Глава 28. Коляда

— Ну и где они? — лежащая на лавке Есения нервно перехватила ладонью мячик, один из тех, которыми вечно были полны карманы Любомира Волковича, в потолок бросать перестала. — А как случилось с ними чего? А если…

— Не случилось. Заняты, — легко ответил лежащий на другой лавке Любомир Волкович, в тысячный раз запуская свой мячик в потолок. Они так развлекались уже битый час: после ненашенских разносолов да душегубских песенок как-то оба притихли, вроде и не устали, а сил веселиться и не было более.

— Ночь на дворе. Уже час, как быть должны, — не унималась полумавка.

— Агась. Заняты, рыженькая, заняты, — всё так же легко ответствовал наставник.

— Да чем? — не выдержала душегубка.

Любомир заржал. Не вставая, взял гитару, прислонённую к лавке, струны перебрал. А потом запел насмешливо да с лукавым прищуром:

— «Волчушка серенький! Я ж тебя не боюся, я ж тебя не боюся, в кусте схоронюся». Не взгадала ж да и козушка, что на утро будет: ножки тут, рожки тут, самой козы нету. Девушки красные во лужках гуляли, во лужках гуляли, парням пропевали. Дразнила Огняна Елисея: «Елисей, я ж тебя не боюся, в терем схоронюся». Не взгадала Огняна, что на утро будет: ленты тут, поясок тут, девки нету!

И пока он пел нехитрую свадебную песенку, лицо полумавки то светлело, то темнело, и под конец она лишь только рот открыла и глазами хлопала. Любомир пел да на юнку свою бывшую глядел. Глядел и не понимал — о чём не радость-то?

— Нашли время! — возмутилась Есения наконец. — А как убьют нас третьего дня? Как всех рядышком положат? Не древляне — так Игорь. Что ей — вдовой доживать? В двадцать годков — и вдова?!

— Не скажи, чудище лесное, не скажи, — светло улыбнулся Любомир. — Вдова Елисея Глинского — это много. Это имя княжеское, терем, золото их фамильное, когда Елисей не всё извёл ещё на то, чтобы огонёчек наш вытащить. Ей никто не указ будет.

Есения на Любомира поглядела, на лавке села, руки на груди скрестила. Отрубила:

— Не согласится она на такое. Огняна — ни за что.

— Ежели любит — согласится, — возразил наставник, следом поднимаясь. — Но ежели любит.

Громыка встал, на юнку свою бывшую поглядел. Ногой в лавку уперся, гитару на колено пристроил. Посерьёзнел вдруг, погрустнел даже — Есения испугалась почти. Все эти часы воевода развлекал рыжую полумавку, как мог, едва ли не тетеревом перед ней ходил, а тут вдруг — такое. Любомир струн легко коснулся, запел, на девчонку глядя:

— Сегодня я вижу, особенно грустен твой взгляд…

Есения подняла на него чудовищно зелёные глаза. Она не знала этой песни — душегубы такого не пели. И вообще никто не пел.

— И руки особенно тонки, колени обняв…

Любомир Волкович ничего не делал — стоял и пел, чуть улыбаясь, а она подумала вдруг — он ничего от неё никогда не потребует. Это Елисей от Огняны требовать станет. Нет, этот не попросит даже. Её, Есению — ни за что. Он может класть ей руку на плечо, и зубоскалить, и косы её локтями своими богатырскими измерять, крича, что не положено душегубке такие длинные, но то всё будет не всерьёз.

— Послушай, далёко на озере Чад изысканный бродит жираф…

И именно поэтому Есения сама к нему пошла. Подбородок горделивый вздёрнув, глазами мавочьими полыхнув. Стала так близко, что Любомиру и играть-то не особо сподручно стало. Смотрела. Слушала. Что-то для себя решала.

— …но ты слишком долго вдыхала тяжёлый туман, ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя…

Когда бы он только знал! На самом деле знал, чего стоит жизнь полукровке, в десять лет сбежавшей из дому и по лесу пришедшей в стан душегубов. Странная песня. Ненаша. А понимает Есению больше, нежели иной волшебный.

