Глава 26. Меч

К обеду следующего дня, последнего перед ночью на Коляду, на пороге библиотеки в высоком белом терему Глинских появился серый от усталости Елисей Иванович. У его ноги стоял дряхлый, но шустрый леший Пуг, крутил похожим на сучок носом, блаженно втягивал воздух и довольно кряхтел — прежде почти нежилой, пыльный терем кипел и бурлил жизнью, и нездоровый дух заброшенного дома покинул прогретые людским теплом стены.

Мирослав, по обыкновению невозмутимый, одетый в давно забытую душегубскую кольчугу, сидел на месте Елисея за столом, споро рисуя последнюю уже карту с одному ему понятными пометками. Самобранка, осторожно ластясь к перевёртышу одним уголком, другим подавала Соколовичу разноцветные карандаши, которые обнаружились в вещах Громыки. Он то и дело тащил в волшебный мир вещи ненашей, и принадлежности для письма нравились воеводе не меньше коллекционного оружия.

Сам Любомир Волкович грохотал ботинками по лестнице к светлицам второго этажа и обратно, и орал на весь терем:

— Где мои сапоги? Где мои сапоги, я вас спрашиваю?! Шкет!!! Башку снесу!

Искрящийся счастливый Шкет мчался по воздуху, переливаясь разноцветной шерстью. На шее его повязан был передник, что в полёте сбился на спину и теперь летел следом за барабашкой точно плащ. В когтистых лапах Шкет держал большую хлебную лопату с сырым праздничным пирогом, норовящим соскользнуть кому-нибудь на голову или на один из расставленных по дому вещмешков, и причитал:

— Ну дружочек, ну пирожочек, потерпи, милёночек, потерпи, котёночек! Краса рыжая, открывай печечку, открывай, милая, открыва-а-а-ай!!!

Есения, расположившаяся в своей светлице, той самой, где Елисей с Любомиром однажды приводили её в чувство и откуда топилась печь, не прекращая читать долгий сложный заговор над грудой сваленного на кровати оружия, не глядя рогачом сдвинула заслонку. Пирог нырнул в печь вместе с лопатой, следом нечаянно нырнул Шкет. Послышался вой, писк, и из печки вылетел чуть дымящийся барабашка. Взвизгнул, вернулся в печь за начавшей дымиться лопатой, вылетел с ещё большим визгом. Был схвачен Есенией за шкирку.

— Если я из-за тебя ещё раз собьюсь с заговора, защекочу до смерти, — грозно пообещала полумавка.

Шкет сложил лапы на груди и показал рыжей язык.

— Собьёсся, собьёсся, милая! Только не из-за меня! Голубь ваш прилетел, встречать беги.

— А они недурственно без тебя-то, соколик, справляются, — хмыкнул Пуг Елисею.

— Что я был бы за командир, когда бы не справлялись! — пожал плечами Елисей и кивнул побратиму, что первым его заметил и первым встал навстречу. Морщинки у глаз Мирослава улыбку обозначили.

— Сей!

— Еисей!

Из-под самобранки выкатились Сейка и Светозара, испачканные по самые уши клюквенным вареньем. У младшего Елисея в руках был бублик, у Светозары — зелёный карандаш, который до этого тщетно искал Мирослав. Пока дети мчались обнимать сапоги княжича, Соколович ловко выхватил у девочки карандаш и спрятал в рукав, от греха подальше.

— Любомир! — рявкнул Елисей, улыбнувшись Есении, глубоко кивнувшей от входа в свою светёлку. — Какого чёрта дети ещё здесь?

— Да потому что балаган! — прогромыхал сверху голос воеводы. — Кто стащил сапоги?! Я что, в кроссовках поеду?.. Шкет!!! Почему у меня в наплечнике кроссовки Лешак?!

— Лесом громыхай, Громыка, я не при делах, я заинька, — проворчал Шкет, отдирая малышню от Глинского и всовывая им в руки по ватрушке.

— Любомирушка, солнышко, у холодной печки погляди, — ласково, чуть громко кликнула наверх Василиса, выходя из другой светлицы. Голову перед Елисеем с улыбкой приветливой чуть склонила, Глинский в ответ куда глубже поклонился. Сказала:

— Не кричи, сокол ясный. Володя разливает противоядие по бутылькам, не успела у горных. Закончит — я их забираю и едем. Всё уже готово, нас сам Горыныч не найдёт, не то что древляне. Там вашего приезда дожидаться будем.

