Глава 29. Кладенец

На третий день после праздника Коляды, за два часа до восхода солнца и за три — до смены вартовых в древлянской столице очень тихо одновременно вздохнули дозорные со стен. Сначала — с севера, а через невозможные четверть часа — с юга. Вздохнули и тихонько опустились на каменные стены — спать. Щелкнули и вхолостую сработали арбалетные растяжки, возмутились и утихли недовольно охотничьи соколы. Заворчали семраглы, и тут же заскулили, поджав хвосты. Сигнальная волшба, наборот, молчала.

Городские ворота открылись беззвучно, впуская почти полсотни теней, и ещё до того, как солнце коснулось высокого набата на главной площади, все казармы всех гарнизонов города беспробудно спали, убаюканные дивным туманом, пропитанным сон-травой. У княжеского терема, Трибунала, домов первых бояр и душегубов дежурили воины верхом на лошадях и волшебных оленях. Двое витязей, несших караул в большой горнице княжего терема, не рискнув ослушаться, беспрекословно открыли двери великому князю Игорю и его людям.

Дружина Елисея Ивановича без боя взяла хорошо укрепленную столицу древлян. Их не заметил ни один вартовой на дальних разъездах, не взяла ни одна западня в гиблых лесах. Мирослав Игоревич знал свою работу как никто — на картах душегубов не остался неотмеченным ни один дозор, не было ни одной не известной им ловушки. Пробравшись неслышимо и невидимо, в самый темный час, когда устают даже самые стойкие вартовые, лучшие в стране душегубы взяли древлянский город красиво и лихо.

Путяту Глебовича, за благость и заботу о людях прозванного Пресветлым, разбудило тепло. Настойчивое непривычное тепло и свет перемещались по его горнице, что-то шуршало в сундуках. От мгновенного понимания старый древлянин вскинулся на полатях и потянулся рукой к мечу, не успев открыть глаза.

Семаргл Игоря предупреждающе рыкнул прямо над ухом старого княжича, и Путята отдёрнул от рукояти сухую ладонь с выступающими венами. Огненный волк поглядел на ведьмака тяжёлыми, совершенно чёрными глазами, и, убедившись, что новой попытки тот не предпринял, вернулся к сундукам. Схватил зубами шитый золотом кафтан, без труда бросил на пол. Затем отрез бархата выбросил, не заботясь. И, наконец, вынул маленькую тончайшую дудочку светлого дерева с темным ясеневым наконечником. Семаргл бросил дудочку на пол, зарычал на неё недобро. За наконечник зубами ухватил и из горницы вышел, на Путяту не глядя.

Старый древлянин отёр ладонями измождённое лицо и принялся одеваться. Вынул из сундуков всё новое, всё лучшее. Не спеша собрался, волосы длинные седые да бороду расчесал, собирать не стал. Повязку налобную взял белую, как на праздник великий. На меч свой глядел долго, да так и не подпоясался им. Посох волхвовской, что более уже служил для помощи при ходьбе, нежели при обрядах, тоже не взял. И к гостям своим с гордостью спустился. Его холодные бесцветные глаза по обыкновению не выражали ничего, кроме железной уверенности.

В большой просторной светлице, что служила одновременно и пиршественной залой, и престольной, на месте юного древлянского князя Мстислава расположился великий князь Игорь. Высокий деревянный престол на небольшом помосте, простой, но величественный, шёл ему. Он сидел вальяжно, нарочито вытянув одну ногу, подобрав под себя другую и откинувшись назад. На помосте перед ним лежала та самая дудочка, а два семаргла, гордо лежащие по обе руки от князя, недовольно на неё поглядывали. За престолом стояли доверенные люди Игоря — Богдан Добрынич и Вадим Гостомыслович.

По всей немаленькой светлице расположились такие же спокойные вальяжные душегубы. Любомир Волкович сидел на пиршественном столе, поставив ноги на лавки. Елисей Иванович подпирал деревянную колонну в шаге от Игоря. Мирослав Игоревич уселся на сундуке, и одна лишь Есения — у окна на лавке. В углу под цепким взглядом Громыки виноватыми школярами стояли пятеро дневальных витязей. И какими бы расслабленными ни казались гости, Путяте померещилось, что он спустился в яму к голодным волкам со сверкающими глазами. Одних глаз он только так и не увидал — Есениных.

— Долго спишь, Путята Глебович, — без выражения протянул великий князь, отвечая на поклон древлянина легким движением ладони с витым колечком на ней. — Родич твой и ставленник и вовсе вставать не намерены, что ли?

— Намерены, — насмешливо раздалось от двери.

Есения от голоса отца, всегда слабого и несколько высоковатого для мужчины, дёрнулась едва заметно. Поморщилась, твёрдый взгляд Любомира поймала и подобралась, тетивой тугой натянулась. А на Вольгу всё ж не глянула. Соколович на своём сундуке на стену откинулся, подумал — на этого долговязого древлянина поводок, что у Мирослава на поясе, пожалуй, коротковат будет.

В светлицу вошёл Вольга Микулич — немолодой княжич с ленивым, отсутствующим взглядом. Чересчур высокий, чересчур худощавый, с нездоровым цветом безбородого лица, он казался всегда искренне безучастным к происходящему. Не изменяя себе, Вольга бесстрастно оглядел собравшихся, на Есении чуть взглядом задержался, ухмыльнулся, подтолкнул вперёд совсем юного заспанного мальчишку — древлянского князя Мстислава.