— И как я тебе расскажу про тропический сад, про стройные пальмы, про запах немыслимых трав…

Она положила тонкие как ветки пальцы на большую руку, держащую лады, и Любомир остановился, замер на вдохе. В глаза зеленющие поглядел строго, гитару отложил. Как Есения и думала — взглядом не попросил даже, не то что словом. Но послушно склонил к ней голову, когда отважная полумавка подняла к нему лицо. Она вдохнула, глаза закрыла, и — не смогла. Стрелою пущенной прочь метнулась, косами тяжёлыми Громыку по рукам и груди ударив. В сенях плащ на меху, не останавливаясь, подхватила. Уже на пороге на плечи набросила и застонала, едва не заплакала — Елисеев взяла, не свой. Княжич вещи хранил в можжевеловых сундуках, и едва слышный древесный дух следовал за ним повсюду. Ни с чем не перепутать, а полумавке с нюхом звериным — ни за что не ошибиться.

Но возвращаться было никак не возможно, и Есения, отчаянно выкрикнув в непроглядное небо что-то птичье, бросилась по снегу прямо в темный лес, встретивший родную душу уханьем филинов и звоном замёрзших веток.

В глубине белого терема Любомир Волкович отёр лицо, кулаками на самобранку оперся, подышал. Шкета кликнул — с пятого раза дозвался, когда уже брань в ход пошла.

— Пригляди тут за всем, — велел отрывисто, куртку кожаную с лавки дёрнул, оружие одной рукой загреб и из терема вышел.

Десяток охранных чар навесил, два арбалета — свой и Есении — на плече устроил, на светоч, деревянную палицу с намотанной тряпкой, подул, зажигая. Да и в лес по следам девичьим двинулся. Она, конечно, душегубка и вообще полумавка, но сегодня — самая длинная ночь в году, и ничего хорошего в такие ночи обыкновенно не случается.

Громыка оказался недалек от правды — ближе к большаку его слух уловил испуганный мужской крик. Душегуб бросился на звук, царапая ветками лицо, и остановился, только когда на дорогу выскочил. Светоч в сугроб воткнул и разнимать бросился — ставшая неправильно острой, длинной, угловатой Есения щекотала насмерть какого-то бедолагу. Он лежал на раскатанной санями дороге, скрутившись в калач, и плакал, всхлипывая, а полумавка навалилась сверху, и тонкие, страшные её пальцы щекотали, разрывая поношенную одежду на боках несчастного. Двое его товарищей, дрожа от ужаса, глядели на то, но двинуться не могли — страх обуял.

— Есения! — крикнул Громыка, за плечи и пояс отрывая полумавку. — Остановись! Есения!

Оторвать он её в конце концов смог, но вот только душегубка его не слышала. Визжала и билась в могучих руках, с нечеловеческой силой выкручивалась, ещё немного — и самого Любомира щекотать бы принялась. Но Громыка был уже научен ночами в каземате, и первым делом попробовал нажать на болевую точку на плече у Есении. Она взвыла, дёрнулась так, что Любомир невольно выпустил её, и в прыжке на месте крутнулась, лицом к лицу с новым обидчиком став.

Неестественно худое и вытянутое лицо полумавки-полуведьмы, было серым, точно камень, и зелёные глаза на нём горели ненавистью, а тонкие, будто бумажные ноздри раздувались от яростного частого дыхания. Когда бы не красные волосы, не узнать нынче в разъярённой лесной нечисти красавицу-душегубку, любимицу дружины.

— Это я, Любомир Волкович, твой наставник, — произнес воевода спокойно и размерено, очень медленно к девчонке подходя. Бывалого душегуба мавочьим обличьем не удивить. — На меня смотри. В глаза смотри. Тихо. Всё закончилось. Тихо, говорю… Не рычи, подберезовик, я всё равно не дам его дощекотать.

Под мягким, баюкающим голосом Любомира черты Есении возвращались обратно. Дыхание выравнивалось, кожа светлела в слабом свете единственного светоча, ненависть в глазах сменялась настороженностью.

— За что ты его? — спросил Любомир, подойдя совсем близко.

— Напал, — ответила ему совсем прежняя Есения и без сил вдруг на дорогу опустилась, Громыка и не успел подхватить. — Разбойники. Он напал, а я…

— А ты зря, — зашипело из лесу.