— Четверть часа от силы, и буду готова! — прокричала Володя из той светлицы, откуда Василиса вышла.

Шкет, кружащий над детьми, заблажил дурным голосом и кинулся к печи — заслонку приоткрыть, дабы не пригорело. Дети бросились врассыпную, и Василиса, будто бы и не торопясь, ловко вмиг их от пути к Володе свернула, повела куда-то. Обернулась, прожурчала:

— Кошма с Игоревым семарглом в лесу гуляет, будут скоро.

— А скажи мне, княжич светлый, — Пуг похлопал деревянными веками, похихикал скабрезно. — А что такого вот, прямо такого у Василисы с Игорем, ась? Ишь, семаргла ей дал, деточек прячет да перепрятывает…

— Не твоё дело, — отбил Глинский.

Наконец, по ступенькам прогрохотал сапогами Любомир. Ошкерился радостно.

— Пуг, дружище! Сколько лет, сколько зим! И тебя Елисей припахал работать?!

Маленький Пуг забарахтался в медвежьих объятиях Любомира Волковича, запыхтел:

— Елисеюшка, ты как этого волчару заставил под свою дудочку плясать, окаянный?

— Любомира Волковича нельзя заставить ни под что плясать, — ухмыльнулся Елисей, снимая с пояса меч и отстёгивая арбалет. — Он у нас птица вольная.

Есения только к воеводе подступила сказать что, как из сеней в библиотеку вбежал роняющий искры семаргл, а за ним едва поспевала замотанная в рогожку Кошма.

— Кошмище, я всё уберу, чесслово-о-о-о! — завопил Шкет, пролетая мимо на манер Горыныча, руки лохматые вместо голов в разные стороны растопырив.

Елисей стоял посреди своей библиотеки и глядел, как с ходу друг на друга ворчат закадычные лесные друзья, леший и кикимора, как Есения ловит младшего Елисея, орущего что сирин, одной рукой и запирает двери в горницу с оружием другой, как Светозара врезается в Василису, не удерживается и через миг падает через невозмутимого семаргла на вещмешок Мирослава, как Шкет несётся по воздуху с кувшином холодного молока, облетая, будто дерево, здоровенного Любомира, как выбегает к ним сияющая Володя. Княжич молчал, глядел и думал — Громыка в терем Глинских приволок из мира ненашей карандаши, скейт, гитару и бутылку спирта, простыни с резиночками и ещё кучу малу всяких вещиц — Елисей уже не удивлялся. Но вот что Любомир притащит сюда коммуналку, этого он от товарища точно не ожидал.

Елисей на побратима со значением глянул, вздохнул. К самобранке подошел, постучал.

— Меч, будь добра.

— Я не прятала, — пожала уголками самобранка, карандашики любовно складывая.

На лежащей на ней карте древлянских земель были сделаны сотни пометок, понятных только Миру да Елисею. Глинский на карту поглядел, пальцем в пустое место ткнул, на Соколовича глянул вопросительно. Мир ему зелёный карандаш показал. Елисей кивнул удовлетворенно, пошёл к стеллажам с книгами — искать за ними меч. Он совершенно точно знал, что домой его в тот вечер принёс и вроде как за книги припрятал. Глинский устал тогда так сильно, что очнулся только утром, на полу возле печки. Спасибо Есении — голову его с горячего печного бока убрала, да распоясала наставника. Только вот где теперь был меч — он не помнил. За книгами его не оказалось, под лавками быть не могло, за печкой — тоже.

— Елисей Иванович, я всё заговорила! На славу, на удачу, на оберег, — отчиталась Есения, когда он вошёл в её светлицу и принялся пересматривать гору луков, арбалетов, кинжалов и мечей.

— Мои заговори, — распорядился княжич. — Воеводский меч не видала?

— Ваш?

— Другой. Новый, — покачал головой Елисей, осматривая горницу — вдруг тут спрятал.

— Шкета спросите, — хмыкнула весело Есения. — Любомир Волкович сапоги вечность искал.

— Не на-а-адо наговаривать на ни в чём не повинную нечисть, неча ото! — запротестовал Шкет, влетая в светлицу и откидывая на пол заслонку.

— Как есть защекочу! — заорала Есения. — Чтобы сажу убрал немедленно! Я здесь живу!