— Поклонись великому князю, — велел он снисходительно. Сам кланяться не стал, на дочь вновь поглядел, уголком губ дернул и рядом с Путятой стал.

Князь Мстислав, не молвив ни слова, перед Игорем голову низко склонил, выровнялся и попытался придать своему лицу то же уверенное выражение, которое было у его наставников. И едва он справился с этой задачей, Игорь недовольно дёрнул ладонью — уйди, мол, с глаз. Огнекрылый семаргл по левую руку от великого князя поднялся, подошёл к юноше и как-то незаметно потеснил его в другой угол. Усадил на скамью, а сам сел подле. Мстислав на душегубов метнул тяжёлый взгляд, но те даже не заметили. Попытался посверлить глазами Есению — тщетно, полумавка смотрела куда-то на сапоги Елисея Ивановича.

Игорь поглядел ещё на ставших перед ним двоих древлянских княжичей, помолчал. Ногой дудочку пнул — та и покатилась. Есения за ней глазами проследила, скривилась. Жуткая древесина. Смородиновая. А вот наконечник из ясеня — толково, дядюшка, толково. Чтоб руками проклятой смородины волшебному не брать, губами не касаться. Дудочкой, правильно вырезанной, можно что угодно приманить. А такой, смородиновой, что приманишь, когда она волшбу напрочь отнимает?

— Вот как ты, Путята Глебович, людей своих чествуешь, стало быть, — начал Игорь. — У одних волшбу забираешь, себя и приближённых своих наполняешь. Умно.

Громыка за дудочкой, что медленно как-то, будто живая, катилась, особенно внимательно проследил, одними глазами Елисея спросил — знал? Глинский чуть головой мотнул. Не знал, но о чем-то таком догадывался. Деревню древлянскую, где волшбы осталось на донышке, хорошо помнил. Дудочка докатилась до ноги Вольги, и тот невольно отступил.

— Что такое, Вольга Микулич? — ухмыльнулся Игорь. — Не хочешь смородиновой дудочке волшбу свою отдавать? Дак ты не пужайся, мил человек, у тебя её и так нет.

Вольга брови поднял, на руку свою поглядел. Взмахнул резко — и не изменилось ничего. Глинский улыбнулся удовлетворённо, мстительно даже.

— Что это значит, княже? — спросил Путята, глаза прищурив. Ему становилось трудно стоять, и он переставил ноги чуть шире — не качнуться перед великим князем, не пошатнуться.

— Справедливость, — охотно объяснил Игорь. — Нет теперь у древлян волшбы, ни у кого нет, не только у бессловесных скотов из дальних деревень, где ты волшбу всё это время пил. Веточки смородиновые, знаешь ли, всю землю твою теперь опоясывают.

Над этим, самым тайным, самым сложным планом и бились три месяца Елисей и Пуг — закопать втайне от мавок и прочей лесной нечисти ветки смородиновые по всем границам земель древлянских. О том, как Елисей с Горынычем о веточках договаривался, как Пуга берег да охранял, чтоб у того вышла работа эта адова, как сам страшился, что к веткам тем притронется ненароком и без волшбы своей в самый неподходящий для Огняны час останется, о том Глинский и вспоминать не желал сейчас. Но как только сегодня ночью последнюю веточку с первой сомкнули, лишились волшбы все древляне разом. О плане этом никто не знал, до самых границ земель древлянских даже дружина его не ведала. Лишь когда колечки витые получили — спросили.

Вольга с Путятой переглянулись, и Игорь засмеялся — коротко, резко, страшно. На колечко витое на руке поглядел.

— Мы, как ты понимаешь, все с волшбой.

— Правое обвинение, княже, правое, — ответил Путята, головой кивнув. — И всё же не так, чтоб слишком уж тяжкий. Наше это дело, домашнее. Тебе до него какая нужда? Давно ли о судьбе древлян с окраин наших далеких радеешь?

— Древляне твои мне без надобности, хоть с окраин, хоть столичные, — согласился Игорь. — Да ты ж в мою столицу посмел сунуться, пес шелудивый. Есть у меня ещё одна забавка. Посмотри, Путята Глебович, милость сделай.

Семаргл, пальцу княжему послушный, вынул из-под трона и подал ему шевелящийся мешок. Князь мешок развязал и за шкирку вынул на свет изворачивающегося черно-пепельного чёрта. Любомир, всякую нечисть праздновавший, даже вперёд наклонился — разглядеть. Чертей в города да деревни не пускали — больно уж хитры да изворотливы были, вреда от них много, а пользы никакой. Рогатые на то обиду затаили, да и схоронились во всяких забытых-заброшенных теремах. Волшебным попадались редко, всё больше тихими кражами у купеческих обозов промышляли.

Был чёрт мал, да силён, глазки мелкие злобные, зубки крохотные острые, когти — что у совы, огромные. Тонкие ручки и ножки чёрта болтались что есть сил, и сам он рвался из железной руки Игоря со всей мочи. Носом длинным ежиным крутил и чихал бесперестанно.

