Глава 27. Мутабор

Высокий молодец в полицейской форме впихнул Полянскую в крохотную комнату с огромным столом, снял с ведьмы наручники и ушел. И вот уже, считай, час Яся изучала карты на стене полицейского участка да паутину по углам и выглядывала в приоткрытую дверь, любуясь жутковатым коридором. Коридор топорщился распахнутыми дверьми, сверкал идеально чистым полом и темнел жирной пылью на потолке. Было и гулко, и тихо, а еще — холодно и страшно до зеленых чертей. И смеяться, Ясне все время хотелось смеяться. Полянская схватилась руками за косы — всё-таки она вдохнула слишком много волшебного порошка. Кажется, это у ненаших называется передоз. Яся моргнула — и грязно-серая стенка расплылась перед глазами. Прищурилась — стенка вернулась, раскрасилась очень четкими трещинками и разводами. Полянская вытянула руку — пальцы дрожат, как заяц перед волком. А вот голова — голова ясная! Соображает хорошо, помнит четко, не кружится! Интересно, это голова или это… разум? Сознание! Что за слово такое, в самом деле? Нет его, сознания. Есть яснознание. У Ясны есть яснознание — красиво звучит. У Ясны есть теперь яснознание только когда имеется волшебный порошок — паршиво звучит. Поводок им нужен, вот что. Только не понятно — Елисею поводок? Или кому-то другому? Невысокому такому, темному. Сильному и страшному. Так, минуточку! А почему новые трещины вот сейчас на глазах вдоль стены появляются? Она ведь все, все трещины, все пятна, все сосколы заранее пересчитала! Откуда эти-то?

Ведьма закрыла глаза, головой помотала, подышала. Всхлипнула. Может, и рвано она нити свои ясные тянула с непривычки, может, и не все рассмотрела. Но главное — о битве, на которую Мир с Елисеем и Громыкой отправлялись, — увидала. Не будет там боя злого и кровавого, не будет сечи лютой.

— Только вот не все ногами вернутся, — прошептала сама себе рыжая, вытирая слезы и ненавидя себя за то, что вообще смотреть решила, — Из наших — не все.

Ясна выдохнула, распустила волосы, по плечам огненной рекой до самого стола пустила. Подумала, что у волшебных в таких околотках как-то веселее было. Там тебе и крылатые псы сторожевые, и копья наперевес, и капканы зубастые. А у ненашей с выдумкой бедновато — серо тут и убого. Яся снова засмеялась. Поперхнулась. Схватилась за край стола, застонала. Зачем, вот зачем она в кабак этот пошла, порошка попросила? Лучше бы не знала, боги родные, лучше бы не знала!

— Значит, ты Полянская? — прошуршало у нее над ухом.

Наголо бритый молодец нарисовался в комнатушке совершено бесшумно. Ясна дернулась — она ненавидела, когда за спину заходили. Молодец Ясю оглядел внимательно. Прищурился. Недоуменно фыркнул. Ведьма проглотила невесть откуда взявшееся рыдание, расправила плечи.

Синяк у нее на скуле почти сошел, жаль, что на подбородке еще зеленеет. Свитер, который ей Светка из шнурков сплела, на драную сеть рыболовную похож — зато джинсы целые. Подошва от сапога осталась в полицейской машине — так она месяц на честном слове и двойном скотче держалась. Полянская представила, как со стороны выглядит, и снова засмеялась. Оборванка нищая, до синяков избитая. Захлебнулась смехом, опять всхлипнула. Ну и наплевать, ну и подумаешь! За ней же Любомир придет, правильно? Хотя кажется всё время, что Мирослав. Но Мирослав занят, ужасно занят — кордоны соколом, тьфу! орланом облетает. И очень хорошо, прекрасно просто! Ей здесь Мир не нужен. Он брови поднимать примется. Сначала левую, потом правую. И замолчит, не спросит ничего. Или уйдет просто. Да и вообще, зачем ему знать? Она, Яся, просто неудачно под разборку с полицейскими околоточными попала, с кем не бывает. Про волшбу её тайную никто не знает, а что полиция ее забрала, так это не смертельно. Петля только за волшбу осужденным положена. И за побег. И за общение с волшебными. И за нечисть незарегистрированную в каземате. И все! А проблемы с властями местными — это на усмотрение надзорщика. Любомир все решит, с ним договориться можно.

Бритый почесал подбородок, провел Ясю по коридору — направо, налево, снова направо. Впихнул в новую комнату, куда хуже прежней — без окна. Вздохнул, махнул рукой — дескать, располагайся. Вышел. Ведьма тоже вздохнула — за компанию. Поджала ногу в дырявом сапоге. Перепробовала на прочность все стулья, нашла три целых, поставила вокруг седого от пыли стола. Комки бумаги, раскиданные по полу, распинала по углам. Полюбовались здоровенным ксероксом, который бодро и молча мигал разноцветными лампочками. Пожалела, что окна нет. Хихикнула, села за стол. Встала, пересела на другой стул. Потом на третий. Подумала — в каком бы мире ты, Ясенька, не жила, вечно с законами не в ладах. И всегда вроде как не виновата бываешь, но от этого кому легче-то?