— Ах, красавица, ты ли одна, миленькая, рыженькая, зубатенькая-я-я, — вздохнул Шкет, вертя подгоревшей лопатой пирог в печи. — Елисеюшка Иванович, касатик, Кошму пытай, она с утра убиралась. Как порог переступила, так и кинулась, поганая.

— Сам ты поганый! Весь дом в муке и варенье! — бросилась на него Есения, и пальцы её, и без того тонкие, стали ещё длиннее и ощутимо тоньше — щекотать собралась.

— Карау-у-у-л! — завопил Шкет, взмывая над головой душегубов и врезаясь головой в притолоку. — Спаси меня, воевода, я невинный!!! В доме двое дитачек, а завтра Коляда! Так почто ж теперь, без пирогов, да без пирожков, да без вареньица-а-а-а-а! А-а-а-а-а!!!

С громким воплем Шкет бросился обратно в библиотеку, задев светлые волосы княжича и едва увернувшись от длинных страшных пальцев душегубки. Елисей закатил глаза и пошёл по лестнице в верхние горницы.

— Я просил ничего не убирать, — ворчал он, переворачивая тяжёлые сундуки.

— Не удержалась, касатик, — вздохнула за его спиной кикимора. — Но меча не видала. Деточек спрашай.

— Больно тяжел, — покачал головой Елисей. — Не унесут.

— Тогда Шкет. Он уволок, переводняк паршивый, как пить дать, он!

Елисей остановился, сундук захлопнул, на Кошму поглядел угрожающе. Старая кикимора дребезжаще хихикнула и скрылась в темноте коридора.

— Какая девица красная… А что ты… Твою мать, Кошма!!! — заорал из коридора Громыка. — Нечем заняться больше?!

Кикимора расхохоталась в ответ звонким девичьим смехом.

— В коммуналке они хотя бы в красоток не перекидываются, — пожаловался Громыка, как только вошёл к Елисею в светлицу. — Что ищем, княже светлый?

— Меч воеводский видал? — уточнил Елисей, окидывая взглядом перерытые сундуки.

— Твой? На лавке ж бросил.

— Новый, — терпеливо уточнил Елисей.

— Неа, — Любомир оперся на косяк, не спеша товарищу помогать. Похвастался:

— Я зато в коммуналке мавку поймал. Соседкой прикинулась, тварюшка!

Глинский меч забыл, на Громыку уставился.

— Ну что ты смотришь, друже, ничего мы с Огнюшкой из неё не выбили, — поморщился Любомир. — Лепетала, что вообще не враг, и по сей день всячески помогала, и от яду древлянского спасала, только всё заманивала, что знает поболе, нежели говорит.

— И где она? — спросил княжич ровно.

— Сбежала, — махнул рукой Любомир Волкович.

Елисей подумал, не стал рычать. И об Огняне спрашивать — тоже. Все равно ж сбежал лазутчик, и прямо сейчас, накануне выезда к древлянам, он с этим сделать ничего не может. Елисей Иванович в другую светлицу пошёл, Любомир Волкович следом за ним двинулся.

— Но вот что забавно, — продолжил Громыка. — Она в той квартирке жила ещё до того, как туда не то что пожарище твое кошмарное определили, а даже до того, как товарок её упекли.

— И что это значит? — Елисей вынул из одного из сундуков автомат, посмотрел, подумал, Громыке бросил.

— Понятия не имею, — Любомир поймал оружие, осмотрел любовно, на плечо повесил. — А ещё есть?

Глинский головой покачал. Винтовка только, но он её уже давно приготовил.

Волшебные оружием ненашей пользовались мало. На него и против него и заговоры вредящие легко делались, а супротив нечисти пули и вовсе бесполезны были, тех только стрелы и брали. Да и не совсем на битву они собирались сегодня.

— Елисей Иванович, всё готово! — крикнули из библиотеки.

На самобранке стояли флакончики с противоядием. Володя одевала в кожушок орущего Сейку, Светозара вертелась и не давалась Василисе, Шкет, причитая, заматывал в льняной рушник горячущий пирог. Кошма уговаривала семаргла встать, Есения читала над детьми обережный заговор.

— Мы пошли, Елисей, сани уж у крыльца, — тихо улыбнулась Василиса и кивнула семарглу выходить.

Крылатый огненный пёс с достоинством поднялся на лапы, уронив Кошму, и вышел в сени.

— Меч на полатях в твоей спальне, голубь мой, — улыбнулась она. — Я буду вас ждать.