Вольга уголком губ дёрнул, руки на груди сложил. Путята ладони в длинные рукава спрятал. Соколович на сундуке очень сильно сдерживался, чтобы, вопреки обыкновению, не заржать.

— Пусти, княже, пусти, — скулил чёрт. — Всё расскажу! Вот! Вот они, вот они меня послали!

Да только извернулся, хитрый, и в руку Игорю зубами вцепился.

Может быть, князь и выпустил бы чёрта от боли, но Мирослав Елисею поводок с ошейником бросил. Глинский споро вокруг тонюсенькой шеи чертовой его застегнул и заговор прочитал, дабы снять невозможно было. И тогда только Игорь нечисть со своей руки стряхнул. На окровавленный укус поглядел, усмехнулся, поводок у Елисея принял, за подлокотник престола закрутил.

— Ла-а-а-адно, — мерзко пропел чёрт, глазами озлобленными зыркая. — Ну, я. А чё, работа не пыльная, а получаю хорошо. С тех пор, как нас в города не пускают, обнищали мы маленько…

Чёрт ещё раз на всех поглядел, скривился, плюхнулся у сапог Игоря, ногу на ногу закинул. Поводок подёргал, замок на ошейнике проверил. Вздохнул. Его никто не торопил.

— Ну я себя за Правь в Трибунале выдавал, я. Ну, а чё? Чё там, большая волшба, чё ли, камушки подменить, огоньки… Зато приходят, просят, платят! Золотом платят! И часто, и много! А чё ты смотришь, Путятенька, чё зыришь? Ты меня два года как в Трибунал столичный посадил. Хитростям научил, ходы-выходы показал, ужель думал, что я с тобой честно делить прибуток стану? А все твои други, что ко мне приходили? А их друзья-приятели? Да пока я твою кольчужную душегубку с ее Стрижовкой дождался, я состояние себе сколотил. Уж влез — так влез, надо делать золотишко!

Черт горделиво плечи расправил, носом ежиным по ветру повел. Хвостом щёлкнул, вспоминая былое счастье. Поворотился к Игорю:

— Ну вот… Ну чё… Правь — она лезла изо всех щелей, конечно. У той душегубки, за приговор которой Путята лично приказывал, так вообще всё занавески белые поднимала в безветрие. Да только никто не понял. Судейские — они видят вообще паршивенько-о-о-о…

Семаргл рыкнул, и чёрт приуныл. Почесал задней лапой ухо, носом покрутил и громко вздохнул. Игорь бровь поднял — говори, мол, Путята, оправдывайся.

Путята на Елисея глянул долгим, пронизывающим взглядом. Глинский ответил злой ухмылкой. Ему страшно хотелось сейчас удушить Путяту, а чёрта просто сапогом пристукнуть, но княжич знал — у Игоря то лучше получится. Подумать только, всё можно было исправить ещё осенью, найди он черта сразу. Или доберись до Игоря. Но случилось как случилось, и теперь Елисей вынужден в большие государственные игры играть — на благо великого князя. Княжич на Мирослава взглянул — тот сквозь черта смотрел, белый, как снег за окном. А вот Громыка попеременно то на Игоря с восторгом радостным поглядывал, то на черта с интересом. Глинский вздохнул: да у тебя, Любомир Волкович, на лице написано: как же это я такое непотребство и проглядел в родном Трибунале-то? И как это рогатый так долго головы волхвам судейским кружил, и, главное, — как же ты, князь великий, эту нечисть-то выудил!

— Каяться не будем, — сказал меж тем Вольга, прерывая тишину после речи чёрта. Путята на родича перевел взгляд одновременно и удивленный, и понимающий. Будто до последнего надеялся на что-то иное. — Ты, Игорь, древлян ни во что не ставишь. Должностей не даёшь, в правах урезаешь, о…

— Так и вы об их благе не особо печётесь, — перебил его Игорь и на дудочку кивнул.

— Брали волшбы, сколько требовалось, и только из нужды, — не смущаясь, держал ответ потемневший Путята, цепляясь за свою правоту. — Сначала большие города сильными должны стать, и лишь потом — деревни забитые. Иначе не выдюжить. Тебе, княже, о том ведомо хорошо.

Игорь не ответил, головой качнул. Путята продолжил обвиняюще:

— Я к тебе приходил, я тебе говорил. Ты меня восвояси отправил, как все, мол, земли свои подымай. Только у всех — при тебе, княже, места тёплые. А древляне мимо.

— Справедливо, — согласился Игорь. — Но нет веры древлянам, чтобы места вам давать. И ты, Путята, живое тому доказательство.

— Елисею Ивановичу, однако, ты веришь, — фыркнул Вольга.

Игорь улыбнулся, встал. Чёрт от его ног под престол юркнул. Великий князь на душегубов своих поглядел, на мальчишку Мстислава на лавке.

— Что делать будем, а, Путята Глебович? А, Вольга Микулич? — спросил великий князь, и душегубы разом подобрались, изготовились.

Княжич Вольга Микулич на дружинников своих в дальнем углу поглядел, улыбнулся нехорошо.