— Очень зря, — зашуршало с другой стороны.

— Я бы сказала — напрасно… — пропело с третьей.

Любомир Волкович вскинулся, взглядом по зарослям черкнул и арбалет свой со спины отстегнул. Красные, зеленые, фиолетовые, желтые глаза мавок полыхали в чаще по обе стороны дороги. Они шли к душегубам, не спеша, уверенные в своей силе. Есения шумно вдохнула, за сапог воеводы уцепилась, нож оттуда выхватила. На ноги прыжком встала, ножом ремешок перерезала, что держал её арбалет на спине Громыки. Стрелу из его колчана выхватила, в ложе сунула, тетиву натянула и спиной к опустевшей воеводской спине прижалась.

Невдалеке от них разбойники поднимали своего полуживого товарища, надеясь унести ноги до того, как мавки на душегубов кинутся.

— Мы предупреждали тебя не появляться, выродок древлянский? — просипела, выходя на слабо освещённую дорогу, желтоволосая мавка с фиолетовыми глазами.

— Ты почто наших мальчиков щекочешь? — зарычала красноглазая с зелеными кудрями.

— Они нам дань платят, они здесь вольны! — взвизгнула третья, синеволосая с синими же глазами.

Есения, ещё сильнее в спину Любомиру вжавшись, глядела, как мавки из красавиц в уродиц превращаются. Как вытягиваются лбы и пальцы, как сереет кожа и впадают глаза.

— Разорвут, — выдохнула она едва слышно. — Разорвут же…

— Нетушки, не в этот раз, — оскалился Громыка и свободной рукой из кармана куртки вынул маленький серебряный ножик, которым Огня травы резала. Есении отдал как раз в тот миг, когда первая мавка на них кинулась.

Мавки, как и всякая нечисть, серебра страшилась да полыни, металла да чеснока. Трав, правда, Громыка не припас, но что они, вдвоем десяток мавок не раскидают? Света мало, дак и что, он и с завязанными глазами драться может.

Честь по чести, жутких красоток было гораздо больше, нежели десяток, но когда это славный воевода на жизнь жаловался! Первую он ударил наотмашь арбалетом, во вторую стрелу в упор выпустил, в третью арбалет бросил и меч из ножен рванул. Мавки заорали страшно и бросились с ещё большей яростью. Не прошло и нескольких минут ожесточенного боя, как Любомир Волкович убедился — он несколько поторопился с выводами. Каждая мавка обладала силой нечеловеческой, меч был только у Громыки, и душегубам приходилось всё туже и туже.

«Фьють!» — где-то недалеко распрямилась тетива боевого лука.

— Ах! — упала под ноги Есении особо злобная мавка.

— Мирослав Игоревич! — Любомир вонзил меч в сухую грудь синеволосой нечисти и заголосил так бодро, будто и не дрался сейчас, а на пиру отплясывал. — Елисей Иванович! Милости просим! Вы, — еще одна мавка упала к его ногам с перерезанным горлом, — весьма кстати.

«Фьють! Фьють! Фьють-фьють-фьють!» — ответили ему стрелы, и еще с полдюжины мавок упали на дорогу.

Все закончилось. Душегубы, опустив оружие, смотрели, как павшие мавки превращаются в груды бурелома, а потом и вовсе растворяются в метущей позёмке. Разбойников, что перешли дорогу душегубке Есении, и след простыл.

— Как думаешь, рыженькая, возродятся твои подруженьки? — спросил Громыка, меч от зеленой крови оттирая. — Елисей Иванович, водится у тебя в терему полынь, али нет? Нам теперь двоим с Есенькой через лес хаживать не с руки будет. Я вот раньше носил полынь, да шибко осмелел. Теперь, поди, по-новой в пояс зашивать…

— Любомир Волкович, — с чувством попросила Есения.

— Ась?

— Заткнись, — доброжелательно подсказал Мирослав и лук за спиной устроил.

Громыка заржал, Елисей жестом приказал Есении доложить, что случилось. Душегубка все рассказала, кроме того, что её в лес поночи погнало. Глинский глаза на Громыку перевёл, кивка дождался — всё как есть, мне добавить нечего. Головой качнул, подумал — не время выяснять, что меж его товарищами произошло.