Полянская действительно попала под облаву случайно — полиция проводила проверку в одном неприметном кабаке. Зашли громко, повязали быстро, нашли наркотики, оружие, золото да ковры. И Ясну Полянскую, которая в том кабаке с волшебными якшалась. Была б это, не дай боги, нашей проверка, висела бы уже Ясенька высоко и на короткой веревке. Но ведьма точно знала — нет у волшебных полномочий на то. Потому и рискнула первый раз. И второй рискнула. А дальше само покатилось, как обычно и бывает.

О том, что у них в городе ифриты торгуют, Ясна узнала месяца два тому — родители весть прислали. Год назад, как дочку любимую арестовали, Владимир Полянский сумел и сам в песках схорониться, и жену с собой увезти. Вести о суде над Ясной от Яги получал, а как дочь к ненашим отправили, связь захотел прямую наладить. Знал, что еще во время войны с волшебными ифриты ненашей оценили по достоинству — покупателями те были знатными, платили, особо не торгуясь. Оттого наладить торговлю со странными, но выгодными ненашами ифриты посчитали делом нужным. Но не на земле же ифритской, в самом деле! Этих нелюдей пусти только — все приметят, все запомнят, а потом вернутся с оружием и войну начнут. Так что торговать с неволшебными было решено исключительно на их земле и по-тихому. Кому нужно — тот сам узнает и придет. На такой товар купец всегда сам находится.

И вот в каждом городе приграничном еще во время войны по кабаку неприметному появилось. Там и обычный кальян курили, и опиумный, и иные неволшебные травки, а до жути красивые ифритские демонессы под видом обычных ненаших девчонок порошки зашедшим предлагали: или попробовать, или купить. А хозяева кабака вроде как не при делах — мало ли чем посетители балуются, мы, знаете, на входе не обыскиваем. Вот про тех хозяев отец Ясин все придирчиво уточнял — можно ли через них дочери знак послать? Не выдадут ли ее ифриты, не шепнут кому интересно, что осужденная к волшебным бегает, с родней переписку держит? Не погубят ли? Ждал, когда ему люди проверенные обо всем расскажут. И снова перепроверял, чтоб наверняка уже это было.

Ифриты сказали — с вашими волшебными дел не имеем, откровенничать не станем, да и ходу им дальше главного зала нет. Дочке твоей поможем, коль заплатишь хорошо. Кровь все-таки не водица, да и дядя Ясин — ифрит в песках не последний будет. Но ежели что случится, проверка там ненашей или увидит Ясну твою кто из волшебных в нашем заведении — сама пусть выкручивается. Потому как если проблемы какие серьезные, у нас каждый за себя. Думайте.

Ясна долго не думала — сразу согласилась. Ведь только так от родителей вести могла получать, да младшим Лешакам письма о Зори передавать. Ответили ей правда, не сразу, да и младший только, но пришел ведь, пришел к матери через кисею говорить! А старший, может, однажды одумается.

Ифриты еще секрет Ясе рассказали — старый, который пески хранили. Про то, как волшбу вернуть. Пусть хоть на час, пусть слабую, пусть за то веревка положена, но вернуть же! Потому и бегала рыжая к ифритам всегда, как могла только. И перестала только после того, как Мирослав про морок Сивкин ей рассказал, про Шкета узнал и попросил секретов больше от него не держать. А что? Она все честно сделала — новых до сегодня не заводила, а о старых ее тайнах разговора не было! Будто бы Мир ей рассказать спешит о том, что они с Елисеем, Любомиром и тем темным, страшным, которому поводок понадобится, задумали!

Ведьма потерла лоб запястьем, выдохнула. Перед глазами разноцветные пятна плясали, спать хотелось. Порошок этот никогда не знаешь, чем аукнется. То спишь, то на девчонок рычишь, то песни поешь и сказки сочиняешь. Поспать бы и в самом деле. Ясна присела, голову на стол положила. В ту же минуту в комнату занырнула радостная лопоухая голова и завопила весело:

— Полянская?!

— Полянская, — покаялась Ясна, вставая и прикидывая, куда ее поведут на этот раз.

Голова моргнула, обросла телом в синей форме. Невысокий крепкий молодец окинул ведьму цепким взглядом, озадаченно почесал в затылке. Подошел, поставил на стол дымящуюся чашку и ушел, не сказав ни слова. Обиделся, что ли? Не успела Ясна из чашки глотнуть, как дверь шарахнула о стенку, явив другого молодца — худющего как Кощей и печального аки сирин.