— Ты же понимаешь, княже, что ты в самом сердце нашей земли с горсткой душегубов? — прошелестел он грозно. — Да, мои люди без волшбы, но их больше. И князей, что Игорями зовутся, да ещё и спорых таких, издавна не любят. По две сосны на каждого твоего душегуба мы найдём.

То была любимая древлянская казнь — пригнуть две молодые сосны к земле, врага за ноги привязать, да и сосны те в небо отпустить.

Игорь рассмеялся снова — теперь открыто, весело даже.

— Елисей, да ты и тут прав оказался, — обратился он вдруг к Глинскому. — За тысячу лет ничего другого так и не придумали. Жаль мне тебя разочаровывать, Вольга, уж сильно грозно ты шипишь. Спит стража твоя пока что. А как проснутся — только одно моё слово, и люди твои из дому шагу не ступят.

— Больно много ты на своё слово надеешься, — покачал головой суровый древлянин. — Оно здесь стоит мало.

— Бесспорно, — согласился Игорь, — это-то я и намереваюсь исправить. Только вот ядик Елисея свет Ивановича — бесценен.

Пришёл черёд смеяться Путяте. Старик расслабился, даже как-то увереннее на ногах больных стал.

— Ту потравушку мы уж видели, — прокракрал он. — И противоядие сварили, и по всей столице разлили, и всех напоили. Не пужай, княже, не испужаешь. За нами правда.

— Не видели, — подал голос Елисей, с трудом поборов в себе злорадство. — Эту — не видели.

— Покажи-ка, — велел Игорь и махнул Любомиру.

Громыка со стола встал, к окну, где Есения сидела, шагнул, толкнул плечом рамы. Морозный воздух в светлицу ворвался клубами пара. Есения чуть к стене отодвинулась, Громыкой себя от всего, что в светлице было, отгородила. Мальчишка-князь быстрыми глазами возможный путь к окну оглядел, подумал, может, кликнуть кого. Соколович чуть вперёд на своем сундуке наклонился, да так, чтобы юнцу на глаза попасться. Взглянул на него пронизывающе, как он один умел, и головой покачал — не думай даже.

Елисей тем временем к окну подошёл, перчатку кожаную на руку натянул, на ладонь из бутылька водицу прозрачную капнул, к лицу поднёс. Воздуха в грудь набрал и подул — долго и осторожно.

Небольшая грозовая туча образовалась на его ладони, и, подтолкнутая лёгким движением руки, в окно вылетела. На снег тут же дождь пошёл. Обычный дождь, прозрачный.

— Мерзкая погода, — кивнул Игорь. — Ну-ка, молодцы, — повернулся он к дружинникам в углу. Кто смелый? Вот ты. Да не делай такие глаза, боги. Дружинник должен за своего князя жизнь отдавать с радостью. У вас, правда, вместо князя Пресветлый, — Игорь хмыкнул. — Но тоже сгодится.

— Что делать? — спросил дружинник, у окна оказавшись.

— К веточке коснись, — подсказал ласково Любомир, на обледеневшую берёзу у самого окна кивая.

Витязь коротко выдохнул, к ветке коснулся, да и рухнул прямо на окно. Елисей перчатку с руки содрал, Любомиру помог ратника внутрь втащить.

— Славное зелье! — тихо согласился Вольга. — Обложил, великий княже, со всех сторон обложил. Хороших псов ты себе подобрал, породистых. Всю работу за тебя, почитай, сделали. Когда бы не они — давно бы тебе на престоле не быть.

Путята на Вольгу взглянул строго, но ответного взгляда не дождался. Головой качнул тяжело, в окно глянул, на Есении взглядом остановился. Игорь же на оскорбление такое и глазом не моргнул.

— Как ты понимаешь, дождей на земле древлянской давненько не было, — сказал великий князь. — Игорь сокрушенно плечами повел, вздохнул печально. — По окраинам особо. И будет тебе, как ты и хочешь, дело домашнее. Без волшбы, да с границами, ядом омытыми, шагу из земель своих не ступите. Как тебе такое, Пресветлый?

Зелья, конечно, на все границы не хватило бы. Даже с придумкой Елисея — дождем рассыпать его — только для столицы с окрестностями и хватило бы. Но древлянам об том знать было, конечно, не нужно.

Елисей другой бутылек вынул, на голую руку капнул, крохотную тучку на руке собрал и над ратником в воздух поставил. Упали тяжёлые капли — тот в себя пришёл, за голову ухватился, в угол дальний пополз. Глинский тучу в окно выгнал, та и пролилась, потраву смывая. Любомир Волкович помахал рукой кому-то невидимому — не иначе как снайперу Алексею Викторовичу — да и окна закрыл, ладони отряхнул. Рядом с Елисеем плечом к плечу стал. Есения на наставников поглядела не вставая, снизу вверх. Косу за плечо откинула, выдохнула коротко. Взгляд дядюшки поймала и лицо к окну отвернула.

— Твоя взяла, — согласился Вольга.

Путята на родича своего поглядел презрительно. На великого князя взгляд перевёл, сказал со значением:

— Я отступлю. Но мои люди подле тебя будут. За землю древлянскую радеть.

— За землю? — уточнил Игорь насмешливо. — Елисея возьму, и рыжую его. Остальных — не проси.