— Домой и спать, — распорядился Глинский. — На рассвете выезжаем.

К терему Есения шла между перевёртышем и княжичем и всё глядела на кованое серебряное кольцо на правой руке последнего.

А на рассвете четыре волшебных оленя вынесли на большак троих всадников: Елисея, Любомира и Есению. Не касаясь снега, они промчались до широкой развилки, где сходились три больших дороги, и остановились, огляделись.

Было пока темно — новорожденное солнце, едва коснувшееся на горизонте одной из дорог, ещё не разогнало мрак обступившего их леса.

— Родилось, — улыбнулась Есения, на яркий краешек солнечный глядя. — С Колядой.

Любомир на неё поглядел — ровно, будто и не было ничего вчера — ощерился как обычно:

— С Колядой, други.

— Мгм, — ответил погруженный в свои мысли Елисей.

Есения, лесная душа, на стременах встала, руки раскинула, у новорожденного солнца благословения прося. Им к древлянам ехать сегодня, и не с добром ехать. Это остальным — на бой, на сечу. А ей — домой к себе. И не дочерью покорной, а душегубкой, врагу древлянскому верной. Кто бы понимал то!

Полумавка руки опустила, плечами поникла. Олень под ней заплясал нервно. Тут же рядом второй олень стал, и большая ладонь Любомира Волковича ладонью вверх к ней протянулась — он понимал. И Есения, глазами на бывшего наставника зыркнув, улыбнулась вдруг и ладонь ему в руку вложила. Она домой закон несёт. Жестокий, но закон, не беззаконие. И, в итоге, — добро и благость древлянам. Разве не ради этого все было? С самого начала?

— Эге-гей!!! — зычно позвали с той дороги, что уходила вправо. — Душегубы!!!

Шестеро всадников на подкованных золотом конях вылетели из-за дальнего поворота, высекая копытами разноцветные искры неизвестной волшбы.

— О как! — воскликнул радостно Громыка. — Да ладно! Они?

— Они, они, — засмеялась Есения, оленя к всадникам поворачивая и навстречу несясь. — Корней Велесович!!! Эге-е-ей!

Ещё один наставник стана душегубов, Корней Велесович, старый и бывалый воевода, встал в седле, издалека приветствуя бывшую юнку. С дальнего расстояния его можно было принять за стройного юношу с хорошей выправкой, и все трое душегубов на собственных боках когда-то узнали, сколько силы в жилистом и справном старике.

Шестеро всадников добрались до друзей, спешились. Здороваться да обниматься бросились, а кто — и знакомиться.

— Елисей Иванович! Это что, Есенька?! — воскликнула молодая душегубка с белыми как льняные нити волосами.

Полумавка брови вскинула, приосанилась. Что значит — Есенька? Есения Вольговна она!

— Она, Зореслава, она, — улыбнулся Глинский.

— И когда они вырастать успевают? — помотала головой Зореслава и засмеялась: — Да не гляди на меня, что мышь на крупу, малявка! Я обучение в стане заканчивала, тебе лет тринадцать было, что ли…

— Четырнадцать, — уточнил Любомир, который никогда ничего не забывал. — Где супруга потеряла, птица белая? Ни в жизнь не поверю, что Елисей тебя одну позвал.

Зореслава сделала большие глаза и прижала палец к губам. Не выдержала, засмеялась:

— Славный душегуб Иван Ратмирович пятого дня медведя заломал. Мишка ему в подарочек руку хорошенько так порвал. Пришлось мне в окно поночи сбегать, а то увязался бы, как пить дать.

— То есть он ещё не знает, что остался один дома, да ещё с Яриной Ивановной? — хитро уточнил Громыка.

— Думается мне, уже знает. Она до света встаёт! — сморщилась весело Зореслава, на солнце, наполовину вышедшее, кивнула и захохотала снова.