Елисей благодарно поцеловал косу ведьмы, потрепал по теплым меховым шапкам детей, Володю едва не плачущую обнял коротко.

— Ступайте.

Володя подхватила Сейку, Василиса взяла за руку Светозару, Кошме достался здоровенный пирог. Когда они, наконец, ушли, и в терему стало заметно тише, Глинский обернулся к оставшимся.

— Шкет — в погреб, и ни звука до нашего возвращения, — приказал он коротко и остро.

Барабашка булькнул, вздохнул, фыркнул. Баранки подхватил и растаял в воздухе.

— Пуг, это — Мирослав Игоревич, — представил лешему Соколовича. — Его как меня слушать.

— Понял-понял, — каркнул леший. Сгрёб со стола две бутылочки с противоядием, из-под лавки выудил зонтик, не иначе как Любомиром оставленный, и тихонько в сени поковылял.

Елисей взглядом его проводил, к Мирославу голову повернул.

— Меч беру и выходим.

Соколович кивнул, карту со стола взял, сложил бережно, за пазуху сунул. Кольчугу скинул, куртку кожаную с лавки взял.

— А я? — спросила Есения, когда Елисей уже на середине лестницы был.

— А мы — ждать, рыженькая, ждать, — радостно вскинулся Любомир Волкович. — Хочешь, песни орать будем? Я такую гитарку привёз!

Остановившийся, было, Елисей, Есении с лестницы кивнул — остаешься с Любомиром. Полумавка с одного наставника на другого взгляд перевела, улыбнулась не то смущенно, не то как-то невесело — и не разобрать.

— А ещё у меня есть всякая снедь ненашинская, — объявил Громыка и погладил самобранку. — Радость моя, будь добра, подай, а?

— Без Елисея не буду! — запротестовала скатерть, но Любомир чувствительно прижал уголочек.

— Соколовича ты слушаешься, — прошептал он угрожающе.

— Он локти на стол не ставит! — выпалила самобранка и порозовела отдельными ниточками.

— Ну сожгу же, — ласково пообещал Громыка. — А того лучше — вино на тебя пролью, вовек не отстираешь!

— Пусти углы, гад ползучий! Сделаю, сделаю. Но только ради Есенюшки!

Любомир Волкович захохотал, покрасневшей душегубке подмигнул залихватски и за гитарой утопал.

В заросшей глубине сумеречного зимнего парка, едва припорошенного снегом, между стволами старых лип и унылыми безлистыми кустами, прямо на забеленной снегом земле лежал широкий тканый рушник. Вышит он был двумя Великими Деревами с птицами яркими на них — на долгую и счастливую жизнь, листьями дубовыми — на достаток, да цветами пригожими — на радость. На рушнике лежали венцы: тонкие, золотые, не сказать простые, да — старинные. У рушника, у длинного его края, стояла Василиса. Простоволосая, в тяжёлых, алых волхвовских одеждах, сплошь расшитых серебром, она держала в чистых ладонях высокое лиловое пламя и не отрываясь, ровно и торжественно смотрела на двух душегубов, что шли к ней по прелой опавшей листве, едва присыпанной крупицами снега.

Елисей и Огняна, в кольчугах, подпоясанные мечами, с волосами, заплетенными в особые косы, были оба сосредоточены и собраны, будто не к венцу шли, а на сечу ратную. Только за десяток шагов до Василисы сбавили шаг, остановились почти, друг на друга поглядели и улыбнулись так, что насыщенно-лиловым осветились их замёрзшие ладони: у Елисея — сильнее, у Огни — едва заметно, хотя без волшбы не могло быть видным вовсе. Василиса кивнула, будто одобряя то, что увидела. Налетевший ветер поднял крупинки снега, в лиловое пламя в руках волхвы бросил, волосы её с проседью разметал. Елисей и Огняна дошли, в пояс Василисе поклонились, выровнялись гордо, ответного кивка дождались. Елисей из ножен меч вынул, правой рукой по правый короткий край рушника воткнул. Огняна следом свой левой рукой по левый край в землю прелую вогнала. И на четверть мига взглядом на нем задержалась.

Это был свадебный подарок Елисея, и лучший подарок, какой славная душегубка и вовсе в своей жизни получала. Когда полчаса назад, припарковавшись у входа в парк, Глинский положил на колени Огне сверток, она, в общем, сразу поняла, что то клинок будет. Негоже душегубке без оружия к венцам идти, не по чину. Рушник она может сама не вышивать, венец материн не иметь — не велика беда, в вот без меча идти — бесчестье. Но, откинув чёрный бархат, что клинок берёг, Огняна замерла, дышать забыв — меч был воеводским.