Елисей Иванович на Есению встрепенувшуюся глянул коротко, рукой виска коснулся — делай, как я. Молчи, стало быть, и не дёргайся. Рыжая стухла, сникла. Под взглядами отца и дяди голову опустила.

— Мало, — не согласился Путята.

— Будет здесь тихо — через годок, как веточки смородиновые откопаем, ещё двоих возьму, — ответил Игорь. — Когда мальчонка твой, — на князя Мстислава кивнул, — аки пёс послушен будет.

Мальчик-князь прищурился горделиво.

— Годится, — подумав, кивнул Путята. — Мстислав. Присягнёшь великому князю.

Протест мальчишки погас — Вольга кивнул ему, подтверждая приказ Путяты.

Игорь спустился с престола, перед двумя древлянами стал. При всем небольшом росте своём, сверху вниз на них поглядел.

— Но вам двоим веры больше нет, — сказал жестоко, и Есения на лавке голову вскинула, встать попыталась. Ей на плечо легла тяжёлая рука Громыки, но душегубка её сбросила и поднялась, рядом с наставниками становясь.

— Можете уйти на плахе, с позором как предатели, — продолжал Игорь, — а можете выпить яду, и вот он, — на мальчишку-князя уже совсем испуганного кивнул, — подтвердит, что пали в бою с мавками, город защищая. Выбирайте.

— Я своего народа не предавал, — покачал головой Вольга. — Не тебе меня казнить.

— Мне, Вольга Микулич. Мне, — обрубил Игорь и вынул из рукава две бутылочки.

Старик Путята взял свою с некоторым даже любопытством. На свет поглядел. Он знал, знал ведь, что этим всё сегодня закончится, потому и одежу новую надел, и приготовился как полагается. Улыбнулся вдруг, к Есении повернулся и встретил её твердый ярко-зелёный взгляд. Головой покивал так, что душегубка побелела.

— Хороша, — сказал он с каким-то злым восторгом. — Хороша.

И выпил одним глотком, полумавка только успела шумно воздух вдохнуть. Но не дёрнулась, не двинулась. И на отца не поглядела. Любомир Волкович за ладонь её ухватил, Есения благодарно сжала горячие мужские пальцы. Игорь за всем тем проследил, на мёртвого Путяту, тихо к ногам его опустившегося, глянул, к Вольге повернулся.

— Твой черёд, Вольга Микулич.

— Мой, — согласился Вольга и бутылочку открыл. — Мой.

Как Вольга бутылочку открытую Игорю в лицо бросил — никто не понял. Игорь застонал, за лицо хватаясь, душегубы и двое семарглов бросились на Вольгу, но он оттолкнул всех разом, и в руках у него сверкнул меч со странной скифской рукоятью. Один из семарглов рухнул на землю, окровавленный. Дернулся ещё раз и застыл, дух испуская.

— Кладенец! — вскрикнула Есения, бросаясь вперёд наставников, уверенная, что её Вольга убивать не станет. — Это кладенец!!!

Меч-кладенец промаха не знал и поражения не ведал. Даже в неумелых руках был оружием смертоносным. Вольга дочь на землю толкнул, Елисею под ноги, и ударом рукояти волшебного отбросил в стену бросившегося к нему Мирослава.

— К бою! — приказал Вольга.

Не трудно было раскидать пятерых дневальных, но когда вместе с ними был человек с мечом-кладенцом, даже для лучших душегубов задача оказалась непосильной. Отсутствие волшбы в древлянских землях на чудесных свойствах меча никак не сказывалось, и Вольга медленно, но верно пробирался к выходу из светлицы.

Зореслава, которой Елисей под страхом отрезанных волос запретил появляться в терему, прыгнула на Вольгу из сеней, ловко увернулась от кладенца — только руку оцарапала. Не зная беды своей, мечом на княжича замахнулась, да и улетела в стену, откинутая могучей рукой Любомира как раз в тот миг, когда безжалостный кладенец опускался на белую её голову.

Любомир Волкович Громыка, могучий и славный душегуб, три десятка лет со Смертью в игры играл, и всякий раз побеждал, особо о том не задумываясь и уж точно не страшась. Но сейчас, глядя, как летит в его грудь кладенец, не успевая выставить бесполезный против такого страшного оружия свой воеводский меч, он успел ещё подумать, что в этот раз, пожалуй, всё. Проиграл. Где-то далеко со звоном раскрылись ножницы Пряхи, чтобы перерезать его нить. И Любомир улыбнулся своей судьбе, как улыбался всем трудностям в жизни.

Елисей заорал, отбрасывая своего противника так сильно, что витязь ударился головой о землю и уже не встал. Есения обмерла, опустив свой меч, и только завороженно смотрела на сталь в руках отца, пробивающую стальную кольчугу. Они бросились к Любомиру и Вольге одновременно, и, не рассчитав, помешали друг другу, а древлянин, с неожиданной лёгкостью перемахнув тело Любомира в проходе, вырвался в сени.

Вырвался и исчез. Пропал, точно испарился. Бой окончился в тот же миг — остальные витязи больше не сопротивлялись, будто по команде мечи бросив.

— Любомир! — Елисей упал у товарища на колени, меч отбросил, кольчугу на Громыке расстёгивать принялся непослушными окровавленными руками. — Ну что же ты так…

Любомир ещё дышал, тяжело выталкивая воздух и хватая его короткими, судорожными глотками. Глядел перед собой, да никого уже не видел.