— Полянская? — тоскливо уточнил тот, явно подозревая подвох.

Ведьма кивнула, встала. Молодец мотнул головой — сиди, дескать. Пожал плечами, положил на стол упаковку кексов, вышел. Яся разорвала целлофан, откусила, плюнула. Да, избаловала их с Зорей Огня своим хлебом. Ясна посмотрела на дверь, почесала нос, снова посмотрела на дверь. Подергала рукава свитера. Пожалела, что без шарфа.

Дверь медленно, угрожающе заскрипела. Очередной молодец на пороге, очередной недоверчивый взгляд. Ведьма почувствовала, как желание расхохотаться перекрывает легонькое такое бешенство. Что происходит вообще?!

Ясна прищурилась, улыбнулась сияюще-ласково и пропела, не дожидаясь вопроса:

— Полянская, — и снова улыбнулась. Шагнула в сторону, моргнула — у глаз порхала ярко-синяя бабочка. Что она тут делает, чего крыльями в глаза лезет? Бесов порошок, вот никогда больше не попросит!

Ведьма завела рыжую прядку за ухо, указала на фуфайку, которую гость держал:

— Это мне? Спасибо огромное, а то замерзла ужасно!

Соколович вломился в полицейское отделение, и дежурные за стеклянно-решетчатым окном дружно поперхнулись бутербродами, да на товарища поглядели с подозрением. Уж больно спокоен был Мирослав Игоревич как для того, кто только что чуть не снес дверь с петель. Бронированную дверь, между прочим.

— Полянская? — белым голосом поинтересовался душегуб, глядя сразу на всех. Дежурка хором вздохнула и замолчала намертво. Мирослав положил руки на пояс — не понял, в чем дело?

— Худющая, замученная, но забавная. И странная очень, как обколотая, — наконец пробухтело мужским голосом из дальнего угла. — А зрачки в норме и сгибы чистые. Но мы на колени не глядели, не успели. Витя, как услыхал, кто такая, тут же заорал — эту не трогать, запереть отдельно, побыстрее да покрепче. Миш, Витю крикни.

— Ви-и-и-ть! — послушно крикнул незнакомый Миша и грохнул кулаком в стену. За стеной долбанули в ответ, через минуту нарисовался Витя с пачкой бумаги, бутылкой колы, электрочайником и какими-то папками. Свалил все на ближайший стол, вытер бритый затылок. Кивнул Миру устало и язвительно.

— Ну что, дождался? Как же я рад, что ты, наконец, заткнешься! Наши чуть не скопом побежали на нее смотреть, слушай. Че там смотреть, на призрак оголодавший похожа. Мы ей чаю и поесть притаранили, почти жалко девку. Так и не скажешь, что шишка какая. Или она родня какой шишке? Ох, сколько их сейчас развелось, подумаю — потряхивает как под соткой. Это я сейчас о вольтах. А если решишь отблагодарить, то коньяк принимаю ящиками. Твои девки, Мир, мне спать не дают, а я человек семейный. Да, смотри вот, что у нее было.

Соколович моргнул, уставившись на крохотную шкатулку с восточным узором. Ифриты, стало быть, будь они неладны.

Когда год назад надзорщик получил Полянскую в подопечные, то измочалил весь город вдоль и поперек, дабы понимать, в какие неприятности Ясна Владимировна с размаху влететь может, с ее-то норовом дивным, и как ей помочь лучше будет. Среди прочего нашел странный, темный, пропахший кальяном, сигаретами и заморскими фруктами кабак. Владельцами там числились ифриты. Мирослав насторожился, зашел поглядеть. То, что в самом кабаке наркотой приторговывали регулярно, душегуба не особенно заинтересовало. А вот дверка маленькая, резная в глубине зала, от которой волшебством за версту тянуло, приглянулась. Да только заперта та была накрепко, а рядом джин усатый скучал, охранника ненашенского вполне умело изображал. Соколович ему под нос кольцо Верви сунул, тот в ответ жест не шибко приличный сделал — дескать, плевал я на ваше общество тайное, с кактуса ифритского высокого. Мирослав волшебное витое колечко показал, ифрит чуть вежливее качнул головой, но сурово уронил: «Ты не наш, уходи». Душегуб и ушел по приятелям спрашивать, да вот только никто ничего ему точно сказать не мог. То ли торгуют джины с неволшебными, то ли ненаши меж собой там приторговывают гадостью запрещенной, то ли еще что — так Мир и не выведал.