По другой дороге, что вела направо, взрыли выпавший к утру снег лошадиные копыта ещё одного отряда душегубов, поболее первого. Во главе этих ехала очень высокая плечистая душегубка, богатырша, или, как величали таких красавиц, поленица. Она и вправду была хороша — и станом ладна, и косою, в смоль черною, богата, бровями соболиными да губами алыми красна. И не портили её ни широкие плечи, ни сильные руки, ни зычный громкий голос.

— Мальчики! — воскликнула она до того громко, что волшебный олень под рукой Елисея отчётливо вздоргнул.

— А вот и Младлена Дамировна пожаловала, — с удовольствием отметил княжич.

Следом за богатыршей спешились и остальные душегубы — два десятка хорошо вооруженных мужчин и четверо женщин. Один был без кольчуги, с короткими волосами и снайперской винтовкой Елисея за спиной. Он не бросился здороваться со всеми — явно никого не знал. Только Елисею руку пожал по-ненашенски, да рядом с ним стал.

— Друзья, — поднял руку Глинский, призывая гомонящую толпу ратников умолкнуть. Его послушались в тот же миг. — Прошу принять в братство душегубское товарища моего, в боях проверенного, Алексея Викторовича. Ненаш ратник, и не ведьмачьего рода, но иного душегуба за пояс заткнет.

— Прям-таки иного, — хмыкнул Святогор, невысокий коренастый воин в кольчуге мелкого плетения, подходя к новенькому и по-ненашенски протягивая ему руку. — Ну здрав будь, Алексей Викторович!

Ненаш руку в ответ протянул, и прежде, нежели хитрый Святогор смог его заломать, бросил душегуба оземь, одновременно пнув под колено напавшую сбоку Зореславу, а остановился, только сшибя с ног Корнея Велесовича, кинувшегося со спины. Душегубы загомонели, закивали одобрительно.

— Годится, — скупо одобрил старый наставник, одним прыжком на ноги становясь. — Захочешь с нами остаться — приходи в стан учиться.

В душегубы тех, кто в роду ведьмаков али нечисть не имел, брали редко да за большие заслуги. Таких учили простой волшбе, училипротив волшбы без утробного огня справляться, и много ещё какие тайны открывали. Но случалось то не каждый год да не в каждом стане. Но здесь Елисей просил за ненаша, а все знали, что Глинский за недостойного никогда не попросит, пусть тот ему хоть братом родным будет.

Алексей Викторович раздумчиво кивнул Корнею Велесовичу и протянул руку Зореславе — помочь встать хохочущей на снегу душегубке, и тем заслужил не меньшее одобрение дружинников, нежели до того дракой. Душегубы девиц своих любили и оберегали с ревностью братьев, и ждали того же от других.

— Недурственного молодца представляешь, Елисей, — хмыкнула могучим голосом Младлена, не заботясь, что молодец её прекрасно слышит. Она и по дороге сюда в открытую его рассматривала. — Поглядим в бою. Чей олень у тебя в поводу, друг сердечный?

— Мирослав Игоревич позже присоединится, — ответил княжич. На дорогу поглядел, откуда со товарищи только что подъехал, и кивнул раньше, нежели из-за поворота показался ещё один отряд:

— Ну вот, кажется, и Игорь со своими людьми.

Великий князь и семеро его спутников летели, снега не касаясь, на волшебных оленях. Двое семарглов с двух сторон парили, крыльями огненными снег на кустах придорожных растапливали.

— А гляди-ка, все столичные как есть на оленях, — язвительно заметил коренастый Святогор.

— А ты хочешь к нам в степь такого рогатого? — фыркнула Младлена. — Дабы летом от жары в речке жил, водорослями обрастал?

— Не знаю, как у вас, у нас в горах пригодился бы, — повёл плечами Святогор. — Ты представь, как эта скотинка ущелья перемахивать может!

— А как не перемахнёт? — добавил ложку дёгтя язвительный Любомир.

— Пряхе и серп в руки, — заржал Святогор.

Игорь со своими дружинниками подъехал, оленя осадил, спешиваться не стал. Душегубы его приветствовали короткими поклонами. Со свитой великого князя тоже поклонами обменялись — всех, кроме одного, вовсе молодого, либо Глинский, либо Громыка знали. Елисей вперёд всех вышел — слово держать.