— Елисей, — окликнул Мирослав, и княжич, не глядя, руку протянул, перышко ухватил.

Зореслава отползла по стене в сторону, от Громыки глаз не отрывая. Руку чью-то ухватила, оказалось — Богдана Добрынича. Отошла, по избе заметалась, мертвецов огибая. На великого князя Игоря, что лицо противоядием поливал, натолкнулась, вдохнула судорожно и будто успокоилась.

— Исчез, Елисей Иванович! — коренастый душегуб Святогор выбежал из сеней. — Как есть исчез.

Но Глинский его уже не слышал — пером над грудью Любомира Волковича водил, заговор читал. Только ничего не менялось — кровь тихо текла, заливая выскобленный добела пол. Черты лица Громыки стали проявляться сильнее, острели и белели — Смерть подбиралась к душегубу.

— Худо дело, — мотнул головой Святогор. — Я мигом, Младлену позову.

Воевода Младлена Дамировна появилась быстро, хотя и была далеко. Охнула, Елисея отодвинула, Есению дрожащую рукой отослала. Ладони широкие над раненым протянула, горячо зашептала, Живу-матушку на помощь зовя.

Белое сияние из ладоней её полилось, да такое горячее, что даже Елисею, держащему голову ставшего беспокойным Любомира, жарко стало.

— Перо давай, — потребовала Младлена, дочитав первый заговор. — Живо!

Стоящий над ними Мир из рукава два последних вынул. Отдал, не жалея. Младлена на рану положила принесённый Есенией кусок льна, на него — перья, сверху ладони свои прижала. И долго читала, и подвывала, и просила, и требовала что-то вполголоса. Любомир дёргался, освободиться пытался, хрипел и руками размахивать пытался.

— Держи его, мальчик, держи, — сказала Младлена Елисею, ещё сильнее горячие руки прижимая к раненой груди душегуба. — Удержишь — вытащим.

И заговорила снова, забормотала, завыла. Есения подняла на Елисея глаза, слезами полные, но Глинский на неё не смотрел. Он глядел на Любомира, и держал Любомира, и, как мог и как умел, силу свою в него переливал. Занеси кто над княжичем сейчас меч — он и не пошевелился бы.

Есения на Соколовича глаза перевела, а тот руку ей протянул. Подняться помог, на лавку усадил. Поглядел на тело Путяты прямо посреди светлицы, на семаргла неживого, и кивнул дневальным — унесите, мол. Да хоть через окно, хоть в подклеть, плевать! Главное — отсюда. На девчонку дрожащую снова поглядел. Рыжую. Из угла плащ свой поднял, стряхнул и на плечи ей накинул. Вздохнул, на Любомира посмотрел — а по щекам строгой, собранной Младлены Дамировны текли слёзы, будто это она ранена была, и от боли на выскобленном добела полу корёжилась. Соколович плечами повел, снова на рыжую не свою поглядел. Из кармана бутылек воды живой вынул и Есении протянул. Но полумавка только головой покачала, да так, что косы разметались. На Громыку кивнула — ему, мол, пригодится. Когда боги пожелают.

— Держи его, Елисей! — крикнула Младлена, когда Любомир особенно сильно дёрнулся и забился в руках друга.

Мирослав не выдержал — раньше других рванулся к товарищам, Громыку за ноги ухватил, к полу прижал. Изо всех сил прижал, навалился сверху, всем телом, всей медвежьей силой. Громыка под ним рванулся нечеловечески сильно и затих, будто вовсе ослаб.

— Всё, — сказала Младлена непонятным уставшим голосом, и Мир поднялся, подозревая худшее.

Но Любомир дышал, тяжело, но ровно, лежа головой и плечами на ногах Елисея. Глаза его были закрыты, лицо — уставшее, но печати Смерти на нём больше не было. Глинский сидел, не шевелясь, откинув мокрую от пота голову на дверной наличник. Уставшая до полусмерти Младлена упиралась в стену лбом и глядела на обожженные до коричневого ладони.

Мирослав вспомнил, что на дне колчана у него с давних пор было припрятано ещё одно перо. Поднялся на ноги, к вещам своим пошёл. Невозмутимо вытряхнул из колчана стрелы, прямо на пол. Перо поднял. По дороге, не глядя, рыжей бутылочку с живой водой бросил, с пером к славной поленице Младлене Дамировне шагнул.

Есения не стала пить живую воду — Елисею понесла. Княжич не сразу понял, чего от него хотят, но глотнул послушно, не разбирая, чем его с рук, как маленького, поит бывшая юнка. Отдышался, глянул вокруг чуть яснее. Под голову Любомиру чей-то плащ положил, что заботливые руки подсунули, на ноги с трудом поднялся. На Игоря поглядел, что с Мстиславом говорил, Есении подмигнул устало и к Младлене подошёл.

Поленица уже стояла, опираясь на стену, и улыбалась легко. Соколович держал её с одной стороны, Святогор — с другой.

— Вовек тебе должен, Младлена Дамировна, — сказал Елисей, в пояс кланяясь душегубке и руки её в свои беря. Ладонями, едва зажившими от ожогов, руки те к себе повернул и бережно поцеловал каждую.