— Елисей… — выдохнула она, от блеска металла оторваться не в силах.

Чтобы стать воеводой, готовому к тому воину требовалось не много — решение дружины али согласие двух старших воевод, что в звании не менее десяти лет пробыли. Решение дружины у неё было — Огняна Елизаровна, по смерти одного воеводы и ранению второго, приказы раздавала, которых слушались, и в бой людей вела, и побеждала с ними. Да и Любомир Волкович ей своё согласие давал вполне определённо. Теперь же Елисей давал ей второе согласие, а к нему — полноправное звание и право при возможности возглавить любую дружину. Вот только сделай это для неё кто-нибудь другой, Огняна не была бы и вполовину так счастлива. Потому как новый воеводский меч, лежащий на её коленях, означал куда более важную вещь — признание Елисея.

Елисей Иванович Глинский учил юнку Огняну Решетовскую с двенадцати лет. Он всегда ставил ей задачи выше, нежели она могла преодолеть, и Огняна привыкла, что Елисей Иванович всегда был сильнее, умнее, искушённее. Дотянуться до него было невозможно по определению. У плеча его стать, если позволит, — да. С ним быть — да. Быть ему ровней — едва ли.

И дело было даже не в том, что Глинский княжеского рода — его происхождение если и стояло между ними, тот лишь в сомнениях Огни, которым перед венцами места уже не осталось. Душегубы к праву рождения равнодушны: и княжич будет подчиняться сыну простого ведьмака, когда тот над ним воеводит. Только слава твоя решает, как тебя братство душегубское принимает. Верность, отвага, честность, сила и смекалка для них важнее сотен твоих предков. У Огняны всего этого было вдоволь, но ей все казалось, что Елисей того не замечал. А когда и замечал, то внимания на то не обращал.

Но воеводский меч слева от неё ловил отблески лилового пламени, и этот меч дал ей Елисей. Она шла с ним к венцам равной. Стало быть, видел. Стало быть — всё о ней знал. Быть может, это ей, Огняне, дочери презираемых родителей, доблесть воинская была важна как воздух. Елисей же и вправду любил ее и в славе, и в бесчестии, и в кольчуге, и в джинсах, и правую, и виноватую.

Василиса развела руки в стороны, и на каждой осталось по два лиловых огня, чуть поменьше первого. Она повернула ладони, будто воду выливая, и огоньки послушно стекли на землю напротив душегубов, на земле сырой в красивое пламя собрались каждый, запылали-заискрились. Елисей с Огняной на рушник одной ногой стали, одно колено преклонили, головы подняли. Василиса наклонилась, с рушника взяла первый венец, тот, что толще был.

— Венцом счастливых предков твоих венчаю тебя, Елисей, Огняне мужем верным и праведным. На благо, на свет и правду.

Золотой венец опустился на светлые волосы княжича, и Елисей не удержался — чуть повернул голову на серьёзную, взволнованную Огняну. И улыбкой озарился, когда оказалось, что она тоже на него смотрит вопреки обычаю, светло смотрит.

— Венцом счастливых княжон Глинских венчаю тебя, Огняна, Елисею женою верной и праведной. На благо, на свет и правду.

Пришла пора Огняны ловить взгляд Елисея — счастливый, торжествующий. Тяжёлый венец на косы душегубские лег, холодным металлом лба её коснулся, волной прохладно-нежной до самого сердца омыл. Видать, и вправду были счастливы с мужьями княжны Глинские, что венцом тем её благословили. Благословили и в род приняли.

Решетовская, отныне — Глинская, как полагалось, глаза на огонь перевела, а улыбку сдержать уже не сумела. Вслед за взмахнувшей рукой Василисы поднялась, кольцо серебряное, в горне выкованное, в ручье остуженное, из рук её приняла, на палец надела, ладонь ту к сердцу прижала и поклонилась. Подумала — у нее в жизни колец не было. Только сердоликовое, то, что для стрельбы из лука предназначалось, пальцы беречь. Но то ведь не в счёт, правда? Не украшение ведь. Это первое. Первое!

— По кругу Солнце вечно ходит, по кругу вечно тебе, Огняна, Елисеевой быть, — сказала Василиса.