— Всё готово, княже. Мирослав Игоревич след твой проверит, к нам присоединится, и можем выступать, — отчитался Елисей ровно.

— Добро, — кивнул Игорь и душегубам, что с ним приехали, жестом спешиться разрешил. — Богдан Добрынич и Вадим Гостомыслович подо мной остаются, остальных — принимай в круг.

— Как скажешь, — коротко поклонился Елисей и отошёл. Глазами вернулся к седлу княжескому — там в мешке не так чтобы маленьком что-то приторочено было. И — Глинский мог поклясться — мешок шевельнулся.

Князь Игорь за взглядом воеводы проследил, взгляд тот перехватил, голову склонил и уголком губ ухмыльнулся, но объяснять ничего не стал — имел право. Ехал-то к древлянам Игорь, а Елисей, все три плана своих со товарищи подготовив, под его началом все равно был. И к добру: одно дело, когда речь держит княжич, которого есть, за какие верёвочки дергать, и совсем иное — когда великий князь. Но о чем станет Игорь говорить — Глинский доподлинно не знал. Как и душегубы круг Елисея до сих пор не ведали, что им делать придется.

Люди Игоря спешились и только собрались к своим товарищам подступить, как случилось совсем уж неожиданное. Вместо того, чтобы, как прежние отряды, первым делом приветствовать Елисея да Любомира, двое дружинников, один из которых и был неизвестный юноша, ко всеобщему удивлению остановились напротив Есении.

— Есения Вольговна, — низко склонился перед ней молодой душегуб, с каким-то даже восхищением едва касаясь губами её красно-рыжей косы и отступая. Представился, будто перед княгинею:

— Я — Ростилав Воронов. Брат Всеволода Воронова. Примите от нас обоих вовек вам благодарность и верность нашу.

— Здрав будь, девица красна, душегубка славна, — ответствовал другой, со шрамом через бровь. — От меня прими благодарность — то побратим мой.

— Здравы будьте, славны воины. Мой поклон Всеволоду Изяславовичу. Я не знала, что вышло что-то. Но искренне рада, — с достоинством ответила полумавка.

— Что-то мне это напоминает, — хмыкнул Любомир. — Чувствую себя нашей птичкой — что-то происходит, а я ни сном ни духом. Мстислав Боянович, друже верный, а что деется? Вам чем Есенька наша так угодила?

— Э-э-э-э, — осуждающе протянул Мстислав Боянович, тот, у которого шрамом бровь рассечена была. — «Есенька»… Не по заслугам ты, Любомир Волкович, славного воина чествуешь.

— Поясни, — подал голос Елисей. Уж он-то о подвигах своей душегубки всё доподлинно знал. И никаких братьев Вороновых не помнил.

Великий князь Игорь, хранивший молчание, единственный не спешивался, но за разговором следил внимательно и на рыжую полумавку глядел пристально — Есении было неловко под его взглядом, но виду она не подавала. Стояла строгая, прямая, будто тетива натянутая.

— Да что пояснять, — Мстислав рукой махнул неопределённо. — Едва ли не вся столица её как дочь любит, а вы всё — Есенька да Есенька.

— Брата моего старшего без суда к ненашим сослали, воеводе надзорщиков дерзил, — ответил Ростислав Воронов и поморщился, затылком чуя, как нахмурился великий князь. — А она пришла к ним вызнавать, кто осужден несправедливо. И дело его выискала, и спрашивать начала. Само собой, никто ей отвечать не стал, но воевода тот, видать, испугался, что выплывет кривда, да и Всеволода домой вернул.

— И многих ты так? — спросил без выражения Игорь, Елисея опережая.

— Случалось, — без дрожи в голосе ответила Есения.

Игорь кивнул каким-то своим мыслям, слова не сказал. С неба упал на землю огромный орлан, Соколовичем оборотился. Перед князем склонился, жеста дождавшись, Елисею кивком отчитался — порядок, мол. Друзей давних, кого знал, приветствовал коротко, на ненаша поглядел внимательно. Елисей пальцем большим круг описал — потом расскажу. Игорь за Мирославом последил, к Глинскому повернулся. Сказал всё так же без выражения:

— Ну что ж. Командуй своими людьми, Елисей Иванович.