— Стребую, — пообещала поленица с измученной лихостью и улыбнулась.

К полудню по столице слух прошел — что-то страшное ночью городу грозило, не то ночницы, не то болотный народ. Минуло, но кого-то убили, и сам великий князь приехал, и, может, его даже и убили на земле древлянской, светлой да священной, всяческими благами одаренной.

Взбудораженный, отвыкший от бедствий столичный люд собрался у княжего терема — ответа требовать. И выдохнул облегчённо, когда к ним двое вышли — великий князь Игорь и князь Мстислав.

И поведал Игорь доброму люду всю правду: как ехал к древлянам славным с вестью благой: не повинна Правь в преступлениях тяжких, а повинен один лишь черт. Как выехали ни свет ни заря навстречу великому князю два премудрых княжича, Путята Глебович да Вольга Микулич. Как решили бессовестные лесные мавки, что Игорь злато везёт — на помощь деревням страждущим, и напали сначала на встречу высокую, а вместе с тем и на город — разграбить счастливую столицу.

Люд дружно ахнул. Мавки известными были разбойницами, но чтобы ночью, да на столицу, да усыпить стражников — такое впервые было. Тогда Игорь ещё страшнее вести поведал: что пал в том бою Путята Пресветлый, а славного Вольгу мавки в лес утащили, и, быть может, ждёт его участь страшная — от щекоток тех постоянных разума лишиться. Но будут искать Вольгу, пока не найдут. А вот князь ваш Мстислав славою себя в том бою укрыл бессмертною, город отстоял рядом с лучшими душегубами, героями войны прошедшей. Не оставим мы столь славного юношу одного, не бросим. От сердца отрывает Игорь ему советника — Богдана Добрынича, да командира дружинам, Вадима Гостомысловича. Хотел любимый древлянами Елисей Иванович остаться, со скорбящей по отцовской участи Есенией Вольговной, да должно им теперь на благо всей страны послужить. После приедут, и ещё помощников вам привезут. Вы уж примите, сделайте милость.

Игорь умел быть убедительным. Люди ему поверили, а за тризной щедрой в честь славно почившего Путяты и вовсе только за князей да душегубов пили.

На тризну Игорь оставаться не стал. Четверых выживших дневальных с собой забрал — на новую службу. В рудники лет на пять, да о том никому не сказали, конечно. Уезжали тихо, но не торопясь. Привязали к двум оленям носилки с Любомиром Волковичем. Душегуб был отчаянно плох, но оставаться в древлянской столице было никак нельзя. Олени косили лиловыми глазами на свою неожиданную ношу и, вопреки обыкновению, не противились ей, до того беспамятный Громыка был сер и страшен.

Есения ходила вокруг носилок задумчивая, молчаливая, хватала за руки загоревавшую Зореславу, говорила ей едва слышным хриплым голосом — рано ещё, он ещё жив. Не смей, никому не смей здесь показать слабость. Мы победители. Победители уходят с улыбками.

Они и правда вышли из города с высоко поднятыми горделивыми головами, и только за третьим поворотом лесной дороги позволили себе пустить лошадей и оленей быстрее.

Добравшись к вечеру до полян, ещё до темноты душегубы устроились на ночлег. Выставили дозорных, срубили из ельника шалаши, развели на снегу костры и принялись готовить незамысловатый походный ужин: оленя и два десятка куропаток.

— Не побрезгуй, княже, — в первых сумерках Мстислав Боянович пригласил к костру Игоря. — Знатный олень.

Великий князь кивнул благосклонно, среди душегубов к одному из костров сел. Мясо ел, лучшими кусками семаргла кормил, да всё на Есению Вольговну бесстрастно глядел. И пусть была она душегубкой славной, в столице известной да в дружинах любимой, а было девчонке едва за двадцать, и внимание то вгоняло её в краску. Потому как взгляд Игоря прочесть было невозможно, мотивы разгадать — не под силу.

У соседнего костра Зореслава вынула из сапога нож, косы свои белые двумя движениями отхватила. Обещался Елисей Иванович обрезать — так она сама слово сдержит. И косы те положит у рук Любомира Волковича, что у одного из костров на куче ельника спит, плащами укутанный. Пусть будет то жертвой богам за любимого наставника. Пусть даст это ему сил. Зореслава села на ельник рядом с тяжело дышащим Громыкой, колени руками обхватила и лицо в них похоронила.

Есения, воспользовавшись поводом, встала под пристальным взглядом великого князя и к Зореславе пошла — по голове гладить да рану от кладенца на руке перевязывать. А затылком тяжёлый княжеский взгляд все равно чуяла. То ли не верит он дочери предателя, то ли испытывает её. У него сейчас на весах брошено всё, что Есения для победы этой сделала, на одну чашу, а на другую — невольная её ошибка, когда к Любомиру бросилась, тем самым отца схватить помешав. Тяжек ли этот грех в глазах князя? Поверит ли Игорь, что к Громыке умирающему метнулась, обо всём позабыв?

Есения косами тряхнула и плечи выровняла. Пусть думает, что хочет, пусть хоть бросает её в мешок каменный, не испугает. Она душегубка, полумавка и полуведьма, древлянская княжна. Ни одна капля её крови трусости не ведала.