Но ифриты, кальяны и непонятное волшебство за дверкой Мирославу Игоревичу не по душе пришлись. То, что ходу ему в тот полуподвал не было, — не понравилось. А уж когда Витя рассказал, что кабачок этот он с коллегами раз в месяц навещает с проверками, так Соколович и вовсе огорчился. Потому как любому божедурью понятно — Ясна Владимировна, как только прознает про кошмар этот полутемный, мимо ни за что не пройдет. И на что там нарваться может? На проверку какую-нибудь волшебную или на полицейских, что в гости заглянули?

Душегуб тогда же и попросил Витю, чтоб тот каждый раз, как в гости к ифритам захаживать станет, помнил о Полянской. Если вдруг там такая окажется, по бумагам ее не проводить, со всеми в камеру не сажать, ни словом, ни делом не обижать, сразу ему писать. Сразу! Понял, Витя? Полянская! Витя вздохнул и велел напоминать. Так весь год и пищали ему от Мирослава сообщения: Полянская, Полянская, Полянская.

Когда десять минут тому Соколович вышел из шкафа, дабы с любимой невестой попрощаться перед дорогой дальней да делом сложным, в коммуналке его встретил один только Воробей. Попугай метнулся на карниз, сообщил, что ничего не знает, потому что никуда не летает, и быстренько прикинулся то ли спящим, то ли мертвым. Тут же в кармане запиликал мобильный, и Мир уставился на сообщение: «Полянскую взяли, паковать или тебя дожидаться?» Судя по времени, отправил его Витя больше трех часов назад, когда Мирослав еще рисовал карты в терему у Глинского.

И сейчас, шагая за приятелем по коридорам, Соколович думал — хорошо, что они с Елисеем все закончили так быстро и к ненашам примчались. А когда б он все еще летал птицей по волшебным кордонам и расставлял вартовых? Да Яся бы здесь вообще ночевать могла остаться, Любомир-то в терему сегодня! Сколько она тут сидит? Голодная? Замерзла? Испугалась? Плачет?

Витя толкнул дверь, цокнул языком. Мирослав глянул, поднял брови. Ясна Владимировна, в наброшенной на плечи промасленной черно-синей фуфайке, показывала карточные фокусы. Вокруг нее вились молодцы и посмеивались девицы в форме. Ведьма разворачивала карты веерами, тасовала по-всякому, просила поискать в подкладке фуражек бубновую даму, щурилась, хохотала и была такой, какой Мир помнил ее до войны — чуднОй, смешливой и ярко, по-волшебному красивой. И неважно, что лохматая, в синяках и в драном свитере. Душегуб метнул взглядом невесте на пальцы, витого колечка, как и прежде, не нашел.

Яся заметила жениха, вытянула карты двумя рядами по столу, собрала вместе. Помахала растрепанной колодой, присвистнула. Спросила с издевочкой:

— М-и-и-и-р! В гости заглянул? Вот радость-то! Ты меня отсюда заберёшь, али бросишь, как в прошлый раз?

Соколович нахмурился. Витя прищурился. Удивился негромко, словно про себя.

— И чего это мне показалось, что она бледная и хилая? Вполне так девка, на уровне. Мир, а кто это вообще?

— Жена, — невозмутимо обронил Соколович, глядя, как перед Ясей молодцы тетеревами выплясывают, и чувствуя, что медленно, но верно звереет. Припечатал спокойно и жестко:

— Моя.

Витя присвистнул, заржал и тут же рявкнул на коллег:

— Так, пошагали все вон, быстро и весело! Чего вообще сюда сунулись, не ваше дело!

Витя хлопнул приятеля по плечу, открыл рот, но глянул на Мира, быстро рот закрыл и растворился со всеми в коридоре. Яся руки на груди сложила, перестала смеяться, зато улыбнулась приветливо-вежливо, как всегда, когда говорить не хотела. Соколович взвыл про себя — снова, бес тебя возьми! Сел напротив, достал из кармана шкатулку и на стол бросил. Ясна заулыбалась еще приветливей, в стул спиной впечаталась еще крепче. На коробочку не глянула, принялась из карт домик строить. Мирослав оперся виском на кулак, вздохнул печально. Он-то думал, что они друг друга поняли, и теперь Ясна от него таиться не станет. Неправильно, выходит, думал. Наша песня хороша, начинай с начала.

Рыжая старательно пристраивала второй этаж на карточный домик, молчала, как камень на дне морском, и на жениха не глядела. А Мирослав, напротив, смотрел. Смотрел внимательно и думал — что ж у тебя в голове на этот раз, Ясна Владимировна, на каком волколаке к тебе подъехать? Не будет он ей говорить сейчас о том, что опасно это все, риск большой, да о чем ты, Яся, думала, да как могла. Невеста его все правила и указы надзорщиков наизусть с номерами и датами помнит. Стало быть — знает, чем рисковала. Соколович задумчиво потарабанил пальцами по столу. Чем рисковала — знает. А вот зачем рисковала — говорить не спешит. И что делать прикажете, как к разговору склонить? Да еще честному и открытому?