Она и так Елисеева, почти девять лет как Елисеева. С того дня, как конь его перед ней стал, копытами землю ударив, как княжич светлый перед ней спешился, за руку злонамеренную ухватил и руку ту более не отпускал.

Василиса другой рукой велела Елисею подняться. Второе кольцо ему передала, и Елисей его надел и руку к груди прижал, кланяясь. Полгода назад ещё знал княжич — никогда обручальное кольцо на палец его надето не будет, потому как умерла та одна, с которой он мог и хотел быть. Теперь же серебро холодное на руке, а Огняна рядом: в глазах — звёзды, в улыбке — обещание.

— По кругу Солнце вечно ходит, по кругу вечно тебе, Елисей, Огняниным быть.

Елисей глаза прикрыл: вечность — она разная по длине случается. Знать бы сейчас уже, какая именно им с Огняной достанется. Хорошо бы, не вдали от неё смерть через два дня принять, хорошо бы эту девицу, годами и кровью завоеванную, долгие годы рядом видеть, до смерти нескорой. Хорошо бы.

Два лиловых огонька, очертив новобрачных, по рушнику, ни следа не оставив, покатились, остановились, воедино слились, полыхнули едва ли не в пояс высотой. Тот костёр предстояло Огняне с Елисеем перепрыгнуть, и впервые за весь обряд душегубку разобрал страх. А как она, волшбы лишённая, не сможет? А как, неловкая, венец уронит? Что же ей потом, весь век с Елисеем без счастья прожить?

Но горячая ладонь сжала её руку, и Огня пошла следом за своим мужем, как прежде шла за наставником — ничего не смея страшиться. Будто его волшба перетекала в неё из мужской руки, и грела, и вела, и силу давала.

Шаг — толчок — прыжок. Пальцы до боли сжать, но не выпустить друг друга. Языки огня лиловые, мягкие, обжигают так, что света белого не видишь, и два выхода у тебя — разжать ладонь и увернуться от огня, али держать сплетение рук и найти в том своё спасение. Они — оба — выбрали второе. Не сомневаясь, не дрогнув ни единой жилой в намертво спаянных руках.

Лиловое пламя растеклось по земле, к сапогам душегубским подкатилось, не обжигая, ноги обхватило, станы, руки сплетённые, головы гордые — и не растаяло, а будто вобралось в новобрачных, благословляя. Обряд завершился.

Только сейчас Огняна посмела улыбнуться в полную силу, засмеяться громко и свободно, да к Елисею на шею броситься.

— Я люблю тебя, — выдохнула она со счастливым смехом. — Ты слышишь меня? Я люблю тебя, Елисей!

Он слышал. Дышал через какую-то внезапную боль в груди, к себе душегубку свою прижимал и слова сказать не мог. Он не ждал уже от неё этих слов — ему довольно было и того, что она согласилась, и с ним к венцам пошла, и что пламя лиловое напротив её колена горело ничуть не слабее того, что было напротив него. Но это же Огняна, дикая, как лесная мавка, она никогда бы, она ни за что бы. Но чёрные глаза полыхали ему всем восторгом и любовью всех миров на свете, и тонкие губы без конца твердили — люблю, люблю, люблю.

Василиса сняла алую волхвовскую накидку, в воздухе растворила. Волосы в косу одним движением ладони сплела. К новобрачным подошла.

— Светлого пути вам, дети, — улыбнулась тепло. — Я благословляю вас.

Елисей с Огняной, с трудом друг от друга оторвавшись, головы в благодарности склонили.

— Я провожу вас, — сказал Елисей, но Василиса, с укором на ведьмака поглядев, головой покачала.

— Не беспокойся о том.

И ушла, на прощание сжав ладонь Огняны, что ведьма безотчётно к ней протянула.

— У нас есть ещё немного времени, — проговорил Елисей, убирая волосы с лица Огняны и целуя её в висок. — Чего ты хочешь?

— Чтобы ты живым вернулся, — ответила она вдруг, — и больше ничего.

— Вернусь, — очень серьёзно пообещал Елисей.

Они вернули мечи в ножны, венцы в рушник завязали, на заднее сидение машины положили, и долго, истово целовались, прежде чем самим сесть внутрь. Так никуда и не поехали, и всё короткое время, что у них оставалось, просидели без света, то целуясь, то разговаривая, то смеясь, то перешёптываясь. Елисей, конечно же, обещал вернуться, но оба понимали: может статься, эти полчаса — последние в их жизни.