Елисей Иванович, убедившись, что всё в лагере ладно и правильно, тем не менее, к костру не спешил. У лошадей стоял, на людей своих глядел. Душегубы старались не шуметь — о Громыке помнили, но все равно удаль молодецкая то и дело выплескивалась — где смехом, где возгласом, где едва не начавшимся дружеским кулачным боем. Ненаш Алексей Викторович держался теперь свободнее, смеялся чаще, куропаток хвалил и к арбалетам с восхищением приглядывался. Глинский смотрел и думал — хорошо.

Слишком хорошо. И слишком гладко.

Если не считать Любомира, все прошло легко, без особых трудностей и препятствий. Путята согласился, почитай, легко. Вольга сбежал — ну так он кладенцом мог всех их там положить, а не случилось. И много чего из того, к чему они были готовы, не случилось. Просто прошло, понятно, как по писанному. Елисей не любил, когда так — обыкновенно слишком простые задания либо ловушками оборачивались, либо дурно заканчивались.

А, быть может, Елисей Иванович просто перемудрил. Четыре месяца, почитай, всё искал, страховал, находил обходные пути для противника и обрубал их загодя, пока никто другой до них не додумался, мудрил, хитрил, изворачивался. Может же случиться так, что он учел всё, и всё сработало?

А, может, Огняна заговорила так, когда его целовала и всё шептала, что вернется он, что удача его ратная с ним останется, что она за то просить богов денно и нощно станет. Может, это все удача его да поцелуи огненные?

Сменились дозорные — Мирослав Игоревич вместе с тремя другими душегубами. Соколович прошел между кострами, от приглашений отказавшись, у Любомира присел на миг, пригляделся к бледному лицу, чему-то своему кивнул. Взгляд Елисея пристальный поймал, спросил одним кивком — чего?

«Пошли», — так же кивком предложил Глинский и на лес темнеющий подбородком указал.

Через кисею с девчонками говорить, пока не стемнело. Они ведь так им и не сказали — не успели. Самое важное, самое главное и не сделали, удручённые страшной раной Любомира. После войны терять сложнее. После войны кажется — всё уже позади.

— Худо ему, — обронил Мир, пробираясь сквозь заросшую молодым березняком просеку рядом с Елисеем.

— К утру должно легче стать, — сквозь зубы ответил Глинский и выдохнул долго. — Младлена говорит, что он справится. Довезти только не спеша и надёжно.

Соколович головой покачал, усмехнулся вдруг чему-то своему.

— Завтра на развилке тогда вправо брать надо, — сказал вдруг.

— С чего это? — не понял Елисей. — Левая дорога короче будет.

— Ясна передать просила, — усмехнулся Мирослав.

— И ошейник с поводком она, стало быть? — прищурился княжич насмешливо.

— А то как же, — вздохнул Мир, и душегубы вдруг рассмеялись вместе, и смех их рассыпался эхом по темнеющему заснеженному лесу.

— Мир, послушай… — начал Елисей и осекся, остановился как вкопанный, наступив на растяжку. — Огня, — сорвалось само собой с побелевших губ. Вот тебе и слишком хорошо, Елисей Иванович.

«Яся», — подумал Мирослав в тот же миг, когда понял, что ступил на арбалетную растяжку. На Елисея, что тоже стал, глянул, и понял — оба они расслабились. Расслабились, отвлеклись. И поплатились вмиг.

Во время войны таких арбалетных ловушек по лесам было много, да, видать, не все убрали. Хитроумные верёвочки растягивались в траве и ветках деревьев, удерживая заряженные арбалеты, десятки их. Наступишь — к тебе повернутся и взведутся. Перережешь веревочку или ногу уберешь — выстрелят, все в тебя разом. Выхода нет — уповай лишь на щит и броню. Которых у душегубов отродясь не было.

Нога Елисея натянула верёвку до предела. Арбалетов не было видно в густых еловых ветвях, но он слышал, как они повернулись и натянулись не подумавшие сгнить тетивы из конских волос. Подумал — ветер вызвать посильнее? Слишком близко арбалеты, слишком коротко лететь стрелам. Ни один ветер не собьёт их, не сможет.

Мирослав в густеющую темноту вглядывался — может, метнуть нож и сбить арбалет? Но на растяжки один самострел не ставят, а ножей у них с Елисеем на двоих ровно два. На две стрелы меньше — не велик выигрыш. Никаких шансов увернуться. Но если Мир первый уберет ногу, может быть, только может быть — почти все стрелы достанутся ему.

И тогда Елисей позаботится о Ясне. В конце концов, кто ещё.

Елисей всей подошвой чувствовал натяжение веревки. Если убрать ногу прямо сейчас — у Мира есть шанс. Он удачнее стоит и у него мельче кольчуга. Он выживет и позаботится об Огне. Кто же ещё.

— Подожди, — Мирослав будто услышал мысли побратима, руку поднял. — Давай на счёт три — шаг, толчок и вот под тот можжевельничек. Авось.

— Авось, — согласился Елисей. — Один. Два…

Они сделали шаг одновременно — на счёт «два». Даже не подумали броситься под слабую защиту можжевельника, остались стоять, встречая телом два десятка стрел. На двоих.