Тишина густела и вязла на зубах, у домика вырос третий этаж, когда Мир, наконец, уронил равнодушно:

— Я с Решетовской не обнимался в коммуналке. Я ее душил.

Пальцы у ведьмы дрогнули, третий этаж рухнул, домик остался. Ненадолго. Соколович дунул, и карты полетели по столу и по полу. Яся закатила глаза, смехом подавилась. Всхлипнула. Снова подавилась. Подумала: вот чем хорош Мирослав, это прямотой своей беспощадной. К месту она, не к месту, нужна ли сейчас, не нужна — все одно правду свою рубит. Пришел с невестой перед боем проститься, о другой девчонке принялся сказывать. А Ясне что, по его мнению, делать надлежит? Кудри ронять и плакать от умиления?

Ведьма легко плечом повела, дескать, тоже мне, тайна великая. На шкатулку кивнула, головой помотала и из собранных карт башню строить принялась. Мир прищурился — ты что, торгуешься, радость моя? Мой секрет на твой секрет? И если мой для тебя нов будет, свой расскажешь? Ладно, сама захотела. Откинулся на спинку стула, зубы сжал покрепче.

— Знаю, что срок за меня получила. И про наставника твоего знаю, с ветками смородины.

Говорил — да глядел в глаза её пристально, соображал, что еще сказать, чтоб Ясю разговорить. Про войну? Про Китеж-град? Про то, как Яга его к племяннице приставила, и как он тогда на нее злился, да на Ясе вымещал? А лютовал Мирослав на лесную ведьму долго, очень долго. За то, что на позор его выставила, за то, что волю ему свою навязала, за то, что не объяснила ничего. А Соколович — воевода славный, более того — вольный, ни к одной дружине не привязанный, на дела сложные да заковыристые с особым уважением званый. Он менять свои награды да звания, в честном бою добытые, на почти позорную службу надзорщика вовсе не собирался.

Яся обошла стол, присела перед женихом на корточки, снова улыбнулась, уже от души, по-доброму. Ладони на колени ему положила, на ладони — подбородок, так, чтоб в глаза смотреть снизу вверх.

— Да ты герой, Мирослав Игоревич.

Подмигнула.

— Чай, губы до крови ободрал о свои секреты? Да только плен твой — дело прошлое, а вы с Огняной — дело тонкое. Но за храбрость и доблесть твою, в разговоре проявленные, будет тебе награда.

Снова улыбнулась, кивнула в на шкатулку, что на столе стояла.

— Пальцем по трещине на крышке проведи и скажи: «Мутабор».

— Опять сказка какая? — недоверчиво прищурился душегуб.

— У ненаших, — кивнула рыжая. — Да тот ненаш, что ее сочинял, как водится, все переврал. Написал, что есть порошок волшебный, и, коль его вдохнуть, то птицей али рыбой по своему желанию обернуться можно. А на самом деле тот порошок неволшебным ни добра ни зла не делает. Зато у нашей волшбу втрое усиливает. А тем, кто волшбу утратил, возвращает. Ненадолго, правда, на несколько часов всего.

Возвращает, подумал Мир. Волшбу возвращает. И сразу перед ним ковром картинки растянулись, за последние месяцы. То живая Яся и веселая, то смурная, как сирин. То спит днем, не растолкаешь, то ночами свечи жжет, отдохнуть не загонишь. То за руку держится, как девочка маленькая, то не видит тебя, не слышит, смотрит сквозь, ходит мимо. И думал же он тогда, неладно что-то, непонятно как-то. Да занят был, страшно занят, не досуг! То Огняна с Елисеем, то Елисей с Огняной, то Огняна с племянницей, то Василиса, то Елисей. Огняне помочь нужно, приговор Ясны переломить, а у Яси, что у самой Яси? Глупости какие-нибудь, как обычно. Змейки там летучие, паучки кусючие.

Полянская пристально посмотрела на жениха, очень пристально. И сразу ресницы опустила. Что-то жуткое, горькое будто бы в ее глазах душегубу померещилось, но ведьма уже на пятке крутанулась, о ксерокс бедром оперлась и уставилась на Мирослава вызывающе. Кивнула на шкатулку у Мира в ладонях:

— Попробуй, воевода прославленный. Тебе понравится.

Мирослав послушался.

