вправо указал, а Огняна послушно голову повернула. Мирослав сидел у самых дверей Трибунала, так что, если не оборачиваться нарочно, не заметишь. Прямо на камне сидел, плащ подстелив. Глаза у него закрыты были, лицо в свежих шрамах, будто волколаки драли, одна нога в лубке. Бледный Соколович был, чуть не синий. И спокойный, как река. Ну, как всегда, когда от беспокойства с ума сходил. Огняна на Елисея посмотрела, на двери в Трибунал, на Мирослава снова. Почувствовала, как обнимающий её Елисей с ноги на ногу переступил, чуть больнее её плечо сжимая — ему было до леших тяжело стоять.

Знакомый громыхающий голос разнёсся по площади — Громыка с Зоряной шли, ругались по обыкновению. Вернее сказать, один Любомир и ругался. Душегуб возмущался, размахивал руками, а ведьма, подставив лицо летящим снежинкам, щурилась и смеялась невпопад. Этот смех, знать по всему, раздражал Любомира до бешенства.

— Ты хоть знаешь, каким я там ужом вился? Да вообще сколько!.. Да как!..— бесновался воевода.

— Угу, — кивала Зоряна, рассматривая на снегу свои следы. Придержала Любомира за пояс — постой, дескать. Обошла его кругом, любуясь на отпечатки от кроссовок. Глазами в ту часть площади стрельнула, где у калеки безногого стоял высокий седоватый душегуб, и глядел и на неё и мимо. Вздохнула с удовлетворением, Зимина признав, дальше потопала, кроссовки в снег зарывая, снежинки губами ловя. Громыка глаза закатил, чуть не взвыл.

— Волхвов даже на ниточку сдвинуть невозможно! А здесь удача такая, ходатайство великокняжеское! Игорь сроду ни за кого не просил у судейских! Ну что ты ржешь, Зоря, как конь у воеводы! Да придумал бы я что-нибудь на твои ночи!

— Угу, — заулыбалась еще веселее Зоря, волосы короткие свои разлохматив.

— Слушай, матушка, — резко осадил лошадей Любомир, — а что это ты с утра такая сговорчивая? Не заболела, спаси Перун, чем? Холера там, оспа черная, или, может, бешенство какое опасное?

Зоряна снова закивала, захохотала. Протянула сквозь смех, всхлипывая.

— Так я ж сейчас с волшбой, Любомир наш свет Волкович. А значит — умница-разумница. А умницы — они с молодцем не спорят ни в жизнь. Какую глупость тот ни скажет — кивают, соглашаются, а потом делают по-своему.

Зоряна остановилась, шарф широкий намотала так, чтоб стриженые волосы закрыл, и добавила своим обычным насмешливым тоном:

— А вот про ночи мои, с которыми ты что-то придумать хотел, это интересно. Ты, птица Говорун, что в виду-то имел?

И не дожидаясь ответа, закружилась, руки раскинув, опять засмеялась. Остановилась, распахнула глаза, оглянулась по сторонам — а калека уж один остался. Засмеялась, к Огне бросилась. Обняла коротко, подмигнула Елисею. И только потом, в глазах у обоих сомнение прочитав, ко входу в Трибунал повернулась, Соколовича наконец увидела. Нахмурилась.

Громыка в свой черёд к Глинским подошел, Решетовскую в объятиях Елисея по голове как щенка потрепал, Зорю за локоть удержал, чтобы к Миру не пошла сейчас.

— Отказалась, пожарище, Зоряна Ростиславловна от срока урезанного, — хмыкнул Любомир. — А ей, между прочим, десять лет забрать предлагали. Так нет, уперлась — все мои двадцать сидеть в коммуналке желаю. Попросила сны забрать и свидания разрешить с волшебными. Волхв согласился, добрый он сегодня.

— Ага, — ответила хмуро Зоря, с дверей трибунальных глаз не сводя. — Доброта у ведьмака прям несусветная. Дескать, возвращайтесь в каземат, осужденная, завтра после полудня, а то завтра спозаранку вам к великому князю на ковёр. А коли сбежите, вашему надзощику голову отрубим.

— У тебя Мирослав надзорщик, — рыкнул Громыка, отодвигаясь и руку её отпуская.

— Елисей, — повернулась Лешак к княжичу, — а Яся? Яся где?