Крышка отскочила легко. Глазам стало жарко, будто в них песка сыпанули, кровь волной о кожу ударила и отхлынула. Горячим чем окатило, потом враз — холодным. А потом Мирослав свою волшбу почувствовал так явно, словно она под кожей потоком хлынула, водоворотами закружилась, запела, за собой позвала. Соколович моргнул, на невесту уставился. И — понял. Ясю понял. Такая у него, помимо крыльев да прочего, волшба была — знать, что человек хочет. Потому Мир и хорош был всякому, хоть ведьмаку, хоть человеку, хоть зверью, хоть нечисти. Нет, дружил он искренне, радовался с приятелями от души и помогал от сердца чистого. Просто знал всегда: кому что в подарок принести, что предложить, о чем попросить. Глубоко эту волшбу свою Мир не пестовал, не ширил. Волшба времени и сил требует, и Соколович еще в детстве решил, что птицей оборачиваться куда важнее, нежели копать, что на душе у другого. Птица — она свободная, везде проберется, все услышит и увидит. Птица спасти может. А кого спасет то, что он про жвачку клубничную или про цветочки всякие ведает?

Когда Мирослав в Ясну влюбился, то сразу все про нее узнал. Что собаку большую и лохматую хочет, апельсины с клубникой любит, моря боится и платья ей голубые больше красных нравятся. Чего ж еще надобно? Зачем ему Ясю понимать, Ясю он любить будет! Сапожки купит, калач попросит, на работу тяжелую не пустит, у печи стоять не заставит. Да он все сделает, только бы оставалась она такая дивная: улыбалсь, целовала, загадки загадывала, сказки рассказывала. А Яся, что Яся? Что ей еще желать-то? Апельсины-то с жвачкой клубничной всегда у него в правом кармане.

И сейчас, силу свою на три умножив, он настоящее, тайное да скрытое желание Ясино будто увидал перед собой. Такое, какое от обычной его волшбы утаить не трудно. И желанием тем был он, Мирослав. Который себе не лгал и ей правду говорил. Да не абы о чём, а о том, чего Соколович Мирослав Игоревич на самом деле от жизни хочет.

Душегуб пальцем по заковыристым узорам, на шкатулке вырезанным, провел, с Яси глаз не сводя. Подумал — хочешь ты знать это, девочка моя, да вот нужно ли тебе это знать? Ведь не понравится тебе, как есть не понравится. Потому как жених твой всего хочет. И тебя, и дружину, и войну, и дочку рыжую. И жизни радоваться, и смерть обманывать, и загадки разгадывать. И Огню Соколович хочет, да только не так, как ты, Яся, думаешь, не так, как боишься.

И к пониманию этого всего он долго шел.

Мирославу, мальчику с чужим отчеством, незаконному сыну, не принятому во уличные детские игры перевёртышу-недовере, поначалу хотелось быть принятым, быть признанным. Душегубы дали ему это — душегубам плевать на то, дошли ли до венцов твои отец и мать, когда ты, Мирослав Игоревич, птицей оборотившись, две дружины выручил. Душегубы доверию учат с кровью, и Соколович пролил её довольно, чтобы научиться доверять хотя бы им. Не верить — он Елисею, пришедшему с медовухой да за камушками, уже поверил однажды. Но доверять — Глинский всё сделает, чтобы побратима не подставить. Может, и выбора не даст, и правды не скажет, но ведь не подставит, ни за что не подставит. Ни он, ни Огняна, ни Любомир Волкович. Эта порука, прямота и доверие были для Мирослава до смерти важными.

Оказавшись, вопреки гордости, гридем, Соколович решил, что жизнь кончилась. Дружина далеко, с волхвами — вечные дрязги, мастерство его особое, что шлифовал годами, никому не нужно теперь. Работа скучная, нового не узнаешь, славы не снискаешь.

И тут Полянская появилась. Со всеми своими загадками дивными, глазами шальными, честными недомолвками и хитростями бесконечными. И Мирослав захотел Ясну, да так захотел, что голова кругом пошла. Оказалось, что и без войны он нужен кому-то, и без войны ярко жить можно, по краю скользить, а самому сиять так, что у девчонки глаза костерками загораются. Он загадки с детства любил: чем сложнее — тем интереснее. Ясна для него головоломкой стала, но Мир видел — он для нее тоже. И разгадывает она его с таким же удовольствием, как и он ее. Решил тогда — ему вот этого надобно. Тайного, подковерного, над бездной всегда, да на волоске. Да чтобы никто, кроме него, не знал. Никакой дружины, где всё на всех поделено. Ему одному всё.

Второй год, когда Ясна чаще занята была, да все больше от него таилась, Мирославу у толмачей тоскливо стало. Уставал все время с волхвами договариваться, острые углы огибать, два слова говорить, три слова в уме держать, да все присматриваться — кто и что задумал. Решил тогда — нет, не желает кусочничать. Заберет Ясну и вернется в дружину. И все у него будет. И любовь, и война, и загадки, и друзья. Работа — почетная, интересная, и жена такая, какой ни у кого нет. Решил — и написал воеводе Никите Добрыничу, что лучших ратников к себе под начало собирал. И думал — жизнь у него другая станет, и хотел эту жизнь до боли, и видел ее, и ждал. Казалось — еще совсем немного, только руку протянуть — и ухватить. И все, все что желаешь, твоим будет, Мирослав Игоревич.

А потом всё с головы на ноги стало, и Ясну у него отобрали, и дружину вымечтанную не дали. Война началась, Мирослав с лихвой глотнул и горя со славой, и почёта с кровью. Некогда там думать было, чего он сам-то хочет. Как все — конца войны, хмеля победы. Да и тут снова отобрали: и победу, и награды, и чувство, что он сам жизнь свою решает, что от него зависит что-то. Взамен службу дали позорную да Ясну смурную с тоской в глазах. Без загадок интересных, без смеха, без радости. Без любви к нему, Мирославу. Неравноценный обмен, ой, неравноценный.

Когда в каземате появилась Огняна, и почти сразу понятно стало, что она за птица такая, Мирослав почуял в груди холодок — тяжёлый, неприятный. Душегубка, от войны не остывшая, войну эту к девчонкам принесла, и добром это Соколовичу обернуться никак не могло. Вот только для Мирослава у неё совсем иной подарок оказался, нежели для девок: братство дружинное, плечо надёжное да понимание глубинное. Мир, после казармы надзорщицкой, после Яси, глаза от него отводящей и тайны свои хороводящей, как в озеро холодное в летний зной нырнул тогда. А как вынырнул, сразу и загадок захотел, и поцелуев Ясиных, и молодцев рядом, которые плечо подставят.

И сейчас, дыша порошком ифритовским, Мирослав подумал: а ведь все вернулось. И приятели дружинные, которым доверять можно. И служба почетная, что ему нравится. И ведьма рыжая с секретами. Да с какими секретами, оказывается! И снова кажется — только руку протяни, все твоим станет, Мирослав Игоревич. И снова он протягивает.

Полянская меж тем в сотый раз косы расплетала-заплетала и радовалась, что передоз ее прошел почти. Ни бабочек, что летают, ни стен, что наползают. И Мир перед глазами уже не двоится. Усмехнулась, заговорила, и Мирослав из очарования тройной волшбы своей выпал, к Ясиным секретам вернулся.

— Волшбой нельзя дышать более, нежели два, ну, три раза в месяц. Я после Шкета решила — не стану больше. Вот только сегодня нужно было очень. Кто ж знал, что полиция в гости заглянет.

— Для чего нужно было? — Мир забрал у Яси карты, перетасовал без затей. Ладонью легко крутанул, карты со стола на пол полетели.

Полянская лицом захлопнулась, заулыбалась. Соколович снова взвыл про себя — до чего у девчонки старые привычки живучие! Впрочем, что тут спрашивать, и так все понятно. Убрал волосы со лба. Спросил, глядя в стену, на невесту взглянуть духу не хватило.

— Нас смотреть хотела, верно? Чем битва закончится. Что взять с собой нужно: пряник или чайник?

— Ошейник с поводком возьмите, — вздохнула Яся, — и помните, что если слева — то быстрее, а если справа — то надежней.

Душегуб хмыкнул, карты с пола подобрал, пустил колоду змеей, потом будто лестницей в небо закрутил. Чтоб он когда-нибудь понимал ее намеки полутуманные! И где ошейник найти сейчас? Одолжить что ли, у кого? У мужиков должны быть собачьи, тут пара овчарок была, кажись.

Ясна меж тем волосы на одно плечо перекинула, принялась косу заплетать — бросила. Начала рассказывать про аистов волшебных — замолчала. Сцепила пальцы в замок, ладони вывернула. Подумала — что верно, то верно: хоть Елисей, который с Миром бился рядом, хоть Огняна, с которой у Соколовича одна война на двоих была, его лучше знают. Но они того знают, военного. Который в бои полки водил, мечом врага сёк, птицей на разведку летал. Они душегуба и воеводу Мирослава Игоревича знают. А она — она Мирослава знает.

Пробормотала задумчиво, яснознанием вдохновлённая, словно сама себе:

— Вот почему друзья-товарищи считают тебя молодцем правильным? Да правильный бы ни в жизнь со мной не связался! Ты ж меня сдать толмачам в первую же ночь мог. Так нет — ходил, помогал, закрывал.

Прикусила губу, о чем-то думая, нахмурилась. Выпалила:

— И вот попробуй, попробуй только сказать, что тебе то время не нравилось!

Полянская забрала у жениха из рук шкатулку, крышку захлопнула. Отвернулась и прошептала то ли горько, то ли яростно:

— А сам себя ты никому не покажешь. И не признаешь, если разгадает тебя кто.

Соколович колоду на ребро поставил, три морщинки у правого глаза нарисовал. А потом и вовсе рассмеялся, что бывало с ним редко очень, только с Ясей рядом. Ведьма на минуту замерла, словно поверить не могла. Душегуб меж тем кивнул спокойно — да, все ты правильно говоришь. Поднял Ясю со стула за плечи, притянул поближе. Пальцы в волосы продел, на затылке сплел. Оттолкнул будто бы, а придержал на вытянутых руках. Выдохнул и серьезно, и насмешливо. Как он один умел. Спросил тоже насмешливо:

— Люблю тебя, знаешь ведь?

Яся подбородок вздернула, прищурилась почти злобно. Бросила в ответ:

— А что тебе еще остается?

Мир кивнул понятливо — еще бы, в первый раз об этом сказал. Раньше ведь она за ним бегала, сапожки роняя. Мир, люблю! Мир, хочу! Мир, посмотри, Мир, послушай!

Ведьма крест накрест себя ладонями плечи обняла, задышала часто, словно плакать хотела. И захлебнулась, когда услышала:

— Я в ту ночь приходил. Когда тебя… — запнулся, дальше сказал спокойно очень. — В мешок твой каменный. С перьями приходил.

Мирослав сказал и тут же Ясю из рук выпустил — вдруг рванется так, что больно ей станет? Полянская рваться не стала, отошла тихо очень. И замолчала надолго, рассматривая пол в черно-белую клетку. Смотрела и ругалась про себя — дура, Ясна Владимировна, дура ж ты. Не сообразила ведь, даже на минуту не подумала, почему после ночи той дикой, когда молодцы бравые тебя кулаками да сапогами колотили, пришла в себя в синяках и царапинах, а кости целые. Не подумала тогда и потом не вспоминала. Только Мира за той стеной прозрачной каждую минуту перед глазами видела, и в снах тоже, и обижалась, и спросить страшилась, а от того еще больше обижалась, и так по кругу.

Ясна метнула взгляд на жениха. И вправду, что такое случилось, чтобы он вовсе в казематы те попал? Почему допрос ее видел, как надзорщиком стал? Решила — сейчас спрашивать об этом не станет. Вон у него как лицо потухло, когда сказал про мешок каменный. Потом спросит. Когда Мирослав вернется. Сейчас она ему лучше историю расскажет, которую давно хотела, да все не решалась, не могла. Оторвала глаза от плиток на полу и сказала негромко, без выражения:

— Помнишь бумагу, что я за тебя написала? Давно еще, когда война не началась? — не удержалась, добавила язвительно:

— Из-за которой ты меня в очередной раз бросил?

У Соколовича судорога горлом прошла. Он и забыл уже о том, почему с Ясей в коммуналке порвал. Ту историю давнюю, когда Полянская за него отказ в дружину написала, много чего иного заслонило.

Полянская потрела ладонью лоб, с мыслями собираясь:

— Тот воевода, которому ты письма писал и под его началом служить хотел… Никита Добрынич. Его посольские вели. Знали, что война скоро, вот всех, кто с ненашими накоротке был, и проверяли. И Добрынич ваш, и дружина та… — Ясна опустила глаза, понимая, что для душегуба предательство значит. — Обман то был. Ненаши хотели, чтобы Никита Добрынич ваш лучших бойцов к себе забрал, а потом в глушь завел, в засаду. Вас бы там перерезали и в болоте утопили. Операцию ту ненаши «Сусанин» назвали.

Мир из кармана пачку сигарет достал, открыл. Сигарету вынул, да не закурил — на стол табак крошить начал. Решил, что о Никите Добрыниче потом подумает. Когда время будет. И желание в этой мерзости копаться. Предатели в дружине редко, а бывают. А сейчас, знать, о другом думать надо. Привыкать пора к тому,

что девчонка его бережет. Хмыкнул, смел раскрошенные сигареты в пачку. На Ясю глянул. А почему бы и нет, в конце концов? Это же его девчонка. И делает она все как он, в точности. Спину закроет и промолчит.

— Уж не знаю, что вашим напели, но никто не догадался, что он своих на смерть вести хотел, — тускло продолжала ведьма. — Я о том уже после морока нашего узнала. Да, я думала тогда, думала к тебе прийти и поговорить, но… — вскинула подбородок, сказала очень жестко:

— Сделать мне всегда проще, чем сказать. Понимаешь?

«Понимаю», — подумал душегуб, чего ж тут не понять. Сам такой. На колени к себе рыжую притянул, за пояс обнял. Улыбнулся — от Яськи сосной пахло. Правда, теперь с дымом как будто. Прищурился, спросил почти весело.

— Это все, радость моя? Может, где-то меня еще спасла, закрыла?

— Больше нигде, — очень серьезно вздохнула невеста, — ты, Мирослав Игоревич, ведьмак взрослый да умелый, везде сам справлялся. Я так, изредка на подхвате была.

И, как обычно, расплела ему косу душегубскую, прежде чем